Intensive Care

      — Твоё лицо очень красное, — нахмурилась Кэмерон.       — Наверное, из-за вчерашней оргии, — ответил Чейз. Но его слова не вызвали ни у кого улыбки, поэтому он добавил: — Серьёзно, я чувствую себя нормально.       Чейз только что вернулся в свою палату, где они сейчас собрались, чтобы продолжить работу. Форман ещё не пришёл — он был единственным из них, кто настоял на том, чтобы сначала принять душ.       Хаус подошёл ближе и внимательно осмотрел Чейза, заметив его румяные щёки. Тыльной стороной ладони он коснулся лба Чейза:       — У тебя поднялась температура. Тебе нельзя участвовать в дифференциальной диагностике, молодой человек.       Чейз выглядел расстроенным:       — Но я чувствую себя хорошо. Всё явно не так плохо.       — Ты переутомился, — виновато сказала Кэмерон. — Нам следовало дать тебе отдохнуть.       Форман вошел как раз когда Кэмерон и Хаус уже собирались уходить.       — Я заглянул к пациенту в палату. У нас новый симптом.       — Расскажешь наверху. Мы возвращаемся в офис. Чейзу нездоровится, — сказала Кэмерон, бросив быстрый взгляд на Чейза — тот изо всех сил изображал брошенного щенка.       — Вообще-то… — пробормотал Чейз.       — И ещё он раздражает, — добавил Хаус. — Говорит, что всё нормально, хотя очевидно, что это не так. Лучше просто игнорируйте его протесты. Идите, вы двое. Пора работать. ***       — У него отекли ноги, — сообщил Форман по пути от палаты к кабинету.       — Отекли? Насколько сильно? — спросила Кэмерон, пытаясь на ходу собрать свои волосы в небрежный пучок.       — Почти в два раза больше нормы, ниже щиколоток.       — Значит, проблема может быть не только в почках, но и в сердце, и в печени, — подытожил Хаус, когда они вошли в лифт. — Или он просто переусердствовал с ходьбой до туалета и обратно.       — Отёк указывает на прогрессирующее повреждение почек, — сказал Форман. — Сердце и печень мы исключить не можем, но сначала нужно начать лечение почек.       Кэмерон добавила:       — Отёк стопы может означать, что он входит в острую фазу.       Хаус кивнул:       — Сделайте анализ на скорость клубочковой фильтрации, определите стадию. Дайте ему ингибитор АПФ для давления и диуретики от отёка. Переведите на почечную диету. И сделайте КТ брюшной полости с контрастом — посмотрим, что там в толстой кишке.       Двери лифта открылись, и они вышли, расходясь в разные стороны: Форман пошёл готовить КТ, Кэмерон — взять кровь на анализы и назначить новые лекарства и диету. Хаус вернулся в офис, чтобы подумать в одиночестве. ***       Спустя несколько часов, когда Чейза уже давно оставили в покое, Хаус вошёл в палату и застал того сидящим в мрачной задумчивости, с отсутствующим взглядом, уставленным в никуда. Похоже, Чейз либо предавался жалости к себе, либо злился на Хауса за запрет участвовать в диагностике. Так или иначе, на вошедшего он даже не посмотрел. Вид у него по-прежнему был лихорадочный — возможно, всему виной температура. Хаус решил, что пора вывести его из этого состояния и наконец разобраться, что к чему.       — Я прячусь от Кадди. Подумал, что проверить тебя — хороший предлог, — объявил Хаус, подтаскивая стул к кровати и садясь. — Давай сделаем это правдоподобно. Ты расскажешь, что с тобой, а я сделаю то, что положено доктору — дам лекарство, чтобы тебе стало легче.       Чейз не ответил, только опустил взгляд на свои руки, сжатые на коленях, и всем телом излучал напряжение: челюсть сжата, брови нахмурены. Хаус знал его достаточно, чтобы распознавать подобные сигналы. Что-то определённо было не так.       — Что с тобой происходит? — нахмурился Хаус, почувствовав укол беспокойства.       — Мне нужно с тобой поговорить, — тихо сказал Чейз, всё ещё не поднимая глаз.       Хаус подвинул стул ближе к кровати:       — Хорошо. Говори.       