ДЖЕКПОТ

8 ГЛАВА

«Сначала человек сам выбирает свою судьбу, а потом судьба выбирает человека».

— Тадеуш Голуй

Шумный выдох разносится по палате, Юнги устало хмыкает, медленно шаркая обратно к столу, так же неторопливо усаживается на стул, громко, с оттяжкой скрипя его ножками по полу, явно давая заранее понять свой отрицательный настрой. — Как же ты меня уже задолбал, Чон. Скажи, ты реально такой тупой или, блядь, прикидываешься? — ещё пока не злится, но распаляется ощутимо. — Я заебался тебе объяснять такие элементарные вещи! Даже Кимы с полуслова поняли, не заставили нас признаться сразу же, как узнали правду, потому что видят логику в наших действиях, деревянная твоя башка. Снова выдыхает с присвистом, торопясь перевести дух — он ещё не всё сказал. Чон сидит в кресле, понуро опустив голову, смотрит на свои замеревшие ступни, облачённые в серые носки и не успевает не то, что вставить слово, даже выстроить фразу в голове в свою оборону. — Нельзя нам сейчас признаваться, категорически нельзя, Чон! Во-первых, ты и сам видишь, что ты своему Тэхёну явно уже нравишься, он когда сюда заходит, вся палата пионами пахнет так, как ни в одной цветочной палатке, а я вот этому пухлогубику ещё даже зрительно не запомнился, зуб даю! Во-вторых, даже если мы сможем запасть им в душу чуть больше, чем мы могли бы надеяться, нам нужно время, чтобы они узнали нас получше и в тот момент, когда мы будем признаваться, они не решили, что мы огромные куски говна и у нас в груди не сердце, а банковский терминал. — выплёвывает на одном дыхании, не говорит, а шипит по звериному. — Я, блядь, доступно объясняю? — Юнги… Ты пойми, я… Чонгук пытается парировать, но ему не даёт этого сделать уже более громкий, злобный голос друга. — Я тебя заклинаю, засунь свою неугомонную совесть поглубже в то место, на котором ты сейчас ёрзаешь, включи мозги и не порти мой гениальный план! Нам с тобой посчастливилось встретить этих ангелочков сразу же и нам не пришлось торчать тут безбожно длительное время, это как подарок свыше, нытик ты хренов! Ты своим признанием всё загубишь на корню, мы и слова толком сказать не успеем в своё оправдание, парни нас в зашей выставят отсюда, и дай Бог, если через дверь, а не в окно! Мин переводит дух буквально за секунду и голосит снова: — Просто прекрати это жалкое самобичевание и подумай холодной головой — нам нельзя говорить правду сейчас, нам нужно ещё немного времени, поухаживаем, пообщаемся, западём им в душу, так сказать, и как только поймём, что наши чувства достаточно взаимны, сразу же признаемся. Уверен, нам дадут шанс оправдаться! Мин не выдерживает накала своих же страстей и подскакивает со стула, начиная расхаживать по палате, упираясь ладонями в бока, как привык это делать в моменты особенного напряжения. — Я что, по твоему, совсем чурбан железный? Меня тоже терзают ебейшие муки совести, я знаешь ли, не привык настолько гаденько пиздеть, но в отличие от тебя, моя сопливенькая принцесса, я смотрю наперёд и вижу зачудесное будущее и две пышные, шикарные свадьбы, а благодаря твоим поспешным действиям, мы окажемся в своих дворцах не с полюбившимися омегами, а с разбитыми от пощёчин рожами! Юнги в сердцах пинает свою кровать, не сильно, чтобы не создавать лишнего подозрительного шума, но достаточно ощутимо, чтобы та звякнула на всю палату металлическими ножками по полу, словно поддакивая