Четвёртое сердце

«Здравствуйте, Мама! Я давно не писал Вам, прошу меня великодушно простить. Меня заметил герр Шмидт, директор театра «Ипостась», тот, что в глубине Шварцвальда. Мы посещали с Вами комедию «Ахарняне», помните? Я готовлюсь к прослушиванию, почти не отдыхаю. Как у Вас дела, Мама? Напишите мне, я не скоро смогу приехать в Саксонию. Высылаю Вам кольцо, которое хотел подарить к Вашему дню рождения, и двести евро. С безграничной сыновьей любовью, Эрнест.»

***

      Эрнест причёсывается четвёртый раз. Глаза цепляются за движение гребня: как уложенные густой пеной белокурые волосы проходят через острые деревянные зубцы, как эти зубцы впитывают излишки укладки, и как пряди от корней начинают утоньшаться. Плавное, осторожное приглаживание волос занятие есть почти медитативное и настолько медленное, что секунды растягиваются на часы. Раз за разом Эрнест прибирал гребнем пряди, чтобы не оставалось никаких нюансов, могшими испортить его образ.       Он одет с иголочки: сшитый под заказ костюм-тройка сидел на нём кукольно, подчёркивал широту плеч, силуэт перевёрнутой трапеции, что в тени выглядел живым трафаретом.       На ткани пиджака — ни пылинки, ни волосинки; на брюках — точные выглаженные стрелки. Закончив с укладкой, Эрнест приблизился к зеркалу и смахнул с плеча плавно лёгший ярко выделяющийся на фоне тёмно-бордовом костюме блондинистый волос. Потом Эрнест отступил на пару шагов, переминаясь с ноги на ногу, чтобы быстрее разносить начищенные лаковые туфли. Он согнул каждую ногу в колене по очереди — проверил, не стёрся ли ярко-красный акрил с подошвы, сел на рядом стоящий стул — проверил, удобно ли сидеть. Пальцы стянули с туалетного столика заколку с галстука, а потом сжали её. Золотая заколка сомкнулась поперёк галстука, цепляя одним из зубцов под рубашку.       Эрнест снова подошёл к зеркалу, смахнул излишки пудры на щеках и носе. Он выпрямился, раскинул руки в стороны и улыбнулся широко, слегка обнажая зубы. Фон комнаты в отражении зеркала расплылся в его глазах этого настенного объектива несуществующей камеры. Артист мёртвой сцены стоял перед пустым партером, девственной аппаратурой в одиноком театре.       — Готов, — вырвалось шёпотом с губ.       Последний штрих — парфюм. Лёгкий аромат миндаля рассеялся облаком над его головой, и Эрнест медленно вошёл в него, чтобы каждая частица торжественного шлейфа легла на него. Он медленно, глубоко вдохнул, словно миндаль мог бы прорасти в лёгких.       «Теперь точно готов,» — подумал про себя Эрнест, медленно выдыхая, ставя флакон на край стола и хватая портфель со стула.