Чейз наконец посмотрел на него. Глубоко вздохнул и твёрдо произнёс:       — Это должно прекратиться. Ты должен перестать пытаться меня диагностировать.       Хаус с любопытством посмотрел на него, пытаясь понять, откуда взялись подобные мысли, и нашёл только одно разумное объяснение.       — Ты бы сказал так только в одном случае — если уже знаешь, что с тобой.       — Я знаю. Это пневмония.       Хаус раздражённо вздохнул:       — Мы это уже обсуждали. Да, у тебя пневмония. Но это не единственная проблема. Это симптом, а не причина.       — Просто… замолчи и послушай, Хаус. Я не рассказал вам всего. Мне хуже, и… — Чейз замялся, явно борясь с собой, и, наконец, сказал: — Ты был прав. Насчёт асфиксии.       Хаус молча смотрел на него, позволяя словам повиснуть в тишине. Чейз, не выдержав паузы, продолжил:       — У меня есть… друг, наверное, в Австралии. Перед семинарией у меня был период, когда я делал кучу глупостей. Дома было много всего, я вёл себя паршиво. Мы с ним вместе ходили по барам, и… — Он остановился, подбирая слова, и в итоге просто сказал: — Это были нездоровые отношения.       Снова повисла долгая тишина. Чейз опустил взгляд на руки и начал нервно теребить катетер.       — В этот раз, когда я вернулся домой — родители умерли, пришлось продавать дом… Думаю, это всколыхнуло что-то. Я был в ужасном состоянии, и однажды вечером… позвонил этому другу.       Хаус наконец заговорил:       — Ты сказал нам, что не встречался ни с кем, кроме адвоката и мачехи.       — Я соврал, — прямо сказал Чейз. — Если бы я рассказал, вы бы начали расспрашивать или, не дай бог, звонить ему. Я не хотел этого.       — Ладно, — нетерпеливо сказал Хаус. — Говори прямо, что случилось.       — Ничего особенного, — пожал плечами Чейз. — Я не остановил его, когда надо было, и потерял сознание. Даже не подумал, что возможно меня вырвало, пока ты не пришёл в палату и не сказал, что у меня может быть аспирационная пневмония. Тогда я позвонил другу и спросил.       — Какой заботливый у тебя друг, — язвительно заметил Хаус.       — Я не горжусь этим, разумеется. Я не хотел вам ничего рассказывать. Но… — Чейз замялся. — Есть ещё кое-что.       Хаус подался вперёд:       — Говори.       Чейз снова опустил взгляд:       — Я принял кое-что. Амилнитрит…       — Ты принимал наркотики? — теперь Хаус встревожился по-настоящему.       — …и кокаин.       Хаус сильно сжал переносицу:       — Боже, Чейз!       — Я знаю, это ужасно, я больше никогда так не сделаю; я давно ничего подобного не употреблял — перестал даже до того, как устроился сюда, — протестовал Чейз, почти умоляя. — Я принял только один раз, пока был дома. Я не думал, что это важно.       — Не думал, что важно? — с отвращением повторил Хаус. — Ты насколько тупой?       Пока Хаус пытался переварить услышанное, в голове всплыла мысль.       — В день, когда я тебя госпитализировал, Кэмерон проверила тебя на мононуклеоз и спросила, был ли у тебя физический контакт с кем-то. Ты сказал, что нет. Ты всё это время нам врал?       Чейз неохотно ответил:       — Технически я не врал… Форман прямо спросил, делился ли я слюной с кем-то — а я не делился; поцелуев не было.       Хаусу это показалось ещё хуже:       — Значит, это ложь путём умалчивания. Или ты ещё и пальцы за спиной скрестил?       Чейз покачал головой:       — Я знал, что у меня не мононуклеоз, я им болел, и знал, что это не оно. Если бы анализ был положительный, я бы сказал правду — но он же оказался отрицательным.       — Я тебя прямым текстом спрашивал, душили ли тебя, — бросил Хаус.       — Ты спрашивал, нравится ли мне, когда меня душат, — поправил Чейз. — А мне не нравится. Ну… не то чтобы.       — То есть ты просто позволил себя придушить — что, из вежливости?       — Не то чтобы мне было противно, но и не то чтобы я этого хотел... Я просто… не сопротивлялся.       — Ты звучишь как человек в тяжёлой депрессии, — серьёзно сказал Хаус.       — Нет.       Хаус потёр лицо рукой, всё ещё пытаясь осмыслить бомбу, которую Чейз только что сбросил:       — Как часто ты позволяешь делать такие вещи с собой?       — Не часто. У меня нет суицидальных наклонностей, если ты об этом.       — Что ещё ты скрыл? Хотя зачем я спрашиваю — ты и сейчас соврёшь.       — Если бы я считал это важным, я бы рассказал.       Хаус недоверчиво уставился на него:       — То есть ты не подумал, что про секс под наркотиками и с асфиксией стоит сказать врачам? Да брось, Чейз. Ты слишком умён, чтобы быть настолько тупым.       — У моего друга нет ИППП — я уточнил по телефону. И любая реакция от наркотиков должна была вывестись из организма за несколько дней до твоего анализа крови. Я правда не думал, что это так важно.       — Чушь. Ты просто пытаешься прикрыть свою задницу, как и всегда.       Глаза Чейза вспыхнули от внезапного гнева:       — Ты не понимаешь, Хаус. Может, тебе плевать, что подумают люди, но я не такой. Я знаю: если расскажу правду, вы все будете смотреть на меня по-другому. Кэмерон, Форман, все. Для меня это не как для других пациентов. Если Кадди узнает про наркотики, она меня уволит. Это моя карьера, моя работа. Это слишком важно.       — Важнее твоей жизни? — резко спросил Хаус. — Люди до сих пор умирают от пневмонии. Молодые, здоровые. Ты предпочитаешь рискнуть жизнью, лишь бы не потерять работу?       Чейз не ответил, просто сидел, кипя от злости и, кажется, сдерживая слёзы. Хаус тяжело и раздражённо вздохнул:       — Ты правда думаешь, что Кадди не умеет смотреть на некоторые вещи сквозь пальцы? Она же это в искусство превратила.       — Это с тобой. Я не ты, Хаус, — огрызнулся Чейз. — У меня нет второго шанса, или третьего, или десятого. Меня уволят без рекомендации. Так что если ты думаешь, что я действую не в своих интересах, сначала поставь себя на моё место.       — Кадди не уволит тебя без моего согласия. Ты мой сотрудник, и если кто тебя и уволит, то только я.       Он увидел, как Чейз сглотнул ком в горле, выглядя неуверенно. Несмотря на его безобидный вид, Хаус напомнил себе: Чейз далеко не невинен. Иногда он забывал, каким хитрым ублюдком Чейз становится в режиме самосохранения — даже на предательство он способен ради защиты своей должности; история с Воглером тому доказательство. Поразительно, что он обманывал их так долго, не вызвав подозрений у Хауса.       Но Хаус понял, что злится не на ложь Чейза. Его злило то, что Чейз сознательно подверг себя опасности — просто так, без видимой причины, кроме саморазрушения.       — Ты только что рассказал, что позволил душить себя до потери сознания, чуть не утонул в собственной рвоте, перед этим нанюхавшись сильных наркотиков, и поэтому у тебя пневмония, — медленно произнес Хаус — Есть ещё что вывалить, прежде чем я переведу тебя в психушку?       — Мне жаль, — тихо сказал Чейз.       — И должно быть, — холодно ответил Хаус. — Я обязан тебя уволить за то, что ты испортил дело.       Чейз немного помедлил и спросил:       — Ты расскажешь Кадди?       — Ещё не решил, — честно ответил Хаус.       Чейз выглядел смирившимся с судьбой. После долгой паузы сказал:       — Значит, на этом всё. По крайней мере, теперь у тебя есть диагноз.       Хаус хмыкнул:       — Нет, у меня его нет, твой рассказ ничего не меняет.       — Как ты можешь так говорить? — недоверчиво спросил Чейз. — Вдыхание желудочного содержимого вызывает инфекцию, переходящую в химическую пневмонию. Амилнитрит и кокаин снижают лейкоциты и подавляют иммунитет. Чего ещё тебе нужно?       — У тебя не химическая пневмония, — презрительно сказал Хаус. — Я смотрел твои рентгены: и если бы была, я бы увидел инфильтрат в нижней доле правого лёгкого и сразу поставил диагноз. Да ты и сам знаешь это. И знаешь, что она обычно развивается в течение нескольких часов после аспирации. А если бы не откачали лёгкие, ты бы уже умер или кашлял кровью.       — Возможно, произошла микроаспирация, спровоцировавшая инфекцию с медленным развитием, — возразил Чейз.       — Возможно, но крайне маловероятно, учитывая другие симптомы. Что до наркотиков: амилнитрит выводится за четыре дня. Он не может повлиять на лейкоциты сейчас, если только ты не нашёл способ кайфовать в больничной койке. А если бы проблема была в кокаине, мы бы увидели нейтропению в анализах — и ты это тоже знаешь.       — Значит, ты думаешь, что падение лейкоцитов после наркотиков — совпадение? — парировал Чейз.       — Не совпадение. Я думаю, что, добив свою и без того паршивую иммунную систему, ты просто стал уязвим к любой инфекции. — Хаус изучил упрямое выражение на лице Чейза: — Но почему ты так упорно цепляешься за мысль, что виноват сам? Видимо, католическая вина давит на совесть.       Чейз выглядел пойманным с поличным, но промолчал. Между ними воцарилась тишина — странно, но не напряжённая. Хаус даже почувствовал облегчение: наконец-то дело сдвинулось.       — Температура снова поднялась до 38,9, — заметил он, глядя на монитор. — Я списываю твоё признание на бред от лихорадки. Завтра скажешь, что не знал, что говоришь, и что ничего из этого не было.       Чейз только обречённо посмотрел на него. Хаус неуклюже похлопал его по плечу.       — Отдыхай. Потом разберусь, что с тобой делать. ***       Чейз ворочался в постели, не находя удобного положения. Хотелось просто уснуть и перестать думать, но он никак не мог успокоиться, а чувствовал себя даже хуже, чем днём. Признание Хаусу, казалось, истощило его силы.       По правде говоря, он с ужасом ждал той поездки в Австралию — почти как приговорённый моряк, которого гонят по доске прямо в воду, кишащую крокодилами. Он знал, что это всколыхнёт старые воспоминания, которые лучше бы оставить под замком, и что продажа дома, где он вырос, заденет что-то внутри него — даже если в итоге и принесёт облегчение. Встреча с Жанетт тоже не радовала: даже спустя столько лет она умудрялась заставить его чувствовать себя чужаком в собственном доме.       Первые ночи он спал в своей детской спальне — всё осталось таким же, как в день отъезда в семинарию, а потом в медицинский. Жанетт хотела сделать из неё швейную, но отец — редкий случай проявления любви к сыну — настоял оставить как есть. И это место играло с его разумом: каждую ночь ему снились кошмары и яркие сны — в основном о родителях, особенно о матери — пока он не перебрался в гостевую.       А потом Джейсон. В тот вечер настроение упало особенно низко после обнаружения бутылок джина, спрятанных матерью в глубине шкафа. Почти машинально Чейз позвонил, не ожидая, что Джейсон ответит или захочет встретиться. Но тот ответил — и вот к чему это привело.       Он сказал Хаусу правду: поначалу он действительно не думал, что его сексуальные похождения и употребление наркотиков как-то связаны с болезнью. Это была всего одна ночь, и он принял совсем немного. Наркотики были огромным «пошли вы» мёртвым родителям, которым было плевать. И Чейз находил горькое удовлетворение в том, что вокруг не осталось никого, кому было бы не всё равно. Очнувшись с рукой Джейсона на горле, он обнаружил, что лежит на подушке, в майке, частично приведённый в порядок и почти протрезвевший. Джейсон предпочёл не упоминать, что он вырвал на себя в бессознательном состоянии — вероятно, чтобы не пугать.       