Путы осколков, связанные временем

Тело обмякло в теплых руках друзей. Глаза превратились в цветное стекло, а веки устало их закрыли, давая наконец отдохнуть. Пальцы Чен Сяоши, ещё секунду назад сжимавшие слабеющие ладони Лу Гуана, теперь бессмысленно впились в его запястья, будто пытаясь нащупать хоть малейшую пульсацию, хоть малейший намек на жизнь. Не было ничего. Только погребальная тишина под кожей и въевшийся запах крови. Вкус железа чувствуется на кончике языка, опускаясь прямо в глотку, оставляя горькое послевкусие. —Лу Гуан, очнись! Открой глаза! Ну же! Проснись! Чен Сяоши плакал. Слёзы стекали ручьём и падали на бледное лицо. Брюнет тряс Лу Гуана, чтобы тот очнулся, но все безрезультатно. Беловолосый никогда не сможет открыть глаза. Никогда больше не сможет увидеть любимый взгляд. Никогда больше не сможет услышать любимый смех. Никогда больше не почувствует любимое тепло. Чен Сяоши обхватывает мертвое лицо Лу Гуана руками, которые испачканы его же кровью. —Прошу тебя! Очнись же! – умоляет Чен Сяоши. Его голос сорвался на надтреснутый, детский шёпот, полный немыслимой мольбы. В его красно-янтарных глазах отображалось отчаяние. В его ярких радужках мерцал голубой блеск – цвет способности уже безжизненных глаз напротив. На бледном и безжизненном лице остались следы крови и нескончаемой боли. Цяо Лин лишь смотрит на собственные руки. Они снова в крови. Руки трясутся, а тело стало свинцовым. Крики Сяоши стали фоном в ушах. Она снова не смогла защитить, не смогла спасти. Она же была рядом! Она же могла его спасти! —Ты придурок! – выкрикнул Чен Сяоши. Он бранил его, покрывал всеми возможными ругательствами на свете. Брюнет прижался лбом ко лбу Лу Гуана, его чёрные пряди смешались с белыми. – Ты же обещал не бросать меня! Ну же, открой глаза! – шептал Сяоши в бледные, холодные, безжизненные, но в тоже время такие любимые и родные губы. Цяо Лин взглянула на брата. Он пытается разбудить любимого, заставить его очнуться. Но это бесполезно. Жутко, невыносимо и бесполезно. —Сяоши… — её тихий зов растворился в красноватом полумраке проявочной. —Лу Гуан, прошу тебя! —Чен Сяоши… — Ты же обещал! —Чен Сяоши! — крикнула Цяо Лин, пытаясь хоть как-то достучаться до брата. —Что?! — рявкнул Чен Сяоши. Цяо Лин в этот же миг оцепенела. Она видела его слёзы, которые ручьем стекали по его щекам. Сколько раз парень показывал перед ней такую сторону, она никогда прежде не видела, чтобы Чен Сяоши, так горько плакал… Его янтарные глаза, обычно такие тёплые и живые, были воспалены до краёв. В них отражались тусклые голубые искорки и всепоглощающее горе. Горе утраты, от которой нет спасения. Его лицо испачкано кровью, смешанной со слезами. Его одежда, его руки — весь он был полностью покрыт кровью любимого. —Сяоши… — хотела что-то сказать Цяо Лин, как раздался вой сирены скорой помощи. И, судя по отдаленным звукам, ещё и полиции. Чен Сяоши инстинктивно прижал тело Лу Гуана ближе к себе, пытаясь защитить. —Госпожа Цяо? Господин Чэн? Они сразу узнали этот голос. Это был капитан Сяо! Брат и сестра тут же подорвались со своих мест. Цяо Лин открыла дверь проявочной, а Чен Сяоши поднял на руки тело Лу Гуана. Был ничтожный, но шанс на его спасение! Время есть, и сейчас оно шло против них. Это была глупая надежда, как бы не хотелось этого осознавать. Цяо Лин первая вышла из комнаты, которая пропахла кровью, и направилась в сторону доносящегося голоса капитана Сяо. —Капитан Сяо! — крикнула девушка. Мужчина средних лет обернулся. Его обычно спокойное лицо исказилось гримасой шока, когда он увидел Цяо Лин, выходящую из темноты коридора. Её бледное лицо, запачканная кровью одежда, пустой взгляд — всё это кричало о случившейся катастрофе. Из той же темноты, медленно, как призрак появился Чен Сяоши. Он шёл, спотыкаясь, тяжело дыша, с мёртвенной бледностью на лице. На его руках, прижатое к груди, безвольно свисало тело Лу Гуана. Белоснежные волосы были запятнаны алым цветом, рубашка пропитана тёмно-красным. Голова Лу Гуана бессильно лежала на плече брюнета, будто он просто крепко спал. Капитан Сяо не видел тот ужас в глазах Лин и Сяоши с того дня, как началась вся заварушка в близнецами Ли. — Боже… — выдохнул капитан Сяо. Его взгляд скользнул с искажённого горем лица Чен Сяоши на неподвижное тело в его руках, и всё встало на свои места. В глазах полицейского промелькнуло мгновение острой, почти отцовской боли, прежде чем сработал профессиональный холод. — Врача! Сюда, быстро! — рявкнул он через плечо, уже срываясь с места. Люди в белых халатах сразу подбежали к обитателям фотостудии, оказывая первую медицинскую помощь и выводили их из шокового состояния. Чен Сяоши не помнит как тело Лу Гуана забрали с его рук и карета скорой помощи уехала с мигалками в сторону больницы. Чен Сяоши надеялся, что его успеют спасти. Ничтожная была надежда… Капитан Сяо сказал Цяо Лин и Чен Сяоши садится на задние сиденья полицейской машины. Как только двери захлопнулись, машина тронулась с места и поехала следом за скорой помощью. Ожидание было слишком долгим. Минуты превращались в тягучие часы. В больнице он не находил себе места. То метался от одного конца коридора в другой. То сидел и дёргал ногами в судорогах, не пытаясь даже усмирить дрожь. Дыхание сбилось. В груди все пережало, а в нос тошнотворно отдавало железом, перекатывая мерзкое ощущение в глотку. Руки, все еще в коричневых пятнах засохшей крови, безвольно лежали на коленях. Запах хлорки и антисептика пытался перебить тот единственный, что въелся в него насквозь – запах крови и уходящей жизни. Он все еще чувствовал его. И будет чувствовать ещё очень долго. Цяо Лин сидела рядом, обхватив себя руками с такими же засохшими пятнами. Она смотрела на дверь реанимации, за которой бились за то, что уже нельзя было вернуть. Ей хотелось что-то сказать брату, протянуть руку, обнять. Но ее собственное тело казалось чужим, парализованным холодом, который шел изнутри. Эта кровь навсегда останется клеймом на её руках. Как и тогда, ровно год назад. Дверь реанимации открылась беззвучно. Он сорвался с места, даже не почувствовав, как налитые ноги свинцом пронзила острая боль. Врач вышел, снимая окровавленные перчатки. Его лицо под маской было уставшим, но не это заставило мир рухнуть у Сяоши под ногами. Вселенная сузилась до движений губ под маской. — Мы сделали всё возможное. Приносим свои соболезнования. В этих словах не было ни капли жестокости или чувства сострадания, только профессиональная, леденящая душу констатация. Но для Чен Сяоши эти слова прозвучали громче выстрела, острее удара ножа. Звон в ушах заглушил всё: голос Цяо Лин, доносившийся словно из-под воды, её рыдания, шаги капитана Сяо. Он видел, как его сестра закрыла лицо окровавленными руками, как её плечи задрожали, но не мог слышать звука. В его мире наступила полнейшая, абсолютная тишина. В голове была поглощающая пустота. Он отступил на шаг, спина наткнулась на холодную стену. Она не придала устойчивости, а лишь впитала в себя его оцепенение. Значит, то, что он держал на руках в проявочной, что пытался согреть своим теплом, что умолял открыть глаза — это уже не было Лу Гуаном. Это было просто телом, пустой оболочкой, из которой утекло всё, что делало его им: его упрямство, его скрытая нежность, его молчаливый ум, его серые глаза, с голубым отливом, смотрящие в самую суть вещей. Капитан Сяо что-то говорил ему, положив тяжелую руку на плечо. Губы шевелились, в глазах читалось беспомощное сострадание. Чен Сяоши механически кивнул, не зная, на что соглашается. Мужчина отступил, оставив его с сестрой наедине с их горем, которое уже начало стремительно поглощать душу. — Сяоши… — голос Цяо Лин был хриплым от слёз. Она подошла, протянула к нему руку, но замерла в полушаге, увидев его взгляд. Он смотрел сквозь неё. Сквозь стены, сквозь время. В его янтарных глазах, всегда таких живых и горячих, теперь покоилось горе. Там не было слёз. И последнее, что он помнит с того дня, это как он падает в гущу тьмы, видя перед собой расплывчатые лица Лин и капитана. Кажется он видел ещё Лу Гуана, с ног до головы испачканного кровью. —Лу Гуан…