***

      Эрнест шёл быстро, стараясь не шагать слишком широко. Частоколы хвои и бука шептались шелестом, благословляя его на успех. На тропинке — пусто, ни единой человеческой или звериной души, что могла бы отвлечь его от великой мысли, что пульсировала в голове височной болью. Сама мысль о том, что Эрнеста будут слушать величайшие артисты «высокого театра», от чьих имён у него ещё мальчишкой дрожали коленки. Каждый шаг отбивал ритм: «Пьер-Ан-дре Леб-лан, Ад-ри-а-но Саль-ви-а-ти, Вольф-ганг Шмидт».       Поворот на главную дорогу появился как на стоп-кадре, и Эрнест не выдержал. Из грудного кармана он вытянул небольшую фотографию, приклееную на старую картонку.       С фотографии чёткими углами вырисовывается летняя неаполитанская улица. Солнце, он помнил до сих пор, обжигало кожу даже сквозь льняную рубашку, и затылок горел так, будто его уложили головой на костёр. Насыщенное голубое небо разливалось скатертью с акварельными узорами облаков и почти обнимало уставшие городские жилища, повидавшие немало людей, услышавшие немало песен и сохранившие немало секретов. На этих руинах остались отпечатки ног и рук того мальчишки, что сейчас смотрел на Эрнеста с фотографии большими голубыми глазами. Он стоял сбоку, но слегка выгибаясь под ловкой и тяжёлой рукой артиста, что обнимал его за плечо. Эрнест задерживал дыхание каждый раз, когда он смотрел на этого арлекина. Кошачья улыбка, прищуренные зелёные глаза, яркие на фоне бронзовой кожи, и мягкие тёмные кудри, которые, помнится, он даже дал погладить. Этот костюм, гладкий, тёплый (в нём наверняка было очень жарко), чёрно-зелёный, эта весёлая шапка с двумя толстыми хвостами и весело звенящими колокольчиками, эти остатки грима, придающие лёгкую бледность золоту его лица. На обороте — круглая каллиграфия, чуть побледневшая и потерявшая свой лазурный цвет: ««Vivi il tuo sogno, tesoro!» A.Salviati».       Эрнест резко отдёрнулся, когда лоб уткнулся во что-то слегка острое и твёрдое. Нога свалилась в едва выкопанную мелким хищником ямку, и Эрнест оступился, но удержался от падения. Резкая боль проткнула щиколотку от резкого движения. Брань вырвалась сквозь зубы.       И тут…       — Вы в порядке, adolescent? — промурлыкали ему в ответ, чуть испугано и на одном дыхании.       Эрнест прижал рот тыльной стороной ладони, узнав этот голос. Слегка боязно он поднял глаза: пепельные волосы, струящиеся водопадом, медовые большие глаза, всегда смотрящие так печально и совсем разочаровано, что у самого накатывались слёзы на глазах, и эталонный силуэт, гнущийся в любых плоскостях.       Эрнест знал, что не мог ошибиться, и от волнения с виска стекла капля пота. На секунду зубы сомкнулись на ткани перчатки и слегка зацепили кожу до крови.       — М-Месье Леблан… — Эрнест прошептал одними губами, будто голос мог бы осквернить эту фамилию. — П-Простите великодушно! Я-Я не увидел вас!       Эрнест встал перед Пьером-Андре на обе ноги, как школьник на линейке. С лёгким шоком он поднял голову, медленно, цепляясь сначала за стройные тонкие ноги, обтянутые красной тканью брюк, потом за тонкую талию и широкие плечи. Наконец, глаза остановились на лице, лёгком, аккуратном, живописном, будто кто-то из персонажей Ботичелли спрыгнул с его картины. Эрнест нервно засмеялся, когда он увидел, как бледные щёки Пьера краснеют. Общий облик его «бога слов» завораживал и слегка смущал, настолько он был прекрасен. Казалось, что Эрнест здесь лишний, и желание как можно быстрее скрыться забилось в груди остервенелой птицей в клетке.       — М-Месье Леблан… Я на прослушивание… Подскажите, куда идти?.. Я-       — Ах, на прослушивание! — выражение лица Леблана с лёгкого шока меняется на лучезарную радость. — До его начала ещё целый час, mon cher.       Пьер сделал шаг назад, почти не поднимая ноги, и поклонился с чувством глубокого уважения. На бледных губах всё ещё сияла скромная улыбка.       — Не желаете ли Вы составить мне компанию…       Пьер вновь выпрямился и замолчал. Он задумчиво склонил голову, изучая стоящего перед ним юношу. Взгляд скользил как по льду: быстро, без возможности повернуть в другую сторону. В глубине искреннее любопытство сменилось чем-то необычайно тёплым и настолько ощутимым, что Эрнест повёл плечом с непривычки.       — …Эрнест? Вас же зовут Эрнест?       Эрнест остолбенел вмиг как под тяжёлым взглядом Горгоны. Ощущение, что тот, кем ты восхищался, знает твоё имя, разогнало кровь в жилах. Эйфория ударила в мозг, и мысли в голове спутались в один крупный тугой клубок.       