своему хозяину. — Че ты таращишься на меня своими несчастными глазёнками? У бездомной собаки и то вид посчастливее будет, блядь, чем ты сейчас в своём гребаном, инвалидном корыте! — Хватит орать! — Чонгук на эмоциях привстаёт на ноги, опуская их на пол, выпячивает грудь колесом, давая понять, что он не согласен со всей этой ситуацией. — Сяяяядь! — Юнги рявкает так, что в углах под потолком начинает обсыпаться штукатурка. Чон тут же падает в кресло обратно, но грудь не опадает, гордо вздымается от частого, тяжёлого дыхания, сидит и пыхтит, раздувая ноздри. — Юнги, я, видимо, не ясно выразился! Я тебе сказал, я признаюсь сегодня же на утренней прогулке, больше я молчать не буду! Чонгук говорит тихо, но в голосе такой металл звенит, что Мин непроизвольно ёжится сначала, дёргая плечами, будто стряхивая доминантные феромоны друга с собственного тела, после подходит ближе, упираясь руками в подлокотники кресла, приближая своё лицо к застывшему лицу Чонгука и щурит глаза, громко цокая языком. — Я не дам тебе этого сделать, Чон! Хрен тебе! — Это тебе хреном по башке, а я всё сказал! — альфа щурится в ответ, фыркая прямо Мину в его язвительный оскал. — Вези меня в душ, собака ты сутулая. — Потным посидишь, не облезешь, псина немытая! Парни резко замолкают, сверля друг друга злобными взглядами, когда слышат топот не одной пары ног за дверью, пансионат уже зажил своей жизнью и рабочий персонал приступил к своим обязанностям. Мин выдыхает, обходит кресло и, цепляясь за ручки, толкает кресло к входной двери. Ссора ссорой, а друга реально надо доставить в душ. — Мыться, надеюсь, сам будешь? — Юн, ну ты придурок?

*****

Самое красивое на свете личико счастливо улыбается, проваливаясь точёным носиком в лепестки нежных, розовых пионов, пряча в них пятнышко маленькой родинки, что притаилась на кончике, огромную охапку которых с трудом удерживает в своих тонких пальцах. Омега посмеивается, глядя сверху вниз на притихшего альфу, что пытается самостоятельно крутить колёса своей инвалидной коляски, от натуги щёки порозовели, а отточенная природой линия челюсти заострилась ещё сильнее от напряжения. — Спасибо, Чонгук, цветы просто изумительные, мне очень-очень приятно. — Ким склоняется к уху Чона и снижает голос до шелестящих, бархатных ноток. — Но не нужно больше этого делать, прошу тебя. Боюсь представить, сколько эта красота стоит. Я впервые вижу такой большущий букет. Чон ёжится от пробежавших по загривку мурашек, поворачивает голову так резко, что упирается своим носом в кончик носа омеги. И оба ощутимо вздрагивают от неожиданного прикосновения друг к другу. Теперь будоражащие мурашки уже пробегаются по коже обоих парней, отчего волоски на руках приподнимаются, а в глазах начинает рябить. Альфа промаргивается первым, когда Тэхён отстраняется, смущённо ныряя носом обратно в лепестковый ворох. — Тэхён, да я готов весь мир к твоим ногам, если честно… — Чон задушенно хрипит горлом, потому что… — Мне нужно тебе кое в чём признаться… И за их спиной, как в прочем, и на весь сад, где они сейчас гуляют, раздаётся сухой, слишком явно для Чона театральный кашель. Юнги старается изо всех сил, сгибаясь в пояснице, изображая мученические потуги, отхаркивается, кажется, что сейчас лёгкие выплюнет, бедолага. — Ох, простите, — сипит, как столетний дед на смертном одре, — кажется, я какую-то мушку проглотил. И