Intensive Care

      Они ворвались в палату Чейза и обнаружили его дрожащим и почти без сознания. Медсёстры удерживали его на кровати, обтирая влажными губками, чтобы сбить жар.       — Почему он всё ещё здесь? — рявкнул Хаус.       — Перевод отложили. Мы ждём, пока освободится место, — объяснила одна из медсестёр — та самая, что постоянно крутилась вокруг Чейза, заигрывая с ним. Хаус недовольно отмахнулся от неё и подошёл ближе к пациенту. Бегло осмотрев пропитанную потом кожу и пылающие щёки Чейза, он поднял взгляд на монитор.       — Температура 40,5, — прочитал он вслух. — Как долго он в таком состоянии?       — Недолго, — ответила медсестра. — За последний час температура поднялась на два градуса.       — Вы давали ему что-нибудь, чего нет в карте? Аспирин, сироп от кашля, травяной чай — что угодно?       — Парацетамол. Две тысячи миллиграмм.       Хаус приподнял веко Чейза и посветил фонариком в зрачок.       — Чейз! — громко позвал он. — Чейз. Садись.       Когда Чейз не отреагировал, Хаус сам поднял его в сидячее положение и стянул больничную рубашку. Чейз безвольно осел ему на плечо, и Хаус, усевшись на край матраса, приобнял его.       Кэмерон и Форман на мгновение отвели глаза — смотреть, как коллегу раздели до трусов и теперь держит на руках их босс, было неловко.       Хаус закатил глаза.       — Да бросьте вы! Я только что выиграл пятьдесят баксов у медсестер, угадав, что он носит боксеры. Хотите тоже поучаствовать? Сфоткайте пару раз и поставьте в рамочку. А теперь, мать вашу, ведите себя как врачи и делайте свою работу!       — Извините, — пробормотала Кэмерон. Она взяла пакет с раствором и начала подвешивать его на стойку капельницы.       — Вы ещё что-то делали для снижения температуры? — спросил Форман у одной из медсестёр.       — Только охлаждающие процедуры. Они не действуют.       — Бесполезные! — прорычал Хаус, явно в ярости. — Принесите мне 2,5 мг дантролена и 50 мг меперидина. И побыстрее! — Он посмотрел на остальных медсестёр: — Вы — бегом за охлаждающими одеялами и пакетами со льдом. Сейчас же!       Медсёстры поспешили прочь, оставив Хауса и его команду одних.       — Кто-нибудь найдите мне термометр, — потребовал Хаус. — Он слишком сильно дёргается, чтобы показания монитора были точными.       Кэмерон нашла прибор в ящике и протянула его Хаусу, который кивнул подбородком в сторону Чейза, всё ещё лежащего у него на руках.       — Засунь ему под язык. Мои руки заняты, если не заметила.       Кэмерон аккуратно поместила термометр под язык Чейза и держала, пока не раздался писк. Хаус выхватил прибор и прочитал: 40,6.       В этот момент Чейза прошибла новая волна озноба, и его зубы застучали. Хаус, к удивлению окружающих, мягко придержал его за затылок и плотнее прижал к своей груди. Кэмерон и Форман переглянулись через кровать.       — Есть что сказать? — с сарказмом осведомился Хаус.       — Он дрожит, — заметил Форман, чуть громче обычного. — Это ещё больше поднимает температуру. Надо ввести ему морфин.       Хаус бросил на Формана классический взгляд «ты идиот» поверх мокрой от пота макушки Чейза.       — На случай, если вы не поняли, почему я так нежно его обнимаю: я позирую, а не удерживаю его неподвижно до седации, — он убрал прилипшую к щеке Чейза прядь. — Ждём меперидин, морфин может плохо взаимодействовать с тем, что уже в его организме. Ещё гениальные предложения есть?       — Нет, — сказал Форман, но нехотя добавил: — Хаус, мы не можем просто ждать медсестёр. У него температура 40,5 и только растёт. Нужно что-то делать.       Он был прав, но в палате почти ничего не было. Хаус на мгновение задумался, и в его голову пришло только одно решение:       — Давайте, помогите поднять его.       