Только он хотел что-то сказать, ответить, как в нескольких метрах донёсся баритон, громкий и звонкий, как школьный колокольчик в руках учительницы, певучий и ласковый, как соловьиное пение мягкой весной.       — Пьерро, stronzo! Босс везде ищет тебя!       Эрнест, если бы его спросили, как он ощущает себя, поклялся бы, что земля ушла из-под его ног и он провисел в воздухе несколько минут. Он чуть наклонился в сторону и увидел знакомые черты: короткие чёрные кудри-завитки, золотая, почти бронзовая кожа, зелёные выразительные глаза и улыбка, которая очаровывала окружающих. Адриано Сальвиати, знаменитый артист современной комедии дель арте и его кумир. Эти кошачьи движения, приближающийся шлейф тёплого неаполитанского солнца вскружил голову, и Эрнест ощутил, как из груди вышел абсолютно весь воздух. Его блаженство было прервано другим ароматом — лепестки роз с привесью тонкого белого винограда. Пьер перегородил ему обзор собой, с той же нежной улыбкой и протянутой, приглашающей рукой.       — Вы мне так и не ответили, mon cher.       Эрнест покраснел сильнее. Руки чуть задрожали, и именно сейчас он вспомнил, что в руках ещё держит фотографию с Сальвиати. Он стал поспешно её убирать, параллельно пытаясь настроиться на ответ, но в голове была только пульсация мыслей: «Он здесь. Он снова передо мной. Надо быть безупречным. Безупречным!»       Адриано змеем появился из-за плеча Пьера. Два артиста — абсолютно противоположные своим амплуа, происхождением, характером, даже ролями, которые были за ними закреплены — стояли какое-то время неподвижно, будто очередной скульптурный сюжет из-под руки Микеланджело. Адриано смотрел проницательно, слегка ядовито, как умел только он и что становилось причиной резкого страстного удара прямо по груди Эрнеста, а Пьер смотрел на него уже не внимательно и трагично, а злобно, почти ненавистно.       Зелёные глаза двинулись в сторону Эрнеста, как две маленькие камеры. В них сначала мелькнуло любопытство, за секунду сменившееся на узнаванием, и в глубине этих изумрудов прокатилась искра хищности. Губы раскрылись в желании что-то произнести, но зависли буквально на долю секунды.       — Как ты сказал, его зовут?       Пьер молчал, поджав губы и сжимая свои ладони друг в друге, а Эрнест так и не нашёл, что сказать. Тело пыталось понять, отделилась ли душа от него или же осталась на месте. Сердце пропустило несколько ударов, и этим мгновением Адриано, кажется, питался. Он улыбнулся шире, доброжелательно, тепло и заразительно.       — Perdonami Signore, — протянул он в удовольствии, проплывая ближе к Эрнесту, — не Вы ли, юноша, посещали Неаполь в июле несколько лет назад? Вместе с Вашей мамой…       Эрнест отшатнулся от шока. Его лицо несколько раз сменило окрас: сначала густо покраснело, потом, кажется, позеленело, и, наконец, побледнело. Улыбка на его лице растянулась как по воле кукловода.       — Д-Да! С-Сеньор Сальвиати! Я-Я… — он задохнулся. — Я очень воодушевился Вашими словами! Правда! И-И я… Я-Я вообще не надеялся встретить Вас вновь…       Адриано не открывал взгляда от Эрнеста, который уже доставал фотографию, которую он также помнил слишком чётко, чтобы забыть, слишком детально, чтобы сказать, что ему всё равно. С тех пор черты Эрнеста сильно возмужали: и из внешности бесприступного ангела родилась внешность любовника с густым бас-баритоном, который было приятно слушать до возбуждённого мурлыкания. Насколько долго Адриано повторно изучал внешность маленького поклонника, настолько же мрачно на него смотрел Пьер, и этот сенсорный шум напрягал поджилки.       — Я-Я с детства Вами восхищаюсь! Правда! — наконец-то смог сказать Эрнест, почти без дрожи в голосе и с таким глубинным восхищением, что ему невозможно было поверить.       Пьер скрипнул зубами, и этот скрип был слышен только ему самому. Он слышал, насколько сладкие речи лились из лукавых уст итальянского коллеги, насколько он был наигранно мил с юным артистом, что после академии пришёл на прослушивание в самый модный для работы театр. Он видел, как Адриано, бросая зловещий взгляд на Пьера, уводит Эрнеста дальше, по дороге в театр. Он чувствовал, как в груди разгорается что-то болючее, невозможно ласковое и дурманящее.

***

      Пьер об этом кричал со сцены, иногда плакал, а иногда мучительно стонал.       Адриано об этом тоже кричал, иногда лукавил, а иногда голодно рычал.       «Любовь?.. Любовь… Любовь! ЛЮБОВЬ!»