очаровательно улыбается своими розовыми дёснами, когда к нему склоняется заботливый Чимин, старательно похлопывая того по спине. — А ты не лыбься, как полоумный, тогда и живность залетать не будет! — фыркает, кажется, в десятый раз за утро в недовольстве Чонгук, оборачиваясь на шедшую позади парочку. Чимин так же, как и Тэхён, сжимает в руке чудесный, но уж слишком кричащий, по мнению всё ещё дующегося Чонгука, букет красных роз. Улыбается взволнованно своими пухлыми губами, когда Юнги выпрямляется, замирая на месте, гипнотизируя эти же губы, отчего его собственные приоткрылись в слишком очевидном обожании. — Юнги, всё в порядке? Не спеши, отдышись. — лепечет омега, смущённо розовея щеками, замечая на себе столь пристальный взгляд. — Тут много летающих насекомых, цветы ведь вокруг. И снова прячет свои румяные щёчки в красноте роз, хлопая своими карими, неотрывно смотря на альфу, чей кофейный аромат фигачит с таким бешеным наропом, как будто из пожарного шланга. Чимин млеет от природного запаха ухаживающего за ним альфы, а Чон морщит нос от негодования, потому что его прервали, причём наглым образом. Он хмурится, но не произносит ни слова в сторону Мина, лишь снова поднимая глаза на стоящего рядом Тэхёна. — Давай погуляем одни, хочу побыть с тобой наедине… — Чонгук незаметно зыркает в сторону друга, давая тому понять, что он настроен решительно. — Там впереди скамейка, та, что в тени Сакуры, мы можем посидеть там. Я всё же хочу с тобой серьёзно поговорить. Тэхён ласково улыбается, цепляясь за ручку коляски, толкая её вперёд, Чон же улыбнуться даже не пытается, боится, что у него от нервного напряжения получится лишь жалкий оскал. Но он готов, как никогда. Сейчас он всё скажет своему интерну, признается, откроет ему не только правду своего существования, но и своё сердце, если успеет, конечно. И только он набирает в лёгкие воздух, чтобы заговорить, как раздаётся оглушительный визг. И это снова чёртов Юнги. Чон с психом оборачивается назад, вытягивает шею, пытаясь разглядеть из-за Тэхёна, что же эта упёртая сволочь там опять придумала, когда обнаруживает, что Ким пихает ему в руки свой только что подаренный букет и, лихо развернувшись на пятках, уже несётся к парочке позади идущих. Вернее, ранее идущих, а сейчас Мин гребаная собака Юнги сидит на своей худой пятой точке и жалобно завывает, держась обеими руками за ступню, отчего резиновый шлёпок слетел и одиноко валяется рядом. — Ааааай, я кажется ногу подвернул… И скулит так правдоподобно, падлюка театральная. Чонгук презрительно фыркает, наблюдая как оба интерна тут же включаются в работу, забывая обо всём на свете. Тэхён бежит по направлению к пансионату, выкрикивая, что он за коляской, а Чимин присел на корточки, уже разминая своими маленькими пальчиками ступню альфы, откинув свой букет одиноко лежать рядом с резиновым шлёпком. И как только этого циркового пуделя в четыре руки усаживают в коляску участливые интерны, чтобы отвезти его обратно в палату, Чон уже шипит сквозь зубы от злости, а Мин оборачивается и скалится, беззвучно проговаривая одними губами предназначенную только лишь для своего друга бесячую фразочку. — Акт первый. И победоносно лыбится, сволочь. Чонгук покраснел с психу, но прекрасно понял весь посыл. Мин намекает, что будут и последующие выходки, лишь бы помешать Чону выдать их правду. Ладно! Чон ещё посмотрит, кто кого!