***

Чен Сяоши стоит и смотрит на портрет, стоящий в куче цветов. Ромашки — белые, простые, хрупкие. Он всегда их любил. И они подходили ему. Он всегда выражал чувства через действия, но всегда с такой теплотой и искренностью, а главное с такой простотой и обыденностью. Лу Гуан надеялся о новом начале? О счастливом начале? Ждал ли он тот день, когда всё наконец будет хорошо? Явно нет. Он ждал тринадцатого сентября. Цикла. Очередного круга ада. Возможно очередной провал. Но в этом году... В этом году он, казалось, боялся его меньше. Он позволил себе в последние дни эти редкие улыбки, этот рассказ о матери, эту тактильность, этот поцелуй, наполненный большой любовью, это тихое и простое “я люблю тебя”. Будто... будто делал последние запасы света перед тем, как снова нырнуть в тьму. Или будто прощался. Как-будто чувствовал, нет, знал, что так случится. Что Вейн придёт по их душу и обязательно заберёт одну из трёх. И Чен Сяоши находит некое сходство между ромашками и Лу Гуаном. Ромашка, на первый взгляд – стойкий полевой цветок, способный выдержать ветер, дождь, все невзгоды природы, так вдобавок и не требует особого ухода. Но достаточно одного неловкого движения, одного резкого сжатия пальцев – и её белые лепестки осыпаются, а тонкий стебель ломается с тихим хрустом. Красота ромашки держится на тончайшем стебле, на умении подстраиваться под условия, с невероятными усилиями, но не ломаться под давлением мира. Лу Гуан был таким. Под тяжестью бесчисленных таймлайнов, под грузом вины, под давлением собственных кошмаров, он подстраивался под уколы судьбы и времени, не позволяя себе плакать и давать слабину. Он не ломался — до самого конца. Он находил способы выстоять, чтобы выполнить своё обещание. Он не был массивным стволом дерева. Он был тонким стеблем ромашки, способным вынести бури, которые сломали бы что-то более жёсткое. И так же, как ромашка, он хранил свою суть внутри. Сердцевина цветка – жёлтая, словно яркое солнышко, яркий лучик света. В центре Лу Гуана – то, что он так яростно охранял: его детские воспоминания о матери, воспоминания о детстве вместе с Чен Сяоши и Цяо Лин (и они чувствуют укол вины, за то что не помнят этого), его тихую невысказанную любовь к ним, его почти угасшую надежду на “нормальную” жизнь. Это был теплый и единственный лучик в жизни Лу Гуана, за который он так цеплялся. Его единственный свет в жизни. Его единственное тепло. Всё это было спрятано под стенами неприступной крепости, под маской холодного расчёта и вечной отстраненности, подобно тому как нежные лепестки ромашки окружают и прикрывают её сердцевину. И в конце... в конце его “сломали”. Не грубая сила или непреодолимая судьба, с которой он так отчаянно боролся. И даже не пуля Вейна в живот сломала Лу Гуана. Его сломало предвидение. Точное знание того, что должно случиться. Он знал, как может ломаться стебель. Он видел, как осыпаются лепестки. И он сознательно подставил себя под тот самый удар, который завершит этот бесконечный цикл. Чтобы сохранить другие цветы в букете. Чтобы их стебли остались целы. Чен Сяоши стоит в черном костюме и смотрит на портрет любимого. На портрет Лу Гуана. И только сейчас до него это дошло. Лу Гуан прощался. Как? Почему? Что произошло? Почему так вышло? Ведь буквально сутки назад, они были в фотостудии, обнимались, делились тем теплом и самым сокровенным, что у них могло быть. Вопросов было уйма и ни единого ответа на них. Похороны были организованы в спешке. И Чен Сяоши не был готов смотреть в глаза напротив. Где-то в стороне стояла Цяо Лин с поникшим взглядом. Ее плечи были опущены, а некогда прямая осанка, олицетворение уверенности, и ее бодрость духа была стёрта в одно мгновение. На похороны пришло всего четыре человека, те что знали Лу Гуана, которые хоть как-то могли его понять, его поведение и не отталкивали. Сюй Шаньшань и Дун И стояли рядом со своей подругой, пытаясь поддержать. Но они понимали — это было не нужно ни ей, ни ему. Простые слова не сотрут большое горе. Слово “сожалею” звучало как издёвка. Можешь сожалеть сколько хочешь, но невозможно стереть чужую боль, чужую утрату и продолжать жить дальше, будто всё что было до этого не существовало. Сказать, что они были шокированы внезапной смертью Лу Гуана? И словами не передать как. Сюй Шаньшань и Дун И отвели свой взгляд в сторону, где стоял Чен Сяоши. Он продолжал сжимать в своей руке простой букет ромашек, отражая самого Лу Гуана, как человека. Его голова опущена. Из-за длинных чёрных прядей, которые всегда выбивались из нелепого хвостика, нельзя было разглядеть, куда были устремлены его глаза. Хотя несложно догадаться, что его взор прожигал портрет с серо-голубыми радужками. Сев на корточки, Чен Сяоши положил небольшой букет ромашек рядом с любимым, которого уже не вернуть. —Идиот… — прошептал Чен Сяоши, выпрямляясь. — Ты придурок! — крик брюнета пронзил давящую тишину. Цяо Лин сразу обернулась, где стоял её брат. Она увидела, как его глаза снова наполняются солёной водой, как дрожит его губа, как сжимаются его кулаки и как пальцы впивались в ладонь, причиняя боль. — Идиот! Придурок! — всё продолжал кричать Сяоши. — Ненавижу тебя! Лгун! Несчастный ты лгун! Лжец! Эти крики и оскорбления не были наполнены злостью. В них эхом звучало отчаяние и капля, но такой яркой обиды. Чен Сяоши сжал пиджак возле груди, ближе к сердцу. Всё резко стало таким маленьким и ничтожным. Воздуха не хватало, а слёзы предательски стекали с глаз. Сяоши дрожал, а его ноги подкашивались. Он согнулся пополам, ещё яростнее сжимая пиджак. Сердце сейчас ныло и болело, как никогда. В данный момент хотелось его вырвать из груди, чтобы ничего не чувствовать, чтобы нанесенная рана перестала болеть. — Ты врал! Всегда врал! — его голос сорвался на надтреснутый рёв, ярость которого была направлена на несправедливость судьбы. Дун И и Сюй Шаньшань смотрели на своих друзей с болью. Что они могли сейчас сделать, кроме того чтобы наблюдать за ними? Они понимали, что им здесь не место. Они не поймут чужого горя. Сюй Шаньшань хотела подойти к Чен Сяоши, но Дун И остановил её, придерживая за локоть. Посмотрев на него, взгляд выражал “Не сейчас, ему это не нужно”. Несмотря на их неприязнь друг к другу, Сюй Шаньшань было больно видеть, как этот оболтус, вечно жизнерадостный, искрящийся озорством и импульсивными поступками, сейчас захлебывался слезами, выкрикивая свою боль в пустоту. Сердце Цяо Лин сжалось в крохотный комок. В груди до ужаса стало тяжело, словно к ней привязали наковальню и сбросили со скалы. Видеть брата в таком состоянии… Складывалось ощущение, будто время отмотали назад, и она снова проживает ту ужасную ссору. Чен Сяоши точно так же горько плакал в её объятиях на мосту. Только тогда он плакал от обиды, от бессилия, от собственного груза вины и собственных слов. Сейчас его слёзы — это раскаленное железо, обжигающие до нечеловеческого крика, оставляя за собой дорожки ожогов. — Ты же говорил, что всё будет хорошо! Врал, когда улыбался! Врал мне в глаза и всё равно продолжал строить планы за моей спиной! Эгоист! Тяжёлые слёзы с глухим ударом падали на пол. Ноги подкосились, не в состоянии держать