Хаус был прав: Чейз никогда по-настоящему не верил в свои же гипотезы о химической пневмонии и иммуносупрессии от наркотиков. В этой теории было слишком много дыр. Но он заставил себя рассматривать её хотя бы как возможность, чтобы решиться и рассказать Хаусу. Хотя Хаус был прав и в том, что Чейз винил себя: даже если его действия не стали прямой причиной болезни, он, как истинный католик, считал, что наказан за первородный грех.       Признание было таким же унизительным и болезненным, как он и предполагал. Он не чувствовал, что Хаус собирается уволить его — самостоятельно или через Кадди, — хотя тот мог бы, и Чейз не стал бы винить его. Что-то внутри надеялось на сочувствие Хауса или хотя бы на безразличие: если Хаусу не важно, что он делает с собой, возможно, не станет злиться — главное, чтобы диагноз не пострадал.       Чейз замечал, как Хаус иногда странно смотрит на него — с невыразимым чувством, которое никак не получалось расшифровать. Это начинало сводить его с ума: казалось, Хаус заглядывал ему прямо в голову и видел, как ложь накапливается там, образуя тромбы.       Теперь, после разговора, он чувствовал и тревогу, и облегчение одновременно. Но правду нужно было сказать: растущую вину и нечитаемый взгляд Хауса он больше не выдержал бы. Чейз знал, что правда обойдётся дорого — возможно, даже карьерой. Но теперь он хотя бы сбросил с себя эту маску.       Самым тяжёлым оказалось разочарование Хауса — особенно после того, как Чейзу показалось, будто между ними наконец возникло хоть какое-то взаимопонимание. Единственным плюсом всей этой болезни стали странные, почти забавные моменты, которые он начал делить со своим начальником, — тем самым, который последние четыре года казался равнодушным. Визит Хауса в его квартиру удивил его и как будто разрушил невидимую стену между домом и работой — там, где раньше Хаус существовал исключительно как начальник.       Ночные визиты были больше похожи на дружеские беседы: Хаус болтал без умолку, пока Чейз не начинал засыпать под звук его голоса. И теперь Хаус всё чаще касался его: проверял пульс, температуру, иногда просто хлопал по плечу. Даже если большинство прикосновений были обычной необходимостью, Чейз слишком остро осознавал, чьи это были руки. Он знал, как жалок, наслаждаясь этими мгновениями физического контакта и находя в них утешение. По шкале от одного до десяти он, пожалуй, тянул на все двенадцать. Но он держал это в себе — был уверен: Хаус и близко к нему не подошёл бы, если бы узнал, что Чейз этого ждёт.       Пытаясь выбросить Хауса из головы, Чейз сосредоточился на своих ощущениях. Голова раскалывалась, а за последний час его стало бросать в жар — будто он сидел под палящим австралийским солнцем. Ни вода, ни попытки уснуть не помогли, и он приоткрыл окно, впуская в палату холодный февральский воздух. Потом он спустил одеяло к изножью кровати, оставив на себе лишь простыню, а когда и этого оказалось мало, окончательно отбросил достоинство и скинул скинул и её, оставшись в больничной рубашке на сквозняке.       Повышение температуры пугало и бесило одновременно: оно шло против выздоровления, подтверждая слова Хауса о том, что у него есть проблемы посерьёзнее обычной пневмонии. Он с досадой признал: Хаус, как и всегда, наверное, прав.       В слабой надежде, что температура хотя бы перестанет подниматься, Чейз тянул до последнего, пока дискомфорт не стал невыносимым. Лишь тогда он сдался и нажал кнопку вызова. Почти сразу пришла медсестра — Триша, одна из тех милых девушек, с которыми он иногда обедал в кафетерии, когда они звали.       — Доктор Чейз, всё в порядке? — спросила она, торопливо собирая тёмно-золотистые волосы в хвост, и, взглянув на монитор, удивилась: — Температура поднялась.       — Привет, Триша. Да, поэтому и вызвал. Не могла бы ты принести парацетамол, чтобы немного сбить? Она растёт уже несколько часов и мне становится всё хуже.       — Конечно. Сообщить доктору Хаусу?       