*****

Юнги конкретно взбешён, пыхтит и бесится, потому что идея с ногой прокатила, конечно, отсрочила такое несвоевременное признание засранца Чона, но теперь то что? Он сидит в палате, нога заботливо уложена Чимином на маленькую подушечку на его койке, выйти он теперь никак не может, Тэхён только что принёс мазь и эластичный бинт, обработать ногу вызвался прекрасный интерн Пак и сейчас он уже придёт сюда с рентгеном миновской ступни. А дальше то что? Пока никто его не видит, Юнги юрко поднимается с кровати и выглядывает в окно, пристально разглядывая прилежащий сад и небольшую площадку под окнами пансионата, уставленную деревянными скамейками. И выдыхает облегчённо. Чонгук одиноко сидит в своём задрипанном скрипящем кресле прямо под окнами их палаты, его смоляная головушка удручённо опущена, тот дергает рукава своей кофты туда сюда, то нервно спускает их до костяшек пальцев, то снова задирает до локтей, слишком заметно переживает. Видимо настраивается для серьёзного разговора с Тэхёном. И ведь Мину трудно помешать этому долбаному признанию случиться, он в палате, чёрт возьми, сам себя сюда упёк. Юнги уже готов рвать на голове волосы в тот момент, когда видит, как Тэхён подходит в Чонгуку, опускаясь перед ним на корточки, что-то говорит ему подбадривающее, скорее всего ошибочно приняв Чонов разбитый вид за волнение за своего непутёвого друга. Юнги нужно всё слышать, срочно. Нужно действовать! Нельзя, нельзя этой исповеди, блядь, случиться, никак нельзя, не вовремя это всё! Чон сейчас на эмоциях, испортит всё своей правдой, испоганит весь идеальный миновский план, ведь Юнги думает головой, а не сердцем, а в случае с его другом — жопой! Пока ещё умудряется мыслить рационально, Чимин не примет так близко к сердцу эту ложь, Юнги в этом уверен, не настолько альфа ему запал в душу, ещё не успел, да и сам Юнги передвигается на своих двоих, не до такой степени выглядит лжецом, а вот Тэхёну вся эта ситуация может разбить сердце. Вон как сидит и нежно смотрит на Чона снизу вверх, так и не поднялся на ноги, успокаивает его, гладит по руке и мягко улыбается, что-то там щебечет на своём омежьем, в его глазах столько искренности, что Юнги и сам теряется. Обещал ведь сделать друга счастливым, помочь найти ему любовь всей его жизни — нашёл, блядь, Ким нереально прекрасная пара для друга, да и самого Гука он никогда не видел в таком восторженном состоянии, как сейчас. Потеряет же омегу, упустит. Потом страдать будет, дурья башка. Чёрт, чёрт, чёрт! Тэхён поднялся с корточек, а Чонгук что-то ему говорит, показывая рукой в сторону сада. Никак не угомонится, бестолочь. Юнги хватает за оконную ручку, поворачивает её и лихорадочно дёргает створку на себя, чтобы слышать о чём говорят эти двое. Высовывает голову, с третьего этажа всё прекрасно слышно и видно, но вот что именно сделать и как остановить Чонгука, не может придумать. Хоть ори в окно, честное слово! Парни беседуют между собой, Тэхён улыбается, смотрит на альфу сверху вниз, всё так же держит его за руку, а Чон хмурится, дышит так тяжело, с присвистом, видно, что аж испарина на лбу выступила, тревожится, боится, переживает, но видимо, отступать не собирается. У Мина вся жизнь перед глазами проносится, когда он понимает, что парочка собирается выдвигаться к саду. Что предпринять? Бляяяяядь!!!!! Дёргается всем телом в их сторону, цепко ухватившись за оконную ручку, а второй рукой вдруг задевает тарелку, стоящую на столе — это внимательный персонал уже принёс им завтрак. Перед глазами каша, густая такая, тёплая ещё, вкусная, наверное… И мозг простреливает идея икс. И Мин не раздумывает, потому что времени нет, да у него даже секунды лишней нет. Хватая тарелку свободной рукой, Юнги высовывает её в окно и шустро переворачивает, прицеливаясь точно над головой Чона. И смачный шлепок наваристого явства припечатывается аккурат Чонгуку на его чёрную макушку. Вязкая каша стекает по волосам, по плечам Чона, затекая ему за шиворот и густой консистенцией размазывается по ошарашенному лицу. Альфа в ахуе, Мин в восторге. Тэхён с Чоном в шоке поднимают головы вверх как раз в тот момент, когда Мин уже соскакивает с подоконника вглубь палаты, всё также удерживая в руке пустую тарелку. Падает задницей на стул и со всей дури со звоном опускает посуду на поверхность стола. Дверь в палату тут же открывается и заходит Чимин, держа в своей маленькой ладошке альфий рентген. Смотрит растерянно на своего подопечного, заторможенно моргая, потому что Юнги не нашёл ничего лучше, как на панике приняться облизывать пустую тарелку, времени схватить ложку у него не было, а подозрений на себя навлечь не хотелось. Картина, конечно, дебильная. Юнги смачно вылизывает дно тарелки, причмокивая, тихонечко нахваливая себе под нос какая вкусная в здешних местах утрешняя каша, а сам усиленно сдерживается, чтобы не заржать, потому что ошалелая моська Пака выносит ему всю душу от умиления. Визг Чона, доносящийся с улицы, сливается с тихим, недоуменным: — Вкусно? Чимин в ступоре, Юнги в счастье, потому что сейчас Чону уж точно не до признаний, отсрочка пиздеца прошла успешно и Мин заполошно кивает на вопрос интерна, улыбаясь во все свои белоснежные тридцать два, признавая, что «концерт» ещё не закончен и шёпотом бубнит себе под нос: — Акт второй!