тело, которое с каждым криком, с каждым всхлипом наливалось свинцом. Чен Сяоши упал на колени, сложившись в три погибели, продолжая сжимать пиджак у груди. — Почему ты оставил нас?! Ты же обещал! Лжец! — его дыхание вырывалось прерывистыми, болезненными всхлипами. — Почему ты не дал разделить эту ношу? Почему ты всё время отталкивал нас?! Неужели… я не был тебе дорог?! Лин не была тебе дорога?! — это были крики бездонного и поглощающего отчаяния. Цяо Лин не в силах смотреть на плачевное состояние Чен Сяоши, на его крики боли, встала рядом с ним. Её уверенная рука, как старшей сестры, которая всегда готова поддержать и защитить, тяжело опустилась на содрогающиеся плечи. Она понимала, что сейчас слова Чен Сяоши звучат, как вопль раненого зверя, который не может понять, почему ему нанес удар именно тот, кто защищал его. Обвинял ли он сейчас Лу Гуана? Нет, не винил. Он злился на него. Его злость и боль смешались в одно чувство — едкую, невыносимую горечь. Цяо Лин просто стояла рядом, как это делал Лу Гуан. Иногда, простое присутствие значит больше, чем слова утешения или действия. И от этого было больнее. Но это было нужно. —Чен Сяоши, поднимайся, — тихо проговорила Лин, сдерживая собственные слёзы. — Он бы не хотел, чтобы ты так плакал из-за него. Чен Сяоши замер. Его рыдания стихли, превратившись в тихие, прерывистые всхлипывания. Он не поднял голову, но его сжатые в кулаки пальцы на пиджаке немного ослабли. Плечи подрагивали в такт его всхлипов. — Он никогда... никогда не говорил, чего он хотел. Только что нужно делать, всегда что нужно делать, — с трудом выдавил он из себя, голос хриплый и разбитый. — А сейчас нужно встать, — сказала Цяо Лин, и её голос был твёрдым, но не лишен сочувствия и такой же боли. — Нужно принять то, что он сделал, как факт его дурацкого плана. Даже если это идиотизм. Его тело было обмякшим, лишённым воли, но Чен Сяоши заставил поднять себя на ноги. Парень стоял, покачиваясь, опустив голову, не в силах смотреть ни на поминальную табличку, ни на сестру. Цяо Лин не отпускала его, её рука крепко держала его за локоть. — Послушай меня, Сяоши, — девушка обхватила его за мокрые щёки. В её глазах тоже блестели слёзы. — Он не бросил тебя из-за того, что ты был недорог. Он ушёл потому, что ты был ему дороже всего на свете. Был нужен ему так, что стал дороже собственной жизни, дороже возможности быть с тобой, лишь бы защитить, лишь бы спасти. Ты был... его слабостью, его единственной, самой большой уязвимостью. Понимаешь? Это... самая извращённая форма защиты. Чен Сяоши медленно поднял на неё взгляд. Его глаза, воспалённые и пустые, были похожи на сгоревшие угли. — Я не хотел такой защиты, — прошептал он. — Я хотел... я хотел просто быть с ним. Делить всё: и боль, и смех, и этот чёртов страх. А он... он отнял у меня даже на это право, — голос почти пропал. Закрыв глаза, тяжёлые слёзы снова упали с глаз, которые видели много, слишком много боли. — Он отнял, — согласилась Цяо Лин без колебаний. — Потому что считал, что знает лучше. Он был болен, Сяоши. Был болен этой своей ответственностью, обещанием и этой ужасной привычкой всё просчитывать до конца. Его любовь была... болезненной. Но это не значит, что она была ненастоящей. Она была такой же сломанной и красивой, как он сам. А главное, она не была лишена искренности. Она вытерла его щёку большим пальцем, смахивая слёзы. Он понимал, что сейчас нужно научиться быть снова… Одиноким. Чен Сяоши долго смотрел на неё, и в его взгляде что-то медленно, мучительно сдвигалось. Боль не уходила. Она впилась в него навсегда. Но теперь к ней начали примешиваться другие чувства. Признание того, что Лу Гуан был именно таким — больным, сломанным, но любящим до самоуничтожения в глубокой тишине боли. И это было искренне. Он выпрямился и отстранился от её поддержки, но не ушёл. Ноги перестали дрожать и держали его. Он повернулся лицом к поминальной табличке в последний раз. К портрету, к белым ромашкам, которые любил Чен Сяоши. Шаг в новый этап жизни был невыносимо сложным.

***

Возвращаться в студию было больно. Всё напоминало о нём. Цяо Лин — хозяйка этого фотоателье, была не в силах взять ручку двери и открыть её. Девушку тянуло туда, в похоронное бюро. Цяо Лин замерла перед дверью, сжимая в руке связку ключей до побеления костяшек. Металл был холодным. Таким же холодным, как запястье Лу Гуана в тот момент, когда пульс исчез. Её рука дрогнула. Ключ соскользнул с замочной скважины, звякнув о бетонный пол. — Давай я, — тихий, надтреснутый голос прозвучал прямо за её спиной. Чен Сяоши наклонился и поднял ключ. Он вставил железный зубчик в скважину и повернул. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине пустого коридора фотоателье. Дверь открылась, впуская внутрь полосу тусклого дневного света. Студия предстала перед ними застывшим миром. Всё было на своих местах: на стойке регистрации стояла кружка Лу Гуана и разбросанные на ней бумаги с объективами, бархатный диван для клиентов, аккуратные папки на полках. Даже кружка с надоевшим ему чаем стояла на подоконнике, будто он только что вышел и вот-вот вернется. Но пыль уже лежала тонким серебряным слоем на поверхности стола, а воздух был спёртым и мёртвым. Цяо Лин шагнула внутрь первой, словно переступая порог в другое измерение. Это больше не была ее фотостудия. Её взгляд упал на дверь в проявочную. Она была приоткрыта. Кто-то из полиции или медиков не затворил её до конца. Из щели тянуло холодом и… чистотой. Чистотой с едким оттенком хлорки и другого, промышленного средства, предназначенного для стирания следов жизни. Она резко отвернулась, чувствуя, как спазм сдавил горло. Чен Сяоши прошёл мимо неё, не глядя по сторонам. Он шёл прямо, как автомат. Сняв чёрный пиджак, он бросил его на спинку кресла в гостиной. Пиджак скользнул и упал на пол. Он даже не пошевелился, чтобы поднять. Его взгляд был прикован к лестнице, ведущей наверх, в их жилое пространство. Но решится подняться он был не в силах. Он просто рухнул на диван в гостиной, не в состоянии даже переодеться. Цяо Лин просто ушла в свою комнату. Это было невыносимо. На следующий день хозяйка фотоателье не решилась открыть его заново. Ей было по-прежнему больно осознавать, что она больше не увидит хмурое лицо за стойкой. Цяо Лин находит Чен Сяоши в гостиной. Он продолжал спать, свернувшись калачиком, обнимая себя во сне за плечи, в надежде что это его согреет. На лице под лучами солнца блестели дорожки засохших слёз. Но только объятия одного человека могли согреть его и стереть их. Она не решилась разбудить Чен Сяоши. Несколько дней подряд на Чен Сяоши нет лица. Одно чувство поглотило остальные. Прошло уже четыре дня, а брюнет так и не смог подняться в их общую комнату. Одежду взял, что лежала в стирке, а спал все это время в гостиной. И даже не на диване, а в кресле. Потому что он тоже напоминал о смерти. Даже несмотря на то, что они его поменяли, болезненные воспоминания не стереть. Цяо Лин вставала каждую ночь и видела, как ее брат спит в кресле и плачет. Во сне он ворочается, извиняется и просит открыть глаза. От этого сердце девушки сжималось яростнее. Но она лишь глубоко вздыхала, понимая, что сейчас её поддержка здесь бесполезна. Чен Сяоши спустя ещё пару дней выглядел, как призрак. Прошла уже неделя, а он так и не смог подняться в их общую комнату. Если в фотостудии все напоминало о Лу Гуане, то в спальне буквально архив его вещей. За эту неделю он сильно исхудал. Огромные синие круги под глазами, залегли впадинами. Его черты лица стали острее. А янтарные глаза превратились в пепел. Яркая энергия и обаяние, которые притягивали клиентов, вытекли из