Чейз колебался. Он уже сегодня рассердил босса, и было бы глупо продолжать это делать, утаивая информацию. Но не был уверен, что готов к новой порции разочарования и отвращения.       — Не специально, но если увидишь — скажи, — взвесив все варианты, решил он. Триша кивнула и вышла из палаты.       Через несколько минут она вернулась со стаканом воды и двумя таблетками в маленьком бумажном стаканчике. Он поблагодарил и запил их одним глотком.       — Должно помочь, — сказала медсестра, серьёзно глядя. — Но если нет, я вызову доктора Хауса. Температура почти 40.       Чейз удивлённо посмотрел на монитор. Когда он последний раз проверял, температура держалась около 39. Она значительно поднялась с утра, и, похоже, растёт дальше.       — Вызови его, если поднимется ещё, — согласился он. — Надеюсь, таблетки подействуют до того, как станет хуже. ***       — Его скорость клубочковой фильтрации ниже 50. Почки на третьей стадии, — доложила Кэмерон, хмурясь от беспокойства.       — Что показала КТ? — спросил Хаус. Его взгляд метался по доске, от симптомов парня хот-дога к симптомам Чейза.       — Там всё ещё огромная масса… — Кэмерон замолчала, увидев, как Хаус записал что-то на доске Чейза. Заметив паузу, он обернулся с раздражением.       — Извини, просто… ты выглядишь странно.       — Пытаюсь вспомнить, посмотрел ли я «Монстр-траки» на этой неделе, — резко ответил Хаус. — Несмотря на лечение, почечная недостаточность прогрессирует. КТ показывает массу. Продолжай.       — В толстой кишке до сих пор огромная твёрдая масса. Всё, что выходит, уменьшает её, но она на месте.       — Он всё ещё в запоре, — резюмировал Хаус. — И теперь почечная недостаточность. Какая связь?       — Аутосомно-доминантная поликистозная болезнь почек часто начинается в 30–40, вызывает проблемы с кишкой и почками, — предположил Форман.       — Может, стоит снова рассмотреть болезнь Крона, — предложила Кэмерон. — Её трудно диагностировать. Мальабсорбция, истощение, почечная недостаточность — всё подходит.       — Мы упускаем очевидное. Пациент регулярно измывался над телом, — сказал Хаус, расхаживая. — Желудок у него размером с мяч Hasbro. Этот идиот набивал его до размеров стадиона.       Нормальный желудок растягивается максимум на 15%. Эти профессиональные обжоры растягивают его в 2–3 раза больше, чтобы принимать почти неограниченный объём пищи. Им плевать на ущерб, которые они наносят.       Периодическое переедание приводит к гастропарезу, аспирационной пневмонии, перфорации желудка, синдрому Бурхаве, ожирению… А в долгосрочной перспективе — хроническая диспепсия, тошнота, рвота.       Нужно сделать гастроскопию — посмотреть, что в желудке. Проверить язвы, перфорацию, убедиться, что ничего не вытекает не туда. И сигмоидоскопию толстой кишки.       Получив указания, Кэмерон и Форман встали, собирая вещи. Кэмерон осторожно посмотрела на Хауса.       — Я беспокоюсь о Чейзе. Думаешь, он в порядке?       Хаус промолчал, и Форман ответил вместо него:       — Может, просто переутомился, вот тело и говорит ему отдохнуть. Мы все часто засиживаемся допоздна.       — Проверим его, когда закончим, — решила она.       Их прервал писк пейджера Хауса. Тот прочитал сообщение и, не сказав ни слова, заковылял к двери. Кэмерон и Форман переглянулись и последовали за ним.       — Что случилось? — спросила почти бежавшая Кэмерон, пытаясь не отстать.       — Температура Чейза резко подскочила. Его переводят в реанимацию, — ответил Хаус, нетерпеливо нажимая кнопку лифта.       — Насколько высокая? — уточнил Форман.       — Слишком высокая для пневмонии, — ответил Хаус. Двери лифта открылись, они вошли: — Это что-то другое.       — Он же шёл на поправку. Что случилось? — спросила Кэмерон, не скрывая шока. Лифт начал спускаться на второй этаж.       — Понятия не имею, — ответил Хаус.