Айсберг

Две недели. Четырнадцать дней, триста тридцать шесть часов. Время тянулось медленно, как патока в зимний холод, и каждый день был похож на предыдущий: утро, лекарства, перевязки, бульон, который Винсент заливал в Аластора чуть ли не насильно, и долгие, бесконечные часы на диване или в кровати. Аластор ненавидел это состояние. Ненавидел быть слабым. Ненавидел, когда Винсент смотрел на него с этой дурацкой заботой, от которой хотелось то ли рыдать, то ли убивать. Ненавидел, что не может встать и сделать хотя бы шаг без того, чтобы комната не поплыла перед глазами. Врача, конечно, не вызывали. Это было бы слишком рискованно. Винсент справлялся сам, он промывал раны, менял бинты, следил, чтобы не началось воспаление. И, воистину, у него неплохо получалось. Хотя Аластор никогда бы не признал этого вслух. В первую неделю температура подскочила до тридцати девяти. Аластор бредил, метался по кровати, молвил что-то бессвязное. Винсент не спал ночами, сидя рядом, прикладывая холодные компрессы ко лбу и молясь всем богам, которых не знал, чтобы этот проклятый радиоведущий не отправился к праотцам. - Ты не имеешь права умирать,  -  шептал он в темноту, когда Аластор затихал на минуту.  -   Ты сука слишком много мне должен, слышишь? Ты должен мне. Я твою задницу столько раз спасал... Аластор, конечно, не слышал, ну или делал вид. Второе было вероятнее. На десятый день температура спала, и Ал открыл глаза ясным, осмысленным взглядом. Первое, что он увидел, был Винсент, спящий в кресле рядом, с газетой на коленях и кружкой остывшего кофе в руке. Вид у него был уставший, помятый, с темными кругами под глазами, и Аластор почему-то подумал:  «Надо же, заботится. Сентиментальный идиот». - Подъем, мать Тереза,  -  прохрипел он, и его голос прозвучал как скрежет ржавого металла.  -  Ты тут, смотрю, расселся, как король. Винсент подскочил, чуть не выронив кружку. - А.. Ты... Ты очухался? - Я не очухивался, я спал. Есть разница. - Бля, да ты три дня в бреду лежал!  -  Винсент навис над ним, вглядываясь в лицо.  -  Я думал, ты уже совсем коньки отбросил. - Не дождешься. Это было первое нормальное их общение за полторы недели. И оно было почти таким же, как раньше. Почти. *** Пока в доме на окраине Нового Орлеана царила вынужденная тишина, в полицейском участке кипели страсти. Кабинет начальника превратился в штаб по расследованию серии убийств, которые за последние два месяца потрясли город. Стены были увешаны фотографиями, картами, схемами. Нити тянулись от одного имени к другому, переплетались, обрывались и снова возникали. Питер Кингстаун сидел за своим столом уже третий час подряд, не отрывая взгляда от папки с материалами дела. Его лицо, обычно грубое и надменное, сейчас было напряженным, почти одержимым. Он чувствовал это нутром, чуял, как охотничья собака, что разгадка где-то рядом, совсем близко. Нужно только ухватиться за нить, которая не оборвется. - Кингстаун,  -  Глория Кастри вошла в кабинет без стука, что было на нее не похоже. Ее глаза, обычно спокойные и внимательные, сейчас горели тревогой.  -  У нас новые данные. - Какие?  -  Питер даже не поднял головы. - По делу Луккезе. Нашли машину на дне реки. Внутри останки Френсиса Луккезе. Пулевое ранение в голову. Питер наконец поднял взгляд. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. - И баллистика? - Пуля из револьвера тридцать восьмого калибра.  -  Глория запнулась.  -  Такой же, из которого был убит Карло Луккезе. - И Уилл Харрис,  -  добавил Питер.  -   Не забывай про Харриса. Его тоже застрелили. Только из другого оружия, но это ничего не значит. Убийца мог сменить ствол. - Думаешь, это один человек? - Я уже давно перестал думать, Глория. Я знаю.  -  Питер встал из-за стола и подошел к карте, на которой красными булавками были отмечены места убийств.  -  Семь лет. Семь лет этот ублюдок убивает, и никто не может его поймать. А теперь, за два месяца, умирают люди, которые так или иначе были связаны с одним человеком. Он повернулся к ней, и в его взгляде читалась железная уверенность. - Аластор Харфелт. Он в центре всего этого. Карло Луккезе? Конфликт из-за Френсиса. Уилл Харрис? Тот пытался сдать его в участок. Френсис Луккезе? Он работал с Алостором и все время пытался занять его место. И теперь его находят на дне реки. - Но у нас нет доказательств,  -  тихо сказала Глория. - Будут.  -  Питер сжал кулаки.  -  Я их найду. В дверь постучали, и вошел Дэниел, молодой, с вечно растрепанными волосами и блокнотом в руках. - Простите, что отвлекаю. Но тут такое дело... Я проверил кое-что по просьбе Глории. Он замялся, переглянулся с ней, и Питер нахмурился. - Что ты там проверял? - Аластора Харфелта. Его прошлое.  -  Дэниел открыл блокнот.  -  Он родился в Новом Орлеане, мать темнокожая, отец метис. Его не признали. Воспитывала мать одна. Она умерла, когда ему было восемнадцать. Обстоятельства смерти...  -  Он запнулся.  -  Сказано, что ограбление. Но дело закрыли быстро, слишком быстро. И никого не нашли. - И ты думаешь... - Я ничего не думаю.  -  Дэниел пожал плечами.  -  Но это странно, согласитесь. А еще, я нашел старого знакомого семьи Харфелтов. Женщина, которая знала его мать. Она живет в городе, на окраине. Говорят, она гадалка, но раньше была медсестрой. Глория и Питер переглянулись. - Имя?  -  спросил Кингстаун. - Мама Эжени. Так все ее зовут. Питер задумался на мгновение, потом покачал головой. - Пока не трогайте. Нам нужны железобетонные доказательства. Следите за Харфелтом. Как только он появится на улице, сразу докладывайте. Он посмотрел на карту, на красные булавки, и тихо добавил: - Он не сможет прятаться вечно..  *** На пятнадцатый день Аластор проснулся с четким ощущением: «Хватит». Хватит лежать. Хватит чувствовать себя развалиной. Хватит смотреть на эти проклятые стены, которые начали вызывать тошноту. Он сел на кровати и, проигнорировав боль в ребрах, спустил ноги на пол. Пол был холодным, и это приятно отрезвило. Он постоял минуту, привыкая к вертикальному положению, потом, опираясь на трость - Винсент принес ее вчера, молча положив у кровати, - сделал первый шаг. Второй. Третий. Нога болела, но не так сильно, как раньше. Раны затянулись, синяки побледнели, и даже лицо, он мельком глянул в зеркало в коридоре, благо уже не выглядело как у мертвеца. Оставались темные круги под глазами да несколько еще желтоватых пятен на скулах, но это было не страшно. Он дошел до кухни, где Винсент возился с кофеваркой. Журналист обернулся на звук шагов и замер с кофейником в руке. - Ты… Что ты делаешь? - Встал.  -  Аластор опустился на стул, тяжело дыша.  -  Надоело быть лежачим овощем. - Тебе нужно еще хотя бы... - Винсент,  -  перебил его Ал, и в его голосе прозвучала усталая насмешка.  -   Еще слово про постельный режим, и я пристрелю тебя этим кофейником. Винсент вздохнул, поставил кофейник на стол и налил две кружки. - Ты невыносим, знаешь? - Знаю.  -  Аластор взял кружку, с наслаждением вдохнул аромат.  -  Но ты меня терпишь. - Потому что у меня выбора нет. Они пили кофе в тишине. Утреннее солнце пробивалось сквозь занавески, и в доме было тепло и почти уютно. Почти. Потому что тишина эта была напряженной, натянутой, как струна. Аластор первым нарушил молчание. - Мне нужно кое-куда сходить сегодня. Винсент насторожился. - Куда? - К одной женщине. Мама Эжени. Та самая, к которой ты ходил. - Зачем? - Надо.  -  Ал допил кофе и поставил кружку. Винсент хотел возразить, сказать, что он слишком слаб, чтобы куда-то идти, что опасно, что неизвестно, кто за ними следит. Но он посмотрел в глаза Аластора - спокойные, твердые, с тем самым огнем, который всегда пугал и притягивал одновременно, и понял, что спорить бесполезно. - Ладно, но будь осторожен. - Я всегда осторожен. - Ты - никогда. Аластор усмехнулся и, опираясь на трость, поднялся. - Тогда сегодня будет первый раз. *** Улица встретила его шумом и запахами. Новый Орлеан жил своей обычной жизнью: крики торговцев, цокот копыт по мостовой, смех детей, играющих в лужах после ночного дождя. Аластор шел медленно, прихрамывая, но стараясь держаться прямо. Трость помогала, но каждый шаг все еще отдавался болью.  « Как, интересно Винсент, после ранения в бедро не встал ещё на костыли.. На нем раны заживают, как на псине? »  -  Невзначай подумал метис. Он свернул в переулок, потом еще раз, и вот уже перед ним стоял маленький домик, спрятанный за густыми кустами жасмина. Дом мамы Эжени. Брюнет только хотел постучаться , как вдруг, почувствовал что-то инородное у себя в волосах. Он запустил пальцы в кудрявые пряди и достал два лепестка розы. « Розы? Откуда здесь розы?»  -  Подумал он, быстро осмотревшись вокруг. Не увидев ничего странного, он быстро позабыл об этих лепестках Аластор постучал. Дверь открылась почти сразу, будто его ждали. - Входи, дитя,  -  раздался голос из полумрака.  -  Я знала, что ты придешь. Внутри пахло травами, ладаном и чем-то сладким, неуловимым. Мама Эжени сидела в кресле у окна, и солнечный свет падал на ее морщинистое лицо, делая его похожим на старую карту. - Садись-садись,  -  она кивнула на стул напротив.  -   Не бойся. Здесь тебе ничего не угрожает. - Я и не боюсь,  -  ответил Ал, садясь. - А стоило бы.  -  В ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.  -  Ты должен бояться. Слишком уж много ты натворил, чтобы не бояться. Аластор напрягся, но промолчал. - Я пришел спросить...  -  начал он. - Знаю, зачем.  -  Она перебила его, и в ее голосе прозвучала древняя, усталая мудрость.  -  Женщина. Она приходит к тебе во снах, а иногда и наяву. С ножом в груди. Похожа на твою мать, но не она. Так?  Аластор замер. - Откуда вы... - Я вижу больше, чем вы, слепцы.  -   Эжени покачала головой.  -  Эта женщина не призрак и не галлюцинация. Она сама правда. Та самая, которую ты давным давно спрятал глубоко в себе. Правда о том, что случилось с твоей матерью. - Мою мать убили при ограблении,  -   жестко сказал Ал.  -  Я знаю это. - Знаешь ли?  -  Она прищурилась.  -   Или тебе так сказали? Ты помнишь тот день? Помнишь, что было на самом деле? Аластор попытался вспомнить, но память отказывалась выдавать картинку. Только обрывки: крик, темнота, запах крови. И холодные руки матери, которые он держал в своих. - Я не...  -   Он запнулся. - Не помнишь. А ты и не хочешь вспоминать,  -  закончила за него Эжени.  -   Потому что боишься того, что узнаешь. Но правда всегда найдет путь наружу, сынок. И чем дольше ты прячешь ее, тем больнее будет удар. Она замолчала на минуту, потом заговорила снова: - Тебе нужно в церковь. - В церковь?  -  Аластор усмехнулся.  -  Я не верю в Бога. - Неважно. Важно то, что он верит в тебя.  -  Гадалка вновь покачала головой.  -  Иди в церковь, постой там. Послушай пение. И тогда ты поймешь. Все начнет показывать свою истину. Аластор хотел возразить, но она подняла руку, призывая к молчанию. - Не спорь со старой женщиной. Просто сделай, как я говорю. - Хорошо,  -  неохотно согласился он.  -   Что еще? Эжени посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. - Еще...   -  Бабка сделала паузу и странными жестами поводила руками в воздухе.  -  Кто-то кажись догадывается о твоем секрете. Ох.. И он очень близко к разгадке. Опасность рядом. Ал нахмурился, и в его голове мелькнуло лицо Питера. Кингстаун. Конечно. Кто же еще. - Я понял,  -  сказал он. Она кивнула, потом вдруг спросила: - Сколько лепестков прилетело? Аластор застыл. Откуда она могла знать про лепестки? - Два,  -  ответил он после паузы. Эжени вздохнула, и в этом вздохе было столько горечи, что у Ала похолодело внутри. - Два...  -  повторила она.  -  Значит, осталось тебе недолго. Может, два дня. Может, две недели. Может, два месяца. А может, и два года. Но время твое на исходе, Аластор. Поторопись сделать правильный выбор. В комнате повисла тишина. Аластор сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как холодок ползет по спине. Он всегда знал, что умрет молодым. Всегда чувствовал это нутром. Но услышать такое от человека, который видит то, чего не видят другие. Это было страшно. - Спасибо,  -  выдавил он, поднимаясь.  -  Я пойду. - Иди, дитя. И помни: правда освобождает. Но иногда она же и убивает. Он вышел на улицу, и солнечный свет показался ему слишком ярким, слишком безжалостным. *** Аластор не хотел идти в церковь. Все его естество сопротивлялось, кричало о том, что это не его место, что святые стены не для него, что он осквернит их одним своим присутствием. Но слова Эжени звучали в голове, и он знал: если не пойдет сейчас, то потом не решится никогда. Церковь Святого Людовика стояла в конце улицы, величественная и древняя. Ее каменные стены помнили еще тех, кто строил этот город, и готические шпили уходили в небо, как пальцы, молящие о прощении. Аластор толкнул тяжелую деревянную дверь и вошел внутрь. И сразу же мир перестал существовать. Внутри было по-другому. Совсем по-другому. Прохлада окутала его, как влажное полотенце, и воздух был густым от ладана и воска. Свет проникал сквозь витражи, окрашивая каменный пол в красный, синий, золотой. Это было красиво. Слишком красиво. Слишком чисто. Аластор почувствовал себя чужим. Грязным. Он стоял у входа, не решаясь сделать шаг, и смотрел на людей, которые сидели на скамьях, опустив головы, или стояли у свечей, шепча молитвы. Он не хотел быть здесь. Но он сделал шаг. Потом второй. Прошел к середине зала, остановился у колонны и, опершись на трость, замер. И тут запел хор. Звук возник из ниоткуда, как будто сами стены начали петь. Голоса высокие, чистые,  как ангельские поднимались к сводам, переплетались, расходились, сходились вновь. Они пели на латыни, и Аластор не понимал слов, но это было неважно. Музыка проникала в него, обволакивала, просачивалась сквозь кожу, сквозь ребра, сквозь ту черную пустоту, что жила у него в груди. Голоса были прекрасны. И от этого прекрасного становилось только больнее. Аластор закрыл глаза, и перед его внутренним взором поплыли картинки. Не те, что он хотел увидеть. Не райские кущи и не прощение. Другое. Кровь. Он увидел кровь. Густую, темную, растекающуюся по деревянному полу. Увидел тело, мужчина лет сорока, с перерезанным горлом, глаза открыты и смотрят в потолок. А рядом стоит маленький мальчик с ножом в руке. - Нет,  -  прошептал Аластор, но картинка не исчезла. Другая. Расчлененные останки женщины, аккуратно разложенные в ряд. Каждая часть тела на своем месте, как в анатомическом театре. И снова мальчик, старше, лет тринадцати, стоит над ними и плачет. - Нет, пожалуйста... Огонь. Дом горит, и внутри кто-то кричит. Аластор видит себя, подростка с безумными глазами, который смотрит на пламя и улыбается. Френсис. Его лицо за секунду до выстрела, в глазах удивление и страх. Машина, падающая в воду. Женщина. Та самая, с ножом в груди. Она стоит перед ним, и ее губы шевелятся, но слов не слышно. Только пение хора, которое становится громче, настойчивее, пронзительнее. Голоса певчих достигло крещендо, и в ушах зазвенело. Звон смешивался с музыкой, с криками, с шепотом. Аластору показалось, что он сейчас упадет, что стены смыкаются вокруг него, что воздух стал вязким, как смола. Он не выдержал. Развернувшись, он почти побежал к выходу, забыв про боль, забыв про трость, забыв про все на свете. Дверь распахнулась, и он вывалился наружу, жадно глотая свежий воздух. Солнце ударило в глаза, и на секунду мир потемнел. Аластор обогнул церковь, зашел за угол и, прислонившись к холодной каменной стене, сполз по ней вниз. И тут она появилась снова. Женщина. Стояла в трех шагах от него, и в груди у нее зияла рваная рана, из которой сочилась кровь. Но крови на земле не было. Она пропадала, не долетая до земли. - Чего ты хочешь от меня?!  -   закричал Аластор, и голос его сорвался. Женщина молчала. Только смотрела. В ее глазах не было укора, не было ненависти. Только печаль. Бесконечная, всепрощающая печаль. И Аластора стошнило. Он согнулся пополам, и его вырвало желчью на камни. Тело трясло, как в лихорадке, зубы стучали, и он не мог остановить эту дрожь. Он поднял голову - она исчезла. На ее месте была только стена и мокрая от недавнего дождя земля. Аластор вытер рот тыльной стороной ладони и, опираясь на трость, с трудом поднялся. Ноги не слушались, но он заставил себя идти. Шаг. Еще шаг. Еще. Домой. Нужно добраться домой. *** Винсент был в участке, когда ему вручили конверт. Обычный, белый, с печатью редакции газеты «Вирджиния Кроникл». У него екнуло сердце, он знал, что это письмо не предвещает ничего хорошего. - Мистер Уитмен, вам письмо.  -   Произнёс Дэниел, протягивая конверт. - Спасибо,  -  ответил Винсент, беря его дрожащими пальцами. Он отошел к окну, разорвал конверт и начал читать. «Мистер Уитмен, Прошло почти два месяца с момента вашей командировки в Новый Орлеан. За это время мы не получили от вас ни одной весточки. Ни одного отчета. Ни одного письма. Редакция обеспокоена. Ваша репутация, мистер Уитмен, стремительно падает. Говорят, что вы провалили задание. Говорят, что вы сбежали. Говорят, что вы мертвы. Мы требуем немедленного отчета о ходе расследования. Если в течение недели мы не получим ответа, ваше имя будет вычеркнуто из списка сотрудников. Подумайте о своем будущем, мистер.» Винсент опустил письмо и уставился в окно. За стеклом был Новый Орлеан, такой шумный, грязный, опасный. Город, который он возненавидел и к которому привык. Город, где он нашел то, чего не искал. Он не знал, что делать. Если он вернется в Вирджинию - его репутация будет разрушена. Он не раскрыл дело. Более того, он стал тенью убийцы. Он помогал ему, покрывал его, убивал для него. Если он не вернется - его сочтут пропавшим без вести. Или мертвым. И тогда его имя тоже будет опозорено. Винсент спрятал письмо в карман и вышел из участка. Ноги сами принесли его к дому. *** Винсент метался по гостиной, когда Аластор наконец пришел. Он ходил из угла в угол, хватаясь за голову, что-то бормоча себе под нос. На столе лежало помятое письмо, и Ал сразу понял, что случилось. - Что с тобой?  -  спросил он, прислоняясь к косяку. Голос звучал хрипло, и он надеялся, что Винсент не заметит, как он бледен. - Что со мной?!  -  Винсент резко остановился, повернулся к нему.  -  А вот что! Он схватил письмо, сунул ему в руки. Аластор пробежал глазами по строчкам, и бровь его медленно поползла вверх. - Они хотят, чтобы я вернулся,  -  сказал Винсент.  -   Или написал статью. Или что-то сделал. А я не могу! Я же не могу написать правду, потому что правда - это ты. И я не могу вернуться, потому что... потому что... - Потому что не хочешь меня бросать?  -   закончил за него Ал. Винсент посмотрел на него. В его глазах была боль. Не гнев, не раздражение, а именно боль. - Да,  -  сказал он тихо. Аластор подошёл к нему, взял за плечи. - Не переживай. Мы что-нибудь придумаем. - Ты так говоришь,  -  Винсент покачал головой.  -  А сам-то веришь в это? Ал промолчал. Он хотел сказать ему про Эжени. Про лепестки. Про то, что ему осталось два дня, две недели, два месяца или два года. Но слова застряли в горле. Не время. Не сейчас. - Убей их.  -  Сказал он вместо этого. Винсент замер. - Что? - Питера, Глорию, Дэниела,  -  голос Ала был твёрдым, хотя внутри всё дрожало.  -   Они уже близко. Глория сомневается, но она умная, она сложит два и два. Питер одержим. Дэниел хороший коп, он по-любому найдёт зацепку. Если мы не уберём их сейчас, то проиграем. - Ты с ума сошёл?  -  Винсент отшатнулся.  -  Убить троих полицейских? Ты понимаешь, что это значит? Нас будут искать по всему штату! Нас повесят, если поймают! - Не поймают,  -  Ал шагнул к нему.  -  Мы умные. Мы осторожные. Мы сделаем так, что это будет выглядеть как несчастный случай. Или как работа конкурентов. У нас есть связи, Винс. У нас есть деньги. У нас есть... - Нет!  -  Винсент повысил голос.  -  Я не собираюсь никого убивать! Мы и так в полной пизде! Что ты, что я! Слишком много смертей, слишком много проблем, заговоров, всего вокруг! Ты хоть понимаешь, что я чувствую? Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что нас поймают. Я каждую ночь вижу во сне трупы. Я не могу больше, Аластор! Ал смотрел на него. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, шагнул вперёд, взял лицо Винсента в ладони и поцеловал. Лёгко. Почти невесомо. Как будто лепесток розы коснулся губ. Винсент замер. Его дыхание сбилось. - Пожалуйста,  -  прошептал Ал, отстраняясь на сантиметр. Его голос был мягким, почти лилейным. Он смотрел на Винсента снизу вверх, и в его карих глазах было что-то, от чего сердце Уитмена пропустило удар.  -   Пожалуйста, Винс. Сделай это для меня. Для нас. - Ты...  -  Винсент сглотнул.  -  Ты нечестно играешь. - Я никогда не играю честно,  -  Ал поцеловал его снова - в уголок губ, в щёку, в подбородок. Лёгкие, быстрые поцелуи, от которых у Винсента подкашивались колени.  -  Ты же знаешь.. - Я не могу,  -  выдавил Уитмен, но голос его дрожал. - Можешь,  -  Ал провёл пальцами по его щеке, по шраму, который так хорошо изучил за эти месяцы.  -  Ты сильный. Ты умный. Ты уже делал это ради меня. Сделаешь ещё раз. - Это другое,  -  Винсент закрыл глаза.  -  Френсис, Уилл, они хотели тебя убить. А эти... Они просто делают свою работу. - Их работа - это уничтожить меня,  -  Ал взял его за руку, переплёл пальцы.  -  А если уничтожат меня, то уничтожат и тебя. Ты слишком много знаешь, Винсент. Ты - часть этого. Ты мой сообщник. Мой...  -  он споткнулся, но потом всё же сказал.  -   Мой. Винсент открыл глаза. В них была борьба, целая вселенная борьбы. Желание сохранить остатки совести против желания сохранить его. И он проигрывал. Он знал, что проигрывает. Потому что когда Аластор смотрел на него так, с этой смесью нежности и твёрдости, с этой уверенностью, что он получит своё, устоять было невозможно. - Ты манипулируешь мной.. И уже не в первый раз.  -  прошептал Винсент. - А ты ведёшься. И уже не в первый раз. Долгая пауза. - Хорошо,  -  сказал Винсент, и голос его был мёртвым, пустым.  -  Хорошо. Я сделаю это. Аластор улыбнулся той улыбкой, от которой у Винсента всегда сводило живот. - Я знал, что ты согласишься. - Ты не знал,  -  Винсент покачал головой.  - Ты просто надеялся. И использовал меня. - Разве это не одно и то же? Винсент не ответил. Он выдернул свою руку из пальцев Ала, отошёл к окну и долго смотрел на улицу. - Когда?  -  спросил он. - Скоро,  -  Ал подошёл к нему сзади, положил подбородок на плечо.  -  Я скажу когда. А пока... Нам нужно быть осторожными. Они уже на грани. Одна ошибка - и мы проиграли. - Ты думаешь только о себе,  -  горько сказал Винсент. - Не правда.  -  Аластор закрыл глаза.  -  Я думаю о нас. Они стояли так долго - молча, неподвижно, как два изваяния. Солнце за окном клонилось к закату, и в гостиной становилось темно. Где-то за стеной тикали часы, отсчитывая время, которого у них оставалось всё меньше. Винсент думал о том, во что он превратился. Из лучшего журналиста Вирджинии - в тень убийцы, сообщника серийного маньяка, человека, который ради любви готов переступить через всё, чему его учили. Аластор думал о церкви. О пении. О женщине с ножом в груди, которая смотрела на него с такой любовью, что сердце разрывалось. И о том, что он, кажется, начинает понимать, кто она такая. И что это понимание может его уничтожить. Но он отогнал эту мысль. Не сейчас. Пока не сейчас. Осталось время. Два дня, две недели, два месяца или два года. И он должен успеть.