Брови Формана взлетели вверх:       — Хочешь вытащить его из кровати?       — В душ, — махнул рукой Хаус. — Ускоряйтесь, я не могу нести его один. Нога, помните?       Кэмерон и Форман обменялись взглядами, потом посмотрели на нетерпеливую гримасу Хауса — и тут же включились в работу.       Форман, приняв на себя большую часть веса Чейза, уложил его в душевую кабину и прислонил к кафельной стене. Хаус доковылял, вывернул кран с холодной водой на максимум, обрушив на Чейза струю ледяной воды.       Тот резко втянул воздух, вздрогнул, глаза распахнулись и тут же зажмурились от воды. Волосы мгновенно прилипли ко лбу. Он жалобно застонал, попытался отползти от струи, но поскользнулся — и, соскользнув, ударился затылком о стену.       — Чёрт! — Хаус не раздумывая шагнул в душевую кабину. Он прикрыл ладонью место удара, проверяя, нет ли крови. Её не было — только шишка, которая, скорее всего, утром будет болеть, но не представляет опасности. Чейз снова простонал и задрожал ещё сильнее.       С тяжёлым вздохом Хаус опустился на мокрый кафель. Его одежда и так уже промокла. Он усадил Чейза в вертикальное положение и прижал к себе, ощущая исходящий от него безумный жар. Чейз беспокойно извивался у него в руках под ледяным дождём, а ногу Хауса начало сводить судорогой из-за неудобной позы и того, что Чейз фактически сидел у него на коленях. Кэмерон и Форману стоило больших усилий не пялиться.       — Ну что ж, только не говорите потом, что я ничего для вас троих не делал! — огрызнулся Хаус. — Не переживайте, до вас двоих тоже дойдёт очередь. Давно хотел заказать футболку с надписью «Бесплатные объятия». А теперь принесите, наконец, эти чёртовы пакеты со льдом! ***       Утреннее солнце освещало кабинет Уилсона.       Уилсон провёл на рабочем месте всего полчаса, когда Хаус ввалился внутрь и тяжело рухнул на диван. На нём была та же одежда, что вчера, только ещё более мятая и будто слегка влажная. Он выглядел так, будто только вышел с поля боя.       — Ты здесь всю ночь просидел? — тревожно спросил Уилсон, глядя на измождённое лицо друга. Получив утвердительный кивок, он уточнил: — Чем занимался?       — Жарил яичницу на Чейзе. Температура поднялась до 41 градуса.       — О Господи… как он?       Уилсон встал из-за стола и сел в кресло напротив.       — В реанимации, под седативами. Жар немного спал, но не сильно, — Хаус смотрел в пустоту, его уставшие голубые глаза потускнели. — Он болен сильнее, чем я думал.       — Кэмерон и Форман тоже остались?       — Отправил их домой пару часов назад. Если будут клевать носом на работе — от них никакого толку.       Хаус провёл рукой по лицу и, не скрывая тревоги, опустил голову в ладони. Уилсон по пальцам одной руки мог пересчитать, когда видел Хауса в таком состоянии.       Уилсон осторожно коснулся его плеча:       — Это не твоя вина.       Хаус резко стряхнул руку и посмотрел на него с яростью:       — А чья тогда? Это моя работа — понять, что с ним, и вылечить!       — И ты это сделаешь, — заверил Уилсон.       — Может быть, уже слишком поздно, — горько произнёс Хаус. — У него может быть повреждение мозга. Мы не знаем. Ждём, когда проснётся.       Какое-то время Уилсон молчал. Они сидели в тишине, пока Уилсон не почувствовал, что Хаус готов снова услышать его.       — Тебе надо пойти домой и поспать хотя бы пару часов, — мягко и спокойно сказал он. — Если вымотаешься и не сможешь думать, никому не поможешь.       Хаус не шевельнулся, лишь смотрел перед собой. Уилсон вздохнул, взял с полки шерстяное одеяло и положил его рядом с Хаусом на диван.       — Используй мой кабинет. Просто поспи. Если что — я рядом.       