*****

Тэхён нетерпеливо топчется возле альфы, помогая стащить с него испачканную кофту, все волосы в каше и омега принимается снимать её кусочки своими пальцами, а Чон поднимает руки и кофта сползает с его мощного торса вверх к голове, а после стягивается с плеч, оставляя Чона топлес перед омегой. Киму значительно поплохело, ну или похорошело, сейчас и не разберёшь, но ноги мгновенно подкашиваются, как только безбожно испорченная вещь летит под колёса инвалидной коляски, а сам альфа поднимает лохматую, испачканную в каше голову и растерянно смотрит на своего интерна. А Тэхён уже не здесь, он где-то в глубокой коме, а иначе как описать его состояние, если все окружающие звуки исчезли и перед глазами только широкая, крепкая грудь альфы, гладкая кожа которой поблёскивает в лучах солнца капельками испарины, мощная шея вздулась венами, а накачанные бицепсы сводят с ума, хочется протянуть руки и потрогать всё это великолепие. — Эээмм, Тэхён? Ты чего? Тэхён тихонечко всхлипывает, альфа ещё и спрашивает. Да ничего, всё в порядке, он просто немножечко в астрале и всё, что он может, это вымученно проскулить своё «Всё хорошо!», а после попытаться вспомнить, как вообще дышать, потому что кислород застопорился в лёгких и не выходить оттуда, не заходить обратно, видимо, не собирается. Но организм делает своё дело, выталкивает накопленный сгусток воздуха и омега закашливается до слёз перед глазами, а Чон розовеет щеками, когда его сначала окатывает мощным, насыщенным ароматом пионов, а он помнит, что Тэхён утащил свой букет в больницу, и уже потом до мозга доходит, что вся эта метаморфоза с омегой происходит из-за его оголённого торса. — Ох, прости, Тэхён, я не специально. И смущённо складывает руки на груди, якобы прикрываясь. Татуировка светится в лучах солнца, переливается своими чернилами, затапливая мозг молоденького интерна ещё большим восторгом. Ким хватает кофту с земли, тут же срывается с места и несётся к дверям пансионата, на ходу выкрикивая, что он за свежей футболкой для альфы и за салфетками, скоро вернётся и чтобы Чон никуда не уходил. Уже в холле пансионата интерн отчаянно шлёпает себя по лицу, ибо угораздило же ляпнуть инвалиду такое, а сам на негнущихся ногах перепрыгивает ступеньки, чтобы подняться на третий этаж и срочно принести Чонгуку хоть какую-то одежду, поскольку больше он такого стриптиза точно не вынесет. Чонгук невероятен в своей мускулистости, нереально красив и Ким уже однозначно для себя признаёт, что он безумно слаб перед этим альфой, и ни парализация того, ни его беспомощность никак не остановят Тэхёна в пылкости уже случившихся чувств. Омега капитулирует перед своим подопечным, влюблён по самые уши и это с ним теперь навсегда. В палате Чимин заботливо бинтует возлежащую на подушечке ступню Юнги, а Тэхён тем временем уже хватает первую попавшуюся светло-серую футболку Чонгука и так же заполошно несётся обратно на выход, запыханно сообщая, что какой-то, видимо, неугомонный ребёнок обляпал Чона кашей, он его сейчас переоденет и они снова отправятся на прогулку. Тэхён не знает, показалось ли ему, что альфа как-то жалостливо проскулил ему в ответ, но придавать значения сему факту не хочет, потому что в том раздрае, в каком он сейчас находится, не удивительно, что ему кажется всякое. И уже на улице, еле отдышавшись, с облегчением или же, наоборот, разочарованием, наблюдает, как Чонгук натягивает на себя принесённую одежду, скрывая за ней всю мощь своего атлетического тела. Чон фырчит себе под нос какие-то похожие на проклятия злобные