него, словно никогда и не было. Одиночество сжирало Сяоши изнутри. Научиться снова жить, как раньше, равносильно сказать человеку после ремиссии жить с болезнью снова. Лу Гуан — белый свет с оттенками ярко-голубого угас навсегда, оставляя после себя чувство одиночества. На этой неделе капитан Сяо наведался в фотоателье “Время”. Дело связанное с Вейном слишком быстро закрыли. Как будто и не хотели даже разбираться с этим. Но Чен Сяоши и Цяо Лин было не до этого. Они оба были убиты горем. Капитан Сяо лишь тяжело вздохнул и закрыл дверь фотоателье. Они не говорили о нём. Не произносили его имя. Казалось, что слово "Лу Гуан", сказанное вслух, разорвёт хрупкую плёнку нормальности, за которую они цеплялись. Пыль продолжала скапливаться. Цяо Лин пыталась убираться, но её движения были робкими, будто она боялась потревожить призраков. Проявочную она обходила за метр. Дверь была наглухо закрыта, но она всё равно чувствовала тот запах — смесь хлорки, химикатов и крови. Чен Сяоши впервые за полторы недели вышел из дома. Он сказал, что ему нужно развеяться. Он гулял по знакомым местам, которые напоминали о нём. В первую очередь, брюнет пошел в сторону колледжа, где впервые встретился с Лу Гуаном на баскетбольной площадке. На удивление, тот беловолосый парень, оказался очень даже хорошим игроком. После Чен Сяоши пошел в сторону моста. С этим мостом есть так и приятные воспоминания, так и болезненные. Тогда Лу Гуан согласился поехать с ним в Брайтон на поиски родителей и обещал никуда не уходить, пока что. И события прошлого года съедали изнутри. Потом Сяоши пошел в парк, в котором они недавно гуляли. Как любящая пара, как партнёры, как напарники, доверяющие друг другу жизни. Он стоял у пруда и глядел на огненный шар, который потихоньку начал уходить за горизонт. В тот день, Сяоши увидел в глазах Гуана, искреннюю радость. Он наслаждался моментом рядом с любимым, несмотря на бушующий шторм внутри него. На обратном пути Чен Сяоши шел через квартал с разными магазинами. Почему-то он остановился у цветочной лавки. Его янтарные глаза впились в ярко-голубые цветки. Как-то раз, Лу Гуан подарил их Чен Сяоши. Тогда они ещё не встречались и брюнет подумал, что беловолосый просто пошутил (хотя глупо было так считать, зная что Лу Гуан не умеет шутить и воспринимать анекдоты) Гуан сказал, что эти цветы значат верность и выражение длительной связи. Правда, когда они стали официально парой, Сяоши из интереса спросил, что же значат незабудки на языке цветов. И его красное лицо стоило видеть. Оказывается, тогда Лу Гуан ему признался, а Чен Сяоши настолько не романтичен, что даже не понял этого. Парень вернулся через четыре часа, с поникшими глазами и букетом незабудок. Цяо Лин встретила брата молчаливым взглядом. Её глаза скользнули с его опустошённого лица на хрупкие голубые лепестки, и что-то в них дрогнуло — понимание, ещё более горькое, чем её собственное горе. Девушка взяла вазу и налила в нее воду. Незабудки теперь стояли на столе в гостиной, контрастируя с серостью их жизни, смешанной с горем. Каждый день Чен Сяоши менял в ней воду, хотя цветы, казалось, не собирались вянуть. Они напоминали ему о том, что некоторые вещи не умирают, даже когда должны. Как боль. Как любовь. Как вина. Каждый раз смотря на незабудки Чен Сяоши вспоминал их диалог. Тогда они только-только начали встречаться. "—Лу Гуан, скажи пожалуйста, а что значат эти цветы? Ты как-то раз их подарил мне, — полюбопытствовал Чен Сяоши. — Я же знаю, что тебе нравится эта банальщина со значением цветом и всего такого. Лу Гуан немного замялся и его уши покраснели. —На языке цветов, незабудки олицетворяют настоящую любовь, преданность и вечную верность, с посланием: "Не забывай меня". Брюнет непонимающе пялился на краснеющие щеки Лу Гуан. И тут в его голове что-то щелкнуло. Он тут же подорвался с места и раскраснелся, как помидор, понимая, что ему признались ещё давно. Боже… Какой же он недалёкий. " —Никогда не забуду, Гуан-Гуан. Чен Сяоши нравились незабудки. Они были по своему красивы. Нравились, потому что они напоминали о Лу Гуане и о его любимых цветах. Холод был внутри фотостудии. Он въелся в стены студии, в их души, в сам воздух, которым они дышали. Так и прошли две недели. Холодно, сыро, с напоминанием горя и потери. До одного момента.

***

Цяо Лин просыпается в холодном поту и жадно глотает воздух. Прошло уже две недели с момента нападения на фотоателье. А чувство вины всё ещё душит её. Почему она ничего не сделала? Почему, зная о пережитом в прошлом Лу Гуана, она ничего не сделала? Почему, имея его воспоминания, она ничего не сделала? Цяо Лин принимает сидячую позу и зарывает пальцы в свои волосы, утыкаясь лицом в коленки. Она не спит уже две недели. Ни разу не сомкнула глаза за эти две недели. А если и получалось уснуть, то вместо глубоко и спокойного сна, на её руках лежало мёртвое тело Ли Тяньси. Сны с девушкой всегда были одинаковыми. Она плачет, отталкивает своего брата бежать прочь и передаёт способность ей. Сны с Ли Тяньси были редкостью. Но теперь они снятся на протяжении этих двух недель. Не было ни дня, чтобы она не видела её безжизненные светлые глаза. И главное он. Она видит его кровавые руки, лицо и пустые глаза. Видит и чувствует внутренний крик его боли. Как он постоянно падает в бездну, как задыхается в потоке времени, как отчаянно пытается отмотать время назад и спасти их. Он всегда это скрывал, всегда носил маску холодности. Лу Гуан ломал тот барьер несправедливости, который выстроила сама судьба. Избивал свои руки в кровь, но все было тщетно. Цяо Лин видела, как он боится смотреть на себя в зеркале. Как избегает его, боясь что маска “неприступной крепости” рухнет, что он может сорваться. Он и сорвался. И она просто наблюдает за этим со стороны. Цяо Лин тихо спустилась вниз на кухню, чтобы попить воды. Сон всё равно не шёл. Посмотрев на настенные часы, она увидела, что стрелки на циферблате показывали четыре часа утра. Глоток воды помог привести себя в чувства. Холодок покалывающе прошёлся по груди. Чувство тревоги ушло на второй план, но не растворилось. Оно осело тяжёлым осадком где-то в основании желудка. Цяо Лин поставила стакан в раковину и облокотилась об стойку. Взгляд пустых глаз устало скользнул по знакомой кухне. Всё было на своих местах: нелепая кружка с котёнком, которую Лу Гуан использовал только для зелёного чая; её собственный блокнот с рецептами; валялись объективы и документы, покрывшиеся слоем пыли. Ничего не было тронуто с того дня. Мир продолжал существовать в мелочах, а сердцевина была вырвана. Пустота в центре фотоателье ощущалась физически, как пониженное давление. Привычное молчание и тишина были другими. Они были пустыми и удручающими. Цяо Лин повернула голову в сторону проявочной. И, словно, прямо в сердце ей прилетала стрела. В груди сразу всё резко сжалось, а в глазах потемнело. Будто как в кино, жуткие кадры сменялись друг за другом в карих радужках. Горячая, алая, липкая жидкость, словно внезапно обрушившийся ливень, наполняет проявочную вперемешку с запахом железа. Она не могла до сих пор принять, что держала в руках труп своего друга, видела как он умирал и все было тщетно… А ведь Лу Гуан видел это невообразимое количество раз. В её ушах до сих пор звенит тот гортанный нечеловеческий крик боли и утраты из проявочной. Тогда он потерял всё… Как Лу Гуан мог оставаться здесь жить, работать и выполнять рутинные дела, видя все ужасы прошлого? — Теперь я понимаю… Что ты чувствовал, — прошептала в пустоту Цяо Лин. На кухне задерживаться ещё на одну лишнюю секунду не хотелось от слова совсем. Поднимавшись по скрипучей лестнице, её