Четвёртое сердце

«Я увидел тебя. Спустя столько лет я вновь увидел тебя вживую, и я не могу передать того жгучего восторга, который ты провоцируешь в глубине моей души. Твой мурлыкающий тенор звучал в моей голове каждую ночь, каждую трудную минуту, которую я переживал. Слова «Моего солнца» высечены в моих извилинах именно твоим голосом, будто бритвенно острым кинжалом. Твои открытые движения, гибкость тела, кошачий взгляд и широкая улыбка, блистающая на фоне поцелованной неаполитанским солнцем кожей меня сводят с ума. Чёрные крупные кудри так и манят меня коснуться, а твой строптивый горячий характер меня только подстёгивает. Я, чёрт побери, знаю твою биографию наизусть, выучил твои манеры, твою речь. У меня скоро взорвётся голова от одной только мысли, что ты сидишь в комиссии… Маэстро, я сгораю.»       Эрнест бросил карандаш в сумку и выдохнул. В дрожащих пальцах лежал небольшой блокнот со старым переплётом изумрудного цвета. Кожа слегка изломалась в некоторых местах, открывая немного желтоватый оттенок изнутри. На обложке выведены вручную аккуратные узоры, вдохновлённые майоликой, и в центре — флорентийская лилия, она заигрывала с вниманием смотрящего. Страницы пожелтевшие, некоторые из них рассыпались прямо в пальцах. При открытии блокнот дышал усталостью и спокойствием, периодически выдыхая аромат свежих чернил ручки или грифеля карандаша. Сейчас на одной странице мелким резким почерком сияли слова, будто бы высеченные на самой бумаге ножом. На выцветших линиях письма они представали нотами оды одному единственному артисту, чей шарм теплился в юношеском сердце сытой спокойной змеёй. Этот шарм будоражил так сильно, что у Эрнеста не утихала дрожь в пальцах, и в груди всё прыгало, будто бы это внутренний цирковой мальчик скакал по кольцам со смехом, звонким, сотрясающим сцену. Дрожь отзывалась в коленях, и, если сейчас поставить Эрнеста на ноги, то он упадёт.       Он сидел в глубине партера, на самых дальних рядах, рядом с остальными кандидатами. Прослушивание проходило в главном зале, который был универсальным: между собой артисты называют его «сердечным залом». Лепнина на потолке разливалась к углам, и чем дальше от центра, тем современней были узоры. Центральная лепнина обнимала металлические цепочные крепления огромной хрустальной люстры. Гипсовая фигура изящного и милого сердцу искусствоведа Уробороса смотрела рубиновым глазом на сидящих в зале с той животной дикостью и тем человеческим величием, какие заставляют слегка сжаться. Каждая фигура, отходящая от Уробороса по направлению углов, отражала определённую эпоху истории человечества, по бокам — второстепенные, образы театра отражённой эпохи. Эрнест разглядывал каждую лепнину и в голове проговаривал, что это или кто это. Он знал всё наизусть, даже этот аромат, витающий в воздухе. Он был густым, чуть сладким, отдалённо напоминающим чёрные чайные листья с примесью бергамота, но таким ненавязчивым, будто он легонько хлопает тебя по плечу и садится рядом. Эрнест старался вобрать больше этого волшебного воздуха, когда глаза опускались на собственные записи. Дрожь ещё не утихала. Она, возможно, и не утихнет, пока Эрнест не покинет это место.       На сцене третий по счёту кандидат — девушка-сопрано в кукольном платьице. Видимо, она подготовила соответствующий этюд. В первых рядах центральной линии мест сидели три фигуры: две высокие, одна на полголовы ниже. Эрнест смотрел именно на неё. Глаза скользили по изящным чёрным кудрям. Они были круглыми, но такими ненавязчивым, что выглядели не как нежная шерсть травоядного, а как полотно шёлка, по которому прошлись лезвием ножниц. Волна волос притягивала к себе, и рука невольно сжалась от желания погладить. Из-под короткой спинки сидения, обитой алым бархатом, видны широкие острые плечи и гладкий тонкий изумрудный шарф. Один силуэт обвивал юную душу тонкой давящей лентой благоговения и любви к тому, кому этот силуэт принадлежал.       — Посредственность…       Это резкое словечко прошипел кандидат по правое плечо от Эрнеста, и оно было настолько резким, что брови нахмурились, а глаза расширились в глубоком злобном изумлении.       — Не комиссия, а сборище клоунов…       Эрнест сжал челюсти.       — Закрой рот, — прошипел он еле слышно в ответ. — Ты не в цирке находишься.       В ответ прозвучало высокомерный хмык, но Эрнест уже не обращал внимание, потому что заметил, как кандидатка на сцене поклонилась со скромной улыбкой и с лебединой грацией спустилась. Её каблуки метрономом отсчитывали секунды, и на фоне в первых рядах стало слышаться шебуршание двух голосов: гладкий, глубокий, как подводная река — Вольфганг Шмидт, и шероховатый, звонкий, как тающая сосулька, — Адриано Сальвиати. Пьер молчал, и его молчание тоже ощущалось легко, как и любые его движения. Эрнест тихо сглотнул, поспешно убирая блокнот в сумку. Секунды стали растягиваться, когда звук каблуков стих: девушка села в своё место слева через одного от самого Эрнеста. Сердце стучало в висках так сильно, что, казалось, его было слышно всем.       — Эрнест Розенберг, — громко произнёс Вольфганг, снова склонившись над планшеткой со списком кандидатов. — Прошу на сцену.       Эрнест, только услышав своё имя, вскочил с кресла и вытянулся по-солдатски. Резкое движение смахнуло сумку на пол. Он поднял сумку и со второго раза поставил её обратно. Руки ещё дрожат, колени слегка трясутся, но Эрнест подавил эту дрожь, чтобы выйти достойно, с высоко поднятой головой. Рассеянный свет коснулся его уложенных белокурых волос, костюма цвета благородного вина и его молочной кожи. Все движения просчитаны как по нотам.       Пока Эрнест поднимался на сцену, он уловил краем уха итальянскую речь и мог поклясться, что услышал то, что услышал.       — Ti sarei estremamente grato se questo giovane toro diventasse mio, fratello. Non vorrai mica che un talento del genere vada sprecato, ha?       Эрнест задержался на пару секунд за кулисами, пытаясь осознать смысл слов Адриано. Адреналин, хлынувший в кровь, разогнал все мысли и оставил только ответ на собственный вопрос: Эрнесту не послышалось. Когда он шагнул из-за кулис и направился к центру сцены, ему стало жарко, как будто он снова стоит под неаполитанским солнцем.