фразочки, но Киму и невдомёк, о чём именно альфа сетует и, толкая коляску, уже направляет их к саду. Чонгук, на ходу вытирая лицо от остатков каши, на чём свет материт в своей голове Мина с его дебильной выходкой, а сам уже незаметно от Тэхёна крестится. Ну потому что признаваться он пока не передумал, но перед глазами до сих пор стоит восторженное выражение личика его интерна, когда он резко сорвал с себя кофту, оставаясь перед парнишкой в чём папа родил и то, как Тэхён облизывал свои губки в нервном напряжении, разглядывая его голый торс. И уверенность в правильности его намерения рассказать всю правду омеге именно сейчас безбожно пошатнулась. Как это сделать, если он видит реакцию Тэхёна на себя, чувствует всем своим существом то влечение и симпатию, что испытывает омега к нему, он ведь может всё испортить, задушить на корню весь к себе интерес парнишки. А что потом? Встанет с коляски, отряхнется и поплетётся ни с чем восвояси, чтобы до конца своих несчастных дней вспоминать этого фантастически невероятно прекрасного омегу и умирать в тоске вдали от него. — Ты что-то слишком тихий сегодня? Так расстроился из-за Юнги? Или каша испортила тебе всё настроение? Ким снова улыбается, останавливаясь в зарослях ярких, красочных цветов, что окутали их своими кустами со всех сторон и игриво смотрит на альфу. — С тобой всё в порядке? Чон чувствует аромат Тэхёна, ощущает его всеми фибрами своей души и ни одни даже самые шикарные цветы на свете не перебьют ему этот дивный природный запах очаровательного омеги. Эх, была не была. Он не может больше молчать. И Юнги теперь ему не сможет помешать, комедиант чёртов! Всё, решено! — Тэхён, я должен тебе кое в чём признаться, я не могу больше молчать… Это очень важно и я… И не договаривает… Жгучая боль пронзила нижнюю губу так неожиданно, что он взвизгнул сначала, а после замычал, хватаясь ладонями за пострадавший рот, сквозь слёзы, мгновенно выступившие из глаз, замечая огромную осу, что только что его так безжалостно цапнула. Пара капелек слёз стремительно стекают по щекам, а мозг лихорадочно подкидывает детские воспоминания, где он опухает практически весь от сильной аллергии на укус этих насекомых. — Мммммм… — мычит Чонгук, боль пронизывает до самой черепной коробки, он вроде бы и брутальный альфа, но сделать с собой ничего не может да и сказать тоже, потому что губа мгновенно начинает наливаться в огромных размерах опухая прямо на глазах. — Ох, Боже мой, Чонгук! Не двигайся! — Тэхён уже наклоняется к нему и осматривает губу на наличие жала, что-то там растирает пальчиком, проводя спасательные манипуляции. — Срочно в палату! Тебе нужен укол от аллергии! — Мммммммм… — и снова мычание, потому что альфе кажется, что у него уже не просто губа, там всю физиономию разнесло и он целиком и полностью полагается на помощь своего любимого интерна. И пока Тэхён вместе с медбратьями закатывал его обратно в палату, вкалывал ему укол в его упругую, крепкую мышцу, смазывал укус каким-то лекарственным, сильно пахнущим средством, совершенно увлечённо проводя все медицинские манипуляции, Чон точно для себя осознал, что видимо, сама судьба противится его признанию — во всяком случае не сегодня и это неимоверно бесит! И наглая, насмешливая, дерзкая ухмылка лежащего на своей койке ножного симулянта бесит его ещё больше. И это его тихое, гаденькое, заговорщическое: «Занавес!» выносят мозг окончательно! Чон сдаётся, обессиленно роняя голову на подушку, проваливаясь в глубокий сон после мощных противоаллергенных препаратов. Сегодня Юнги победил.