охватывали разные мысли. И направляясь в знакомую комнату, хотелось развеять их или спрятать глубоко под землю. Поднимаясь по лестнице, карие радужки скользнули по гостиной, где две недели спал Чен Сяоши. Сейчас он находился в спальне, которую делил с Лу Гуаном. И ещё глаза зацепились за диван. Они его заменили на точной такой же, после того происшествия. Смотреть на этот диван было невыносимо. Она ранила его, она чуть не убила его собственными руками. Лин понимала, что тогда это был Ли Тянчень и он управлял ей. Но груз вины не уходил, а воспоминания не стереть. Вряд-ли девушка сможет забыть белую рубашку, окрашенную в алый и полуметровое тело Лу Гуана. Цяо Лин стояла у двери общей комнаты Чен Сяоши и Лу Гуана. Она не заходила туда две недели. Было такое чувство, будто она не имеет права здесь находиться, в этой, когда-то уютной, обители. Глубоко вдохнув прохладный воздух, Лин приоткрыла дверь комнаты. В щели она увидела, что Чен Сяоши сидел на полу в позе лотоса и что-то перебирал. —Чен Сяоши? — девушка тихо открыла дверь и встала в ее проёме, облокотившись плечом о косяк. Чен Сяоши сразу обернулся в сторону своей сестры. Под её глазами залегли тёмные круги, которые при лунном свете стали ярче. Она тоже страдает. —Привет, — тихо проговорил Сяоши. —Тебе не спится? — глупый вопрос на самом деле. Он прекрасно знает, почему она не может уснуть. —Не спится… — выдохнула девушка. — Я, как погляжу, тебе тоже, — проговорила Цяо Лин, шагнув в глубь комнаты. —Да, что-то на воспоминания повеяло, — с горькой улыбкой пробормотал Чен Сяоши. На кровати и полу лежала одежда. Её никто не трогал с того дня. По середине комнаты стояла небольшая коробка, а в ней лежали его вещи. И Чен Сяоши долго не решался залезть в них, перебрать или просто насытиться ярким запахом, уже мёртвого Лу Гуана. Цяо Лин села рядом с Чен Сяоши и разбирала вместе с ним коробку. На деле, ничего особенного там и не хранилось. Просто его личные вещи. Рядом с Сяоши лежал небольшой конверт, с подписью “Воспоминания”. Видимо там Лу Гуан хранил свои фотографии. Дрожащими руками он открыл конверт и захотелось заплакать. Первая фотография сразу навевает воспоминания былых дней. На ней были запечатлены они втроём. Они только-только открыли фотоателье. Такая же фотография висела у них в гостиной когда-то. Видимо сделал копию. Под фотографией, аккуратным почерком Лу Гуана, была написана дата открытия и надпись: “Открытие фотоателье, первый рабочий день” Чен Сяоши провёл пальцем по шершавой поверхности снимка, словно пытаясь ощутить то самое тепло давно ушедшего дня. В горле встал ком. Он отложил фотографию в сторону и взял следующую. На втором снимке — они втроём на открытии их первой выставки в колледже. Вроде в тот день они представили свои снимки. Весь преподавательский состав и факультет “Искусство фотографий” были в восторге от завораживающих видов, заснятых на камеру. Внизу была подпись “Выставочный день”. И сразу вспоминается, что их сделал Лу Гуан, а Лин с Сяоши были его моделями и помощниками. Цяо Лин с торжествующим видом держала какую-то грамоту, Чен Сяоши обнимал её за плечи, широко улыбаясь, а Лу Гуан стоял чуть поодаль, с тем самым привычным, слегка отстранённым выражением лица. Но если приглядеться, в уголках его глаз были следы сдерживаемой улыбки. Цяо Лин молча взяла из конверта следующую фотографию. На ней был запечатлены опять они трое с подписью внизу “День на пляже”. Это было спонтанное селфи, сделанное Цяо Лин. Она улыбалась во все свои тридцать два, а позади Чен Сяоши стоял по колено в воде, смеясь над насупившимся Лу Гуаном, потому что один балбес толкнул его, и вся его одежда была мокрой. Даже на этой фотографии беловолосый напоминал кота, с выражением неодобрения на лице, но краешек его рта был неловко подёрнут, словно он изо всех сил пытался сдержать улыбку. Капли воды сверкали на его белых волосах, напоминая серебро. Вспоминая тот жаркий летний день, лёгкая улыбка появилась на лице Цяо Лин. И Лу Гуан не выглядел на этом фото холодным. Он был искренне рад. Хотя эту радость сложно увидеть, но зная этого человека несколько лет, можно легко определить его эмоции. Снимков где они запечатлены втроём было не так много. Но эти редкие фотографии навевали самые теплые воспоминания. Дальше были фотографии давних дней, ещё во время их обучения в колледже. На всех фотографиях были запечатлены Цяо Лин или Чен Сяоши — смеющиеся, задумчивые, иногда спящие на лекциях или просто выполняющие бытовые дела. Иногда проскакивали снимки, сделанные тихо и незаметно, показывая весь внутренний мир человека. Словно выловлены моменты их жизни из потока времени, сделанные с большой любовью и нежностью. И эти фотографии делал Лу Гуан. И тут брат с сестрой понимают, что все снимки, где их небольшая семья была запечатлена вместе, Лу Гуан никогда не фотографировал со своей руки. Либо эти совместные фотографии кто-то делал по их просьбе, либо кто-то из них двоих. Если Сяоши и Лин делали совместное селфи, то Гуан никогда. Даже трудно вспомнить, когда он вообще фотографировал себя? При съёмке на том косплей фесте, движения Лу Гуана были очень скованны, несмотря на то, что он позировал очень даже неплохо. А если вспомнить ту рекламу для их фотоателье и процесс съёмки, Лу Гуан был готов рвать и метать всё, что попадется ему под руку, лишь бы эта “пытка” закончилась, а те выложенные фотографии удалить. Лу Гуан был тем, кто предпочитал оставаться по ту сторону объектива, тем, кто фиксировал их жизнь, но не свою. Наверное, главная причина этому была нелюбовь фотографироваться. С чем это было связано, неизвестно, ведь прекрасной внешностью он не был обделен. В колледже у него было пару фанаток, желающих с ним сфоткаться или сходить погулять, на что беловолосый тактично и кротко отвечал отказом. Но главное, что все кто держал в руках фотоаппарат, никто не мог передать такую атмосферу, которую передавал Лу Гуан. Они продолжали перебирать архив. Снимки становились всё более личными, всё более красноречивыми в своем немом разговоре. Фотографии людей больше им не попадались. Дальше было лишь личное “портфолио”. Снимки были потрепанными, некоторые выцветшими, где-то в уголках были заломы. Но всё это не мешало отразить красоту, которую передавал Лу Гуан. Это были просто мелочи, которые казались ему красивыми. Чен Сяоши держит в руках фотографию заката, запечатленный со стадиона их колледжа. В тот день они познакомились. Точнее сказать, встретились вновь. На ней не было ни даты, ни подписи, как на других снимках, а указано время. Как-то странно. Цяо Лин достает из конверта оставшиеся изображения. Везде был запечатлен закат. Кажется он везде одинаковый. Но если приглядеться, всегда можно увидеть отличие, свою красоту. Каждый закат был по своему уникален: временем года, местом, окружением, одним облачком или последним лучиком солнца, уходящего за линию горизонта. —Он… Очень любил закаты… Сколько помню, он всегда выходил на улицу, чтобы его сфоткать, — проговорил Сяоши. Он сразу вспомнил ту их последнюю прогулку в парке, и как они смотрели на алый закат, наслаждаясь моментом счастья. Девушка продолжала перебирать фотографии с закатами. Никаких надписей и названий не было. Только в углу мелким аккуратным почерком везде была подписана дата. И кажется, эти снимки он сделал, будучи ещё ребёнком. Каждая фотография — это штрих. Каждая подпись — это главные события в новых этапах его жизни. Собранные все вместе фото, подписи и даты складывались в единый портрет. Не холодного расчётливого стратега, а человека, который любил, так глубоко и так боязливо, что единственным способом выразить эту большую