Уилсон перенёс свои бумаги в кабинет Хауса и погасил за собой свет. Через час он заглянул — Хаус храпел лицом в подушку, свернувшись на диване, а здоровая нога свисала с края.       Через два часа он заглянул снова — кабинет был пуст. Хаус ушёл. ***       Хаус сидел на неудобном стуле у койки Чейза в реанимации, устремив взгляд на прядь золотистых волос, упавшей тому на лоб. Ничего удивительного, подумал он: даже когда Чейз без сознания, его дурацкая челка всё равно лезла на глаза. Пальцы сами тянулись убрать её за ухо.       Любопытство и отстранённость Грегори Хауса по отношению к пациентам принесли ему славу в определенных кругах. Да, его часто называли бесчувственным ублюдком разгневанные родственники и коллеги, потому что он находил чужие смертельно опасные симптомы… интересными, но он не мог иначе. Это всегда помогало — и ему, и пациентам.       Но вчерашняя ночь ощущалась иначе. Хаус не нашёл ничего интересного в том, как у Чейза закатились глаза и начался припадок, настолько сильный, что пришлось держать того в безопасном положении, вводя иглу с демеролом. Не было ничего интересного и в том, что следующие несколько часов Чейза обкладывали льдом, а температура то падала, то снова взлетала. И уж точно не было интересно, когда перевод в реанимацию затянулся почти на два часа — позже Хаус собирался как следует наорать на Кадди за недостаточное количество мест в ОИТ.       Нервы не давали ни спать, ни отойти от Чейза — только ждать у постели, пока Хаус не поймёт, с чем же они имеют дело. Теперь упрямое нежелание Чейза прийти в себя выводило его из себя. Хаусу всё сильнее хотелось ткнуть его в грудину, или надавить за нижней челюстью, или загнать что-нибудь под ноготь — лишь бы ускорить процесс.       Некоторые ответы мог дать только сам Чейз. Нужно было выяснить, был ли поврежден мозг вред во время приступа и если да — насколько сильно. Нужно было узнать, помнил ли Чейз что-нибудь полезное, что предшествовало припадку. Но больше всего его волновал другой вопрос, на который у Чейза, к сожалению, ответа не было. «Что, чёрт возьми, с тобой происходит?»       Держась на двух часах сна, Хаус начал проваливаться в дрёму — и тут веки Чейза дрогнули. Хаус мгновенно очнулся. Ресницы Чейза затрепетали, и его зелёные глаза встретились с голубыми.       Голосом, хриплым от сна, Чейз произнёс:       — Привет, Хаус.       Хаус позволил себе лёгкую улыбку:       — Привет, Златовласка. Тебе сейчас слишком жарко, слишком холодно или в самый раз?       — Жарко, — Чейз сглотнул, прочищая горло. Он огляделся вокруг и недоумённо поморщил нос: — Я в реанимации?       — Тебя перевели сюда рано утром. Температура подскочила. Ночь выдалась тяжёлая.       — Насколько тяжёлая?       — Очень.       — Ох. — Чейз закашлялся. Хаус нашёл на столике стакан с колотым, почти растаявшим льдом и подал ему.       Дождавшись, пока приступ пройдёт, Хаус спросил:       — Ну что. Как себя чувствуешь?       Чейз покатал кусочек льда во рту и решил:       — Как дерьмо.       — Верю. Выглядишь соответственно.       Хаус достал из кармана ручной фонарик и просветил зрачки, потом откинулся на спинку стула.       — Смотри на меня. Сколько пальцев показываю?       — Два.       — А теперь?       — Четыре, — Чейз нахмурился. — Ты проверяешь, нет ли повреждения мозга?       — Да. Смотри прямо, — Хаус посветил в каждый глаз, потом медленно водил фонариком. — Следи за светом. Теперь вниз, вверх… Отлично.       — Что случилось?       — Твой организм решил сварить внутренности. Пока не знаем почему. Дотронься до кончика своего носа.       — Я не помню…       — Не помнишь, что было до или…?       — Я разговаривал с одной из медсестёр. Потом — ничего.       — Хорошо. Теперь дотронься до моего пальца своим. Теперь туда-сюда, туда-сюда…       На полноценное неврологическое обследование ушло около пяти минут. Довольный результатом, Хаус откинулся на стуле и внимательно посмотрел на пациента.       Чейз, может, и вышел из самой опасной зоны, но по-прежнему был тяжело болен. Взгляд мутный, на щеках лихорадочные пятна. Он выглядел выжатым, измученным и опустошённым. Что-то всё ещё сидело внутри и не отпускало Чейза — нечто, что ещё не закончило с ним расправу. Впервые Хаус всерьёз боялся, что пациент может умереть.       Хаус слегка толкнул чашку со льдом в руке Чейза. Тот послушно взял ещё кусочек. Зевнул — и тут же скривился, зажмурившись:       — Господи… Голова раскалывается.       — Это седативные проходят, и ещё ты вчера решил себе мозги отбить, — пояснил Хаус. — Должно быть, боль просто адская, раз уж ты перешёл к богохульству. Скажу медсёстрам дать тебе обезболивающее и повесить новую капельницу. Поспи, алтарник.       Чейз даже не попытался спорить. Он расслабился на подушках, делая медленные вдохи кислорода через канюлю.       Хаус подождал несколько минут, прежде чем встать— Чейз ещё не спал, но был близок. Уже собираясь уйти, он услышал:       — Хаус?       Хаус снова опустился на стул.       Бледный и неуверенный, Чейз спросил:       — Ты уже решил, останусь ли я на работе?       Хаус хмыкнул:       — О-о, сразу карту «я чуть не умер» разыгрываем. Неплохо. Хорошо знаешь, как выбить сочувствие.       — Подумал, если вызову жалость, может, дашь отсрочку, — Чейз попытался слабо улыбнуться.       — Уж в этом ты мастер, — сухо сказал Хаус.       Чейз посмотрел на него с немой мольбой. Хаус скрестил руки и перешёл на серьёзный тон:       — Если бы у тебя был сотрудник, который постоянно тебе врёт и подвергает опасности жизнь пациента — что бы ты сделал? Как логичнее поступить в таком случае?       Чейз опустил голову, явно стыдясь. Он выглядел так жалко, что Хаус решил его пожалеть.       — Ты не уволен, идиот, — вздохнул он. — Но я на тебя зол. Как только встанешь на ноги, твой бейдж в клинике месяц будет гласить «Доктор Хаус».       Чейз удивлённо моргнул:       — Работа в клинике? И всё?       Хаус кивнул:       — Похоже, второй шанс ты всё же получил. Не рассчитывай на третий.       — Спасибо, — Чейз выдохнул с облегчением. Он выглядел искренне счастливым, словно с плеч свалился груз. Но при этом явно боролся со сном.       Хаус похлопал его по бедру:       — Всё, теперь спи. Пора.       Он пошёл к выходу. Уже у двери услышал:       — Хаус?       Он оглянулся через плечо.       — Ты тоже выглядишь как дерьмо.       Хаус обернулся полностью, скрывая улыбку.       — Это у тебя глюки, — заявил он, ковыляя прочь. — Или всё-таки мозг повредил. ***       Кэмерон и Форман зашли в офис ближе к обеду и увидели, что Хаус крутит на столе теннисный мячик — одежда мятая, но взгляд острый.       — Ты что, всю ночь тут? — спросил Форман, заметив, что Хаус в той же одежде.       — Работа есть, — Хаус подбросил мяч и ловко поймал его. — Вы, лентяи, переоцениваете ценность сна и недооцениваете силу кофе с аддераллом.       Он кинул мячик в доску — тот отскочил обратно. На доске появились две новые строчки:       — Гиперпирексия       — Фебрильные судороги       — Раз уж мы все в сборе — давайте подумаем. Что вызывает такой жар?       — Может, это другая инфекция, — предположила Кэмерон. — Подошло бы к остальным симптомам. Просто ИМП из-за длительного лежания, распространившийся на почки.       Форман пристально смотрел на доску, на лбу залегла глубокая складка.       — Это белая горячка, — вдруг выдал он. — Объясняет жар, бред и судороги. Он здесь почти неделю — пик алкогольной абстиненции. И лейкопения иногда может быть связана с подавлением функции костного мозга, вызванным употреблением алкоголя.       — Только не опять, — простонала Кэмерон. — Мы уже вычеркнули алкоголизм как возможное основное заболевание.       — Не совсем. Мы просто не нашли доказательств. И это было до того, как температура пробила потолок.       — Он не алкоголик, — упорствовала Кэмерон. — Мы видим его каждый день. Мы бы заметили.       — Да? Потому что алкоголики всегда честно рассказывают о своих привычках? — хмыкнул Форман.       — Были бы симптомы: усталость, покрасневшие глаза, проблемы с концентрацией. Мы столько раз с ним куда-то ходили — и я ни разу не видела, чтобы он был навеселе.       — Значит, он высокофункциональный алкоголик, и у него уже выработалась толерантность.       — В его квартире нет никаких следов алкоголя. Почему ты всё время возвращаешься к этому?       — Его мать умерла от алкоголизма. Наследственное.       — Есть более вероятные причины, — не сдавалась Кэмерон. — Может, аллергическая реакция на антибиотик, которым лечили отит. Цефотаксим из той же группы, что и пенициллин. Аллергия на пенициллин может развиться в любом возрасте; даже слабая реакция позволила бы препарату накапливаться, пока не достигло критической точки и не вызвало скачок температуры.       Хаус наконец вмешался:       — Или всё-таки белая горячка. Сделайте анализ печёночных проб — узнаем, пошёл ли он в мамочку. — Он посмотрел на Кэмерон и добавил: — Проверьте мочу на ИМП и пиелонефрит, отмените цефотаксим и переведите на клиндамицин.       Когда они уже направлялись к двери, Хаус остановил их.       — И проведите МРТ головного мозга. Хочу заглянуть внутрь. ***       Форман вошёл в палату и осторожно потряс Чейза за плечо.       — Чейз. Просыпайся.       Чейз с трудом открыл глаза. Всё тело ломило, голова пульсировала.       — Нам нужно провести несколько тестов, — прямо сказал Форман. — Кэмерон скоро подойдёт.       Сознание было будто в тумане, во рту пересохло, и Чейз огляделся в поисках льда или хотя бы воды — чашка оказалась пуста.       — Всё нормально? — спросил Форман, заметив его недовольство.       — Просто хочу пить, — признался Чейз, чувствуя неловкость. Форман вышел, вскоре вернувшись с пластиковым стаканчиком воды.       Чейз поблагодарил и осторожно сделал глоток.       — Какие анализы делаете?       — Кэмерон проверит почки, я — печёночную функцию. Потом повезём на МРТ головы.       Чейз перебирал в голове тесты, пытаясь связать с возможными диагнозами — и вдруг широко открыл глаза.       — Вы думаете, у меня делирий?       Форман пожал плечами.       — Я не алкоголик. Я видел, что алкоголь делает с людьми.       — Хочу верить. Но, как говорит Хаус, все врут. Ничего личного — просто работа.       — Ничего личного кроме личного, — возразил Чейз. — Ты считаешь, что я избалованный и не ценю место. Мой возможный алкоголизм станет твоим доказательством.       — Моё отношение к тебе как к коллеге не влияет на отношение как к пациенту, — холодно ответил Форман. — Это называется профессионализм.       Между ними воцарилось тяжёлое молчание, пока Форман готовил шприц для забора крови.       — Большинство пьющих людей не признают, что они алкоголики, потому что убедили себя, будто пьют нормально, — спокойно, почти безразлично сказал он, вводя иглу. Чейз ответил лишь обиженным молчанием.       В этот момент вошла Кэмерон — её присутствие слегка смягчило напряжение.       — Скоро закончите?       — Готово. Он весь твой, — Форман собрал пробирки и быстро вышел.       Чейз смотрел ему вслед и пробормотал:       — Не знаю, что я ему такого сделал, что он меня так ненавидит.       