***

      Тёплый свет люстры ложился кругом в центр зала, легко по краю касаясь первых рядов. Три мужские фигуры обрамлялись контуром, будто гравюрные силуэты. Пьер сидел с ровной спиной и расправленными плечами, ладони зажаты между коленями. Передние пряди белоснежных волос плотным тюлем прикрывали покрасневшие щёки. Румянец на них вспыхнул, стоило кандидату встать по центру и ждать, с чего начать: песня, этюд или проза — всё то, что просил Вольфганг у кандидатов.       Пьер заострил своё внимание на глазах нервничающего Эрнеста. Голубые озерца отражали блики от света люстры, и в их глубине был страх, волнение и поклонение, и Пьер конечно знал, кому это поклонение было обращено. Это знание отравляло недры чуткой души, которой ещё давным-давно было суждено мутировать.       Боковым зрением Пьер наблюдал за Адриано. Развалившийся в кресле итальянец перебирал в пальцах края шарфа и жадно, почти непристойно разглядывал Эрнеста. В зелёных глазах плясал такой бал чертей, что мир вокруг него казался сплошной комедией ужасов, где каждый артист имел не только горячие костяные рога, но и изломанное тело, позволяющее гнуться в любых направлениях с более тонким чувством контроля. Движения рук кошачьи, движения головы — почти змеиные. Невинное лицо в спокойном состоянии и волнистые чёрные волосы натягивали на глаза ягнячью шерсть. Ощущение соперничества с этим итальянцем Пьер знал и помнил как вкус материнского молока: Адриано был тем ещё мизантропом ровно до тех пор, пока не объявляется тот, кто в его глазах кажется достойным. В каждый год набора молодых артистов эти «достойные» оказывались просто бездумными поклонниками, теряющими собственное «я» в колючих вибрах души этого ловеласа.       Рациональное внутри цыкало от мерзости и жалости по отношению к нему, но сейчас оно практически рычало уже несколько часов.       Пьер незаметно повернул голову вправо: Вольфганг сидел, слегка сгорбившись. Его рука с гибким выпуклым шрамом лежала на трости, набалдашник которой в некоторых местах покрылся чёрным налётом, от чего его форма в виде головы шута выглядела так, будто она была выкопана из забытой могилы. В правой руке зажато перо, рядом — викторианская чернильница, наполненная доверху. Тяжёлый взгляд был опущен в листок с досье.       Мельком взглянув на фотографию со слегка нахальной улыбкой, Пьер улыбнулся так, как блаженные смотрят на божественный лик в маленьком монастыре в деревенской глуши.       Пьер вздрогнул, когда Вольфганг зарычал по-баварски:       — Эрнест, вы баритон, — он сделал паузу, сжимая пальцами край листка, — а песню, которые вы выбрали для исполнения, исполняют тенора.       Серые глаза исподлобья