любовь для него стало молчаливое наблюдение и фиксация моментов, когда его дорогие люди были счастливы, увлечены, спокойны, а главное — рядом с ним. Это была любовь хранителя. Любовь тени, которая считает своим долгом оберегать свет, даже не смея в нём купаться. И вот остаётся последняя фотография в конверте. Она была маленькой и самой потрепанной. Видимо поэтому Лин её не увидела. Почему-то Чен Сяоши нервничает и боится смотреть на неё. И правильно делал. Доставая её из конверта, сердце пропустило удар. Эта была та самая фотография, которую нашла Цяо Лин год назад и отдала ему на мосту. Увидеть её снова не хотелось вовсе, тем более в такой момент и такой обстановке. Чен Сяоши, прямо как в тот день смотрит на фотографию, и его взгляд встречается с серо-голубыми глазами, наполненные детским счастьем. Дыхание у него перехватило. Как же так вышло, что Лу Гуан вырос из такого счастливого мальчика в человека, лишенного смысла жизни? —Не могу до сих пор поверить…. Здесь он выглядит таким счастливым… Как? Как это могло произойти? — то ли Цяо Лин, то ли в пустоту задает вопрос Чен Сяоши. Ведь он правда этого не понимает. —Его сломали, Сяоши, — тихо проговорила Цяо Лин. — Его ломали из раза в раз. Но он все равно остался несокрушимым. До того дня. Чен Сяоши на это промолчал, продолжая разбирать коробку вещей. Кроме конверта с фотографиями в ней лежало немного старой одежды. Поверх ней лежала белая кепка с кошачьим ушками. Лу Гуан носил её всю поездку в Брайтоне с розовыми очками и выглядел очень даже мило. Сяоши взял синюю кофту, которую Лу Гуан часто носил в колледже и прильнул к ней носом, вдыхая запах давно забытой вещи. Отголоски чего-то родного, но такого далекого осталось в груди. Запах был почти неуловимым — призрачное напоминание одеколона, которым пользовался Лу Гуан, смешанное с запахом пыли, въевшейся в ткань. Того яркого, “его” аромата свежей мяты с холодком уже не было. Осталась лишь слабая тень, заставляющая сердце сжиматься от нового витка боли, расползающийся, как сорняк, слишком быстро и вредно. Под одеждой внизу лежала небольшая коллекция книг, комиксов и манг. Лу Гуан любил читать и сказать какой у него был любимый жанр, невозможно. Потому что беловолосый являлся самым настоящим “книжным червём”. Читал все, что только можно: начиная с бессмертной классики и зарубежных писателей, заканчивая чтением манг и даже фанфиков. Не редкостью было найти его спящим на диване в гостиной с книгой в руках или на лице. Когда они гуляли по улицам Брайтона по дороге им попался книжный киоск. Лу Гуана оттуда мертвой хваткой было не вытащить. А все потому что он увидел несколько полок с надписью: “Золотая серия зарубежной литературы”. Сколько они там провели времени один лишь боженька знает. Зато “книжный червь” был доволен покупкой, как насытившийся кот. И тогда Чен Сяоши не обратил внимание, но это то, что могло радовать Лу Гуана. Сейчас, вспоминая его счастливые серые глаза, с голубым отливом, которые красиво блестели в лучах солнца, в груди разливалось тёплое чувство. Такая мелочь, а так грела душу. —Помню он эту серию книг прочёл за неделю, пока мы были в Брайтоне, — сказал Сяоши, пролистывая страницы, вдыхая запах старой бумаги. — Я диву давался как же так быстро он мог всё прочесть. Оказывается Чен Сяоши знал многое о Лу Гуане. Намного больше, чем она. Но это было очевидно, ведь в конце концов они встречались. А это совершенно другой уровень взаимоотношений с человеком. Но Цяо Лин всегда чувствовала ту любовь от Лу Гуана, ту заботу, которую он мог выразить, несмотря на то, что он был самым младшим в их небольшой семье. Коллекция книг была не очень большой: лежала та “золотая серия” и видимо манги, которые Гуан читал, будучи подростком до поступления в колледж. Вывод можно было сделать по их потрепанному виду, хотя стоит отметить, что относились максимально бережно. На дне коробки оставалось буквально пару вещей. Сердце бешено колотилось у обоих и дать этому логическое объяснение невозможно. Внутреннее чутье подсказывало, что они сейчас узнают самую страшную тайну Лу Гуана. Достав из коробки последнюю книгу, на дне лежало всего четыре вещи. Но они значили многое. Первым, что бросилось в глаза Сяоши, были наручные часы. Почему-то они были ему слишком знакомы. Часы были детскими и давно вышли из строя. Видимо их давно не доставили из тайника. Покрутив в руках вещь, Чен Сяоши вспомнил, что точно такие же носил в детстве. Это были его любимые часы, и когда он понял что потерял их, был сильно расстроен. Он умолял маму купить точно такие же. Проведя по стеклу и внутренней стороне циферблата, на пальцах чувствовалось шероховатая поверхность. Но обороте была выгравирована надпись. Это было его имя, Чен Сяоши. Брюнет удивился. Получается эти часы он тогда и не терял? Тогда откуда они у Лу Гуана? Точно, Чен Сяоши не помнит. Не помнит, что случилось в оригинальной временной линии. —А я думал, что давно потерял эти часы… Оказывается они были все это время у него, — прошептал Чен Сяоши. Цяо Лин достала со дна старый фотоаппарат. На удивление, он был в рабочем состоянии, хоть изрядно потрепанным. Взгляд Чен Сяоши с наручных часов переместился на фотоаппарат. Он вспомнил его. Тогда на баскетбольной площадке какой-то парень с белыми волосами фотографировал закат. Сначала Чен Сяоши не понимал, чего это он ворон считает и получил удар мячом в лицо. Фотоаппарат вылетел из рук того парня, а сам разложился на резиновой поверхности в виде “звёздочки”. Всё таки удар был не слабым, тем более в лицо. Беловолосый парень несколько минут отходил от соударения с баскетбольным мячом и останавливал кровь из носа. Пока Лу Гуан пытался очухаться, он поднял фотоаппарат, и почему-то он показался ему знакомым, даже слишком. Но он счел это на то что очень часто чинил похожие модели камер. Отложив фотоаппарат в сторону, Чен Сяоши достал светло-голубую тетрадь в твердом переплете. Чутье подсказывало, что он сейчас узнает самые страшные тайны из жизни Лу Гуана. Открыв её, в углу первого форзаца бала надпись: “Для мыслей и чувств”. Она была выведена изящным, тонким, аккуратным почерком. Чуть ниже было написано уже детским почерком: “Дневник принадлежит Лу Гуану”. Так это… Его личный дневник. Чен Сяоши казалось это неправильным, без спроса взять и залезть в личное пространство человека. Даже если этот человек уже мёртв. Немного колеблясь, парень вдыхает полной грудью холодный осенний воздух и открывает первую страницу дневника. Первая страница была заполнена детским, ещё неуверенным почерком. Чернила в некоторых местах расплылись от времени или, возможно, от влаги, но все было читаемо. В углу стояла дата. Судя по всему, этот дневник Лу Гуан вёл ещё с детства. Чен Сяоши начал зачитывать записи в слух: “Сегодня он снова кричал. Все опять смотрели на меня косо. Я делаю вид будто ничего не понимаю” Что..? Чен Сяоши сглотнул. Кто на него кричал? Кто смотрел на него косо и главное из-за чего? Первая запись в дневнике хоть и была короткой, но в ней чувствовался тот холод, который излучал Лу Гуан. Первые две страницы были короткими и записи повторялись. Видимо уже тогда у Лу Гуана были проблемы с эмоциями. Глубоко вдохнув, Чен Сяоши перелистнул ещё пару страниц. Дальше пошли записи длиннее. Парень продолжил читать: “Он снова кричал на меня и все как обычно косо на меня смотрели. Но у меня есть старый мамин фотоаппарат. Мама говорила, что через объектив можно увидеть мир по-другому. Может быть, если я продолжу фотографировать красивые вещи, всё пройдёт? Может он перестанет злиться. Сегодня сфотографировал закат. Мама любила закаты. Он был красивый. В глазах не