Кэмерон мягко улыбнулась, будто знала что-то, чего он не знал.       — Он тебя не ненавидит. Ты… его раздражаешь. Считает, что тебе всё достаётся легко, — она пожала плечами. — Он ошибается.       — Просто не понимаю, почему для него всё соревнование — и зачем ему принижать меня, чтобы казаться лучше.       — Синдром среднего ребёнка, — задумчиво сказала Кэмерон. — Он считает себя Джан из «Семейки Брейди», а тебя — Марсией.       — Он почти на четыре года старше.       — Ты всё равно любимый первенец Хауса. Ты работал с ним на год дольше нас.       Не видя преимуществ в этом статусе, Чейз решил не углубляться и сменить тему.       — Не похоже на проблему с почками, — сказал он, с досадой глядя, как Кэмерон достаёт контейнер для мочи.       — Ну же, — рассмеялась она. — Это ведь не первый раз, когда я прошу тебя пописать в баночку.       — Не в этом дело… ну, и в этом тоже, но вообще, у меня просто ничего не болит и не жжёт.       — Всё равно проверим. Если отрицательно — исключим ещё один вариант. ***       — Не шевелись, — раздражённо сказал Форман в микрофон из комнаты управления.       Чейз не послушался — снова поёрзал, пытаясь устроиться поудобнее внутри МРТ-томографа, но безуспешно. Узкая капсула удерживала исходящий от него жар, воздух становился всё плотнее, дышалось с трудом. Его охватила клаустрофобия, в горле защекотало от тошноты.       Он облизнул верхнюю губу, ощутив солоноватый привкус пота.       — Можно уже начать?       — Сейчас начнём. Знаю, неудобно, но постарайся лежать неподвижно, хорошо? — мягко и ободряюще сказала Кэмерон — так она обычно разговаривала с перепуганными детьми.       — Ладно.       — Сейчас включим. Готов? — спросил Форман.       — Готов, — ответил Чейз — насколько вообще возможно быть готовым.       Он услышал гул аппарата. Раньше он лишь наблюдал за процессом со стороны — теперь же всё по-другому. Впервые стало по-настоящему жаль пациентов, и его накрыла вина за то, что раньше он раздражался, когда они жаловались. Грохот был такой, будто кто-то ломился внутрь.       Это просто охлаждение магнита, напомнил он себе.       Он закрыл глаза, пытаясь максимально расслабиться. Получалось плохо. Громкий, ритмичный стук аппарата каждый раз заставлял его вздрагивать. Он пытался внушить себе, что всё решает сила воли: ему просто нужно забыть, где он находится, отвлечься. Да, это неприятно, но скоро закончится. Если дети справляются, то и он тоже сможет.       Он попытался представить что-то спокойное и красивое. Выбрал пляж Фэрхейвен — там он проводил почти всё лето, плавая и учась серфингу.       Когда он проходил стажировку в Мельбурне, у него был блок по гипнозу, и, как оказалось, он довольно быстро освоил эту технику. Тогда же он узнал, что при желании можно ввести в гипнотическое состояние и самого себя.       Он медленно, глубоко вдохнул и выдохнул. И ещё раз. И ещё. Позволяя сознанию уплывать.       Представь тот пляж, — сказал он себе. — Песок. Воздух. Как всё выглядело. Как пахло. Людей вокруг.       Он почувствовал запах моря, услышал мягкий шум волн и крики чаек. За узкой полосой белоснежного песка простиралась ярко-синяя гладь океана.       Следующим в его сознании возник образ матери: она сидела на пляже, босиком, в длинном белом сарафане, раскинувшись на огромном синем пляжном полотенце. Она повернула к нему лицо, и золотистые пряди волос упали ей на щёки.       Он, мокрый до нитки и измазанный песком до пяток, хотел забраться ей на колени сразу после купания, зная, что она этого не любит.       — Не надо! Ты весь мокрый, — визжит она, отталкивая его. Он упал рядом с ней на полотенце, чуть не опрокинув её напиток.       — Осторожнее, — пробормотала она и переставила бокал себе за спину. Он уловил отдалённый аромат лайма и джина.       Взгляд её оценивающе скользнул по нему, и носик её сморщился от неудовольствия:       — У тебя лицо красное. Ты обгорел.       — Мам, я умер? Кажется, умер. Нет… у меня галлюцинации.       Она колебалась, затем осторожно коснулась тыльной стороной ладони его щеки, потом лба. Раздражение на её лице сменилось тревогой.       — Ты очень горячий, малыш. Думаю, у тебя температура.       — Знаю, мам. Я в больнице. Кажется, я сильно болен.       — Пора домой, — вздохнула она, поднимаясь. В своей пляжной сумке она нашла сухое полотенце и быстро потерла ему волосы. — Ты точно заболел. Горло болит?       — Нет. Всё остальное болит.       Пока она складывала зонт, он огляделся в поисках отца. Того не было — как обычно.       Без тента солнечный зной стал почти невыносимым. У него закружилась голова.       — У меня наследственное заболевание? — размышлял он, наблюдая за ней. Она наклонилась над сумкой, и её золотистые, залитые солнцем волосы занавесом скрывали лицо. — Поэтому ты здесь? Нет, глупости. Очевидно, это инфекция. Я просто не могу нормально думать.       Её резкий голос прервал его мысли:       — Бобби! Ты вообще меня слушаешь? Я сказала — держи зонт!       Он взял зонт и держал его прямо, пока она допивала свой напиток. Затем она убрала пустой стакан в сумку с узором из ракушек и закинула её на плечо.       — Пошли. Надень сандалии. Я не хочу, чтобы вся машина была в песке. ***       В комнате управления Кэмерон поправила очки и вгляделась в экран.       — Отёк коры головного мозга.       Форман кивнул и переключился на следующий срез.       — Возможно, вызвано травмой, — предположил он, заполняя тишину. — Он довольно сильно приложился головой в душе. Возможно, произошло небольшое кровоизлияние, усугубившееся при приступе.       — Следов гемосидерина не видно. Смотри, — Кэмерон указала сначала на одну яркую зону, затем на другую.       — Очаги повышенной интенсивности в обоих полушариях, — пробормотал Форман.       Через динамик они слышали тяжёлое дыхание Чейза и частое глотание. Он явно страдал.       — Как ты там? — спросила Кэмерон через микрофон.       — Нормально… просто... жарко, — слабо ответил он. — Ещё долго?       — Недолго, — заверила она. — Мы примерно на середине. Потерпи ещё чуть-чуть.       Прошло ещё около пятнадцати минут — в основном в тишине, лишь изредка прерываемой замечаниями по ходу прокрутки срезов. Кэмерон изучала странное яркое пятно, когда Форман вдруг сказал:       — Эй. Посмотри сюда.       Кэмерон перевела взгляд на монитор нейроактивности, куда указывал Форман. Она внимательно изучила форму волны.       — Аномальная активность. Думаешь, это…       Она осеклась и прислушалась. Чейз что-то бормотал, но разобрать не удавалось.       Она нажала кнопку микрофона:       — Извини, Чейз, что ты сказал?       Ответа не было — только приглушённые звуки.       — Чейз?       Всё так же — тишина.       — Надо его вытаскивать, — решила она и немедленно вскочила, направившись к кабинету обследования ещё до того, как Форман успел возразить.       Подбежала к томографу, выдвинула стол, сняла катушку с головы. Чейз лежал неподвижно, с плотно сжатыми веками.       — Он уснул? — спросил Форман, подойдя к ней.       Он не выглядел спящим. Когда она коснулась его плеча, он инстинктивно отшатнулся и ещё сильнее зажмурился.       — Не сейчас, мам… — невнятно пробормотал он, голос сиплый. Кожа мокрая от пота.       Они с Форманом переглянулись через стол — на лицах обоих отразилась одинаковая тревога. Она приложила ладонь ко лбу Чейза, и её глаза расширились.       — У него снова жар. Нужно срочно в реанимацию!