вспыхнуло. Может, это и правда поможет”. А ведь если вспомнить… То до того как начать работать в фотостудии и до окончания колледжа, Лу Гуан очень любил фотографировать. Недавние перебранные фотографии тому свидетельство. И в них были запечатлены чувства. Далее шли короткие записи с наклеенными вырезками — теми самыми фотографиями закатов, которые они только что перебирали. Каждая была подписана датой, а иногда короткой фразой. “Сегодня он нашел фотоаппарат и разбил его. Он ударил меня и выкинул все фотографии. Он все ещё проклинает меня. Я виноват.” Запись была размазана, будто на бумагу упали капли. Слёзы? Да, это было они. Читать дальше вслух записи, было до ужаса больно. И всё это происходило с тем самым мальчиком из той детской фотографии? Следующая запись выбила из колеи. “Почему я родился таким? Все говорят что я особенный. Я не хочу быть особенным. Я хочу, чтобы все перестали смотреть на меня так странно. Сегодня на детской площадке снова никто не хотел со мной играть. Сказали, что я странный. Он вечером опять кричал и снова меня ударил. Синяки болят. Мне страшно. Очень страшно. Он говорит, что это я виноват. Что я мог всё предвидеть. Может, он прав. Я мог её предупредить. Я ничтожество. Я больше не хочу ничего видеть. Я хочу умереть.” Эта запись лежала тяжёлым, звенящим камнем в тишине комнаты. Слова “Я хочу умереть”, написанные детской рукой, казались более страшными, чем любые крики боли. Цяо Лин прикрыла рот ладонью, глаза её расширились от ужаса и сострадания. Чен Сяоши не мог оторвать взгляд от строк. Его пальцы сжали страницы так, что бумага смялась. “Я хочу умереть.” Эта фраза, как надоедливая заевшая пластинка, играла в голове брата и сестры. — Он... ребёнком... — голос Чен Сяоши сорвался. — Как... Как можно так с ребёнком? Дрожащими пальцами, он перевернул страницу, боясь того, что увидит. Но дальше несколько страниц подряд были наполнены короткими фразами о побоях, о насмешках, о давящем одиночестве. Никаких эмоций. Только констатация фактов. Значит привычное поведение Лу Гуана уже тогда начинало проявляться. Будто в тот момент, жизнь для маленького Гуана остановилась, превратившись в однотонные дни, утонувшие в пустоте и боли. И вдруг, среди этого мрака, появилась выделяющаяся запись. Она была самой большой. “Он снова кричал и бил меня. Сегодня я убежал. На старую станцию. Там никого нет. Там тихо. Я смотрел на закат. Я хотел сфотографировать, но фотоаппарата нет. Он разбит. Всё разбито. Но сегодня на заброшенной станции встретил двух детей. Мальчика и девочку. Вроде они брат и сестра. Они не испугались меня. Мальчик… у него самые тёплые глаза, какие я когда-либо видел. Они похожи на янтарь. Его зовут Чен Сяоши. А девочка очень громкая, но добрая. Её зовут Цяо Лин. Они… захотели со мной дружить. Они не смотрели на меня косо. Они не боялись. Они сели рядом. Это странно. Я не знаю, что делать. Но когда он протянул руку… я почувствовал что-то. Что-то тёплое. И в глазах… я увидел не кошмар. Я увидел… их. Взрослых. Счастливых. Вместе со мной. Это… возможно ли? Я хочу в это верить.” “Я хочу в это верить” Фраза “Я хочу в это верить” будто светилась надеждой. В груди Чен Сяоши что-то болезненно сжалось и тут же растеклось тёплой, щемящей волной. Лу Гуан маленький, избитый, одинокий, нашёл в них не просто друзей. Он нашёл веру и будущее. И свою способность, которую считал проклятием, в тот миг увидел как дар — дар, показавший ему их. А главное — смысл жить. — Вот почему, — прошептала Цяо Лин, и в её глазах стояли слёзы. — Вот почему он так цеплялся. Мы… мы были не просто друзьями. Мы были его первым и, наверное, единственным видением чего-то хорошего. А мы даже не знали этого… —Мы мало что о нём знали на самом деле, — с горечью констатировал Чен Сяоши, продолжая листать страницы дневника. — Он построил стены, а мы… мы и не пытались их ломать. Думали, он просто такой. Чен Сяоши пробегая глазами, не вникая в текст записей десятилетней давности, чувствовал вину. За то что не помнит и не знал об этих моментах из его жизни. Брюнет наткнулся на закладку с надписью “Rewind”. Хоть он был и не силен в английском, но понять, что значит это слово, не составило труда. “Перемотка”. И тут шестерёнки в голове Чен Сяоши заработали, как швейцарские часы. С этой закладки и начались ужасы связанные со временем. И это кажется безумием. Дальше в дневнике шли уже знакомые им события, но увиденные с совершенно иного ракурса — изнутри измученного сознания Лу Гуана. И эта была фиксация моментов с точным временем. И все дальнейшие события были написаны на английском языке. Только дата и время было написаны на родном китайском. Вот как значит… —Значит, ты специально вёл эти записи на английском, — усмехнулся Чен Сяоши. — Что если вдруг я найду раньше времени, то не смогу ничего понять и не придам значения… Какой же ты всё таки… Сколько Лу Гуан вёл эти записи…? Насколько же он был болен…? Чен Сяоши листал быстрее, его пальцы дрожали. Перед ними разворачивалась картина методичного, безумного самоуничтожения человека, которого он любил всем сердцем. Лу Гуан не просто “переживал” эти петли. Он анализировал, искал закономерности, пытался найти самый оптимальный вариант спасения. С каждой неудачей его записи становились всё более холодными, расчётливыми, всё менее человечными. Боль не исчезала — она превратились в ледяную решимость. Никаких прежних записей из детства не было. Была лишь сухая фиксация точных моментов. От такого и вправду можно было сойти с ума… И тут в конце он натыкается на самую последнюю запись в дневнике. Он обратил на нее внимание, потому что была длиннее всех предыдущих. Вверху была дата. Незадолго до той роковой ссоры… И конечно запись была на английском, кто бы сомневался в Лу Гуане. Не долго думая, через фото-переводчик, Чен Сяоши зачитала запись в слух: “Я начинаю сходить с ума. Я теряю связь с реальностью. Какой это таймлайн по счёту? Я не помню. Иногда кажется, что это всё просто один сплошной кошмар. Мне страшно ложиться спать, ведь снова увижу их мёртвыми. Что ни ночь, я вижу кошмары и их смерти. Скрывать правду от Чен Сяоши и Цяо Лин становится всё тяжелее с каждым днём. Они не должны этого знать. По крайней мере не сейчас, когда точку смерти наконец удалось сдвинуть. У меня походу начинаются галлюцинации? Я не знаю. Я вижу собственный образ сознания и каждый раз становится дурно. Сдерживать всё это невыносимо трудно. Ещё чуть-чуть и всё может рухнуть. Я боюсь… Боюсь, они отвернуться, если узнают, что делал всё это время. Ради них я готов идти по головам, но я знаю, что этого они не примут. Я хочу им сказать. Всё. О детстве. О том, как их свет спас меня тогда. Но слова… они не даются. Иногда, я желаю, чтобы в тот роковой день, пуля прилетела в меня, как и должна была. Всё таки я задаюсь вопросом: почему же я не умер ещё маленьким? Смешно до абсурда принимать его слова, ведь он прав. Я приношу одни беды. Но я обещал выполнить то обещание. Чего бы мне этого не стоило.” Чен Сяоши отшвырнул тетрадь с телефоном, как будто сейчас обжегся. Брюнет почувствовал, как по его щеке скатывается горячая слеза. Она упала на страницу, чуть размыв чернила. Тишина, воцарившаяся после этих слов, была всепоглощающей и уничтожающей. Она была гуще, чем кровь, громче, чем любой выстрел. Чен Сяоши сидел, уткнувшись лицом в колени и слёзы текли по его лицу беззвучно, непрерывным потоком. Он не рыдал, как на похоронах. Он был разбит, опустошён, сожжён дотла изнутри этими словами. Цяо Лин обняла своего брата за плечи и ее слёзы тихо упали с глаз. А ведь она знала об этом… Точнее, подозревала об этом. Воспоминания Лу Гуана были настолько ужасны, что мозг блокировал их. Что же творилось тогда у него в жизни? Поэтому его воспоминания о детстве у Цяо Лин были слишком размыты и непонятны. Так же было и с таймлайнами. Их было столько, что воспоминания путались. Но Лу Гуан чётко помнил смерть. Прозвучит странно и до абсурда смешно, но она стала его лучшим другом, которая всегда рядом, всегда напомнит о себе. Такого друга легко не забудешь. —Почему..? Я не могу в это поверить! — всхлипывал Чен Сяоши. Как он мог не знать такого о своем парне? Это незнание съедало изнутри. —Он и не говорил об этом, Сяоши, — прошептала Цяо Лин. Её голос был хриплым от слёз. — Он считал, что должен нести всё это один. Что это его наказание. Он… он не верил, что его можно любить таким. —Но это бред! Я любил его как человека, ты любила его как друга и даже брата! Мы же семья в конце концов! — брюнет отстранился от сестры и не мог понять. Почему же этот самоотверженный идиот так поступал с ними? Неужели он совсем не доверял им? —Я знаю, Сяоши. Но… видимо он не видел иного выхода, чем поступить именно так. Чен Сяоши тыльной стороной ладони вытер слезы с щёк. На дне всё ещё лежала последняя вещь. Эта была книга в красном переплете с золотой гравировкой. Слишком уж она знакома… Взяв ее в руки, Чен Сяоши словно прошибло током. Это была книга, которую они нашли в Брайтоне “Сонеты Шекспира”. Откуда она у него? Парень вцепился мёртвой хваткой в книгу и испепелял глазами цвета янтаря. —Сяоши, ты знаешь что это за вещь? — спросила Цяо Лин. —Да, — Чен Сяоши сглотнул. — Эту книгу мы нашли с ним в Брайтоне. Её…Её оставил тогда отец. Глаза Цяо Лин расширились в немом шоке. Сколько раз она удивилась за последние часы? Чен Сяоши нервно пролистывая страницы, из книги вылетел ещё один конверт. Из двадцать восьмой страницы. В углу аккуратным знакомым почерком было написано: “Чен Сяоши и Цяо Лин”. Сяоши после всех записей в дневнике боялся вскрывать его. Все ещё дрожащими пальцами он смог открыть конверт и достать содержимое. Развернув небольшой сверток, сложенный пополам, он понял, что это было письмо. Набрав полные легкие воздуха, он принялся зачитывать рукописи Лу Гуана, в который раз за это беспокойное утро: “Сяоши, Лин, если вы это читаете, значит тот день настал. Я пишу это письмо в надежде, что вы его найдёте. Уверен, вы злитесь на меня за это. Но прежде чем бранить меня, прошу вас понять и принять это к сведению. Я пытался множество раз изменить точку невозврата. Всё было тщетно… Каждый раз вы умирали. Единственный способ сохранить вам жизни, это отдать равноценное. Но есть то, что вы должны знать. В замысле вашей смерти замешаны многие люди. Даже после моей смерти, вы всё равно будете в опасности. Вас не оставят в покое. Поэтому прошу довериться мне. Знаю, это будет непросто и вряд-ли вы поверите мне. Но прошу вас выполнить мою просьбу: вернитесь в прошлое. Не на двенадцать часов, а на большой срок. Там вы будете в безопасности. Но есть то, что вы должны узнать именно в этом отрезке времени. Существует некая организация “Око”. Попытайтесь найти зацепки о ней. Если вы увидите где-нибудь такой силуэт, прошу, будьте осторожны. Именно она связана со смертью. Старайтесь не изменять события прошлого или иначе мой план рухнет. Выглядит очень эгоистично, использовать вас как инструмент для выполнения плана, но это не так. Я прошу довериться и, наконец, исправить точку невозврата. Я верю в вас. Не меняйте прошлое. Просто живите в этом отрезке кем являетесь. Ваш Гуан-Гуан.” Какие сейчас эмоции бушевали у Лин и Сяоши? Однозначно шок, недоумение и что-то перемешанное с каплей гнева. А ещё было очень много вопросов. Что за организация “Око”? Какой ещё план Лу Гуана? И в какой промежуток времени им нужно вернуться, чтобы выполнить просьбу их покойного друга? Парень смотрел на символ, который нарисовал Лу Гуан. Выглядел он знакомо, даже слишком. Этот знак связан со “смертью”? Чен Сяоши медленно поднялся на ноги. Его движения были тяжёлыми, будто каждое стоило ему титанических усилий. Он подошёл к окну и упёрся лбом в стекло, глядя на поднимавшийся горящий шар за линию горизонта. В его отражении на стекле было лицо, которое он сам не узнавал — измождённое, взрослое, с серо-голубыми глазами, сломанного человека. Янтарь вспыхнул голубым цветом и внутри загорелась решимость. В голове бушевал поток вопросов. Откуда эта книга у Лу Гуана? Почему именно на двадцать восьмой странице? Давно ли Лу Гуан планировал свою смерть? Ещё чуть-чуть и Чен Сяоши чокнется. Какого же придурка он полюбил? Определенного самого умного идиота на всём белом свете. —Даже с того света, ты продолжаешь строить планы… Какой же ты идиот… — усмехнулся Чен Сяоши, потирая переносицу носа. — Он планировал свою смерть с самого начала. Словно жил по сценарию. Цяо Лин достала из конверта фотографию, где ей и Чен Сяоши лет наверное десять или одиннадцать. Они оба улыбаются и держат в руках фотоаппарат. Откуда Лу Гуан только достал её? Только он сам и знает. Чен Сяоши обернулся, и взгляд его был невыносимо острым. —Хорошо, мы сделаем так, как он сказал. —Ты веришь ему? —Я доверяю ему. Даже после этого. Мы должны разобраться с тем, что он нам доверил. Цяо Лин молча смотрела на своего брата. В его янтарных глазах читалась непоколебимая решимость. Оглядев комнату и на его вещи, она понимала, что обязательно должна выполнить его последнюю просьбу. И они узнают о том Лу Гуане. —У тебя же сейчас есть моя способность? — спросил на всякий случай Чен Сяоши. —Да. Я почувствовала, как Лу Гуан передал мне её. Это было точь-в-точь, как тогда. Они стояли в центре комнаты, в предрассветных сумерках. По всему полу были разбросаны вещи беловолосого. Точнее, осколки жизни Лу Гуана. Всё что он хранил в этой коробке, были осколками давно разбитого зеркала, починить который не удастся никогда. Воздух был густ от невысказанных слов, от боли, от обещаний. Но теперь в нём витало не отчаяние, а решимость, смешанная с горем. Цяо Лин закрыла фотоателье на ключ и повесила табличку “Закрыто”. Был ли в этом смысл, не понятно. В гостиной уже сидел Чен Сяоши на диване, держа в руках дневник Лу Гуана. —Что нужно сделать, чтобы попасть нам вдвоем в прошлое? — спросила Цяо Лин, садясь на диван. —Обычно, когда я проникал в фотографию, у нас с Лу Гуаном была связь. Я — исполнитель, он — ведущий. Ты сама это знаешь. Но сейчас его способность у меня. Так же как и моя способность сейчас у тебя. Нам надо лишь дать другу другу пять и тогда мы одновременно попадем в фотографию. Не уверен, что у нас будет с тобой связь, но при активации способности мы одновременно окажемся в прошлом. Ты готова? — с твердым голос спросил Чен Сяоши, протягивая свою руку. Цяо Лин немного поколебалась из-за бушующего внутри страха. Но уверенный кивок решил всё. —Я готова. — решительно и бойко ответила девушка. На столе перед глазами лежала их детская фотография, происхождение которой они не помнят. И ваза с незабудками, которые так и не завяли. И поглощающую тишину в фотоателье “Время” пронзил звонкий хлопок.

***

Осенний ветер хоть и пробирал до дрожи, но чашка чёрного, горячего и крепкого чая, вмиг решит эту проблему. Наслаждаясь осенним днём в кафетерии, взгляд хитрых глаз прошёлся по толпе людей, которая вечно куда-то спешит. И можно понять, ведь время — не вернуть. Но видимо кто-то решил это исправить. —Мы тратим время, но не знаем, как его вернуть, — бархатистый голос с язвительной ноткой, говорил сам себе под нос. Двусмысленная, но в тоже время обаятельная улыбка, украшала лицо человека. Человек-загадка приятной внешности оставив деньги на столе, ушел из кафетерии. —Игра в “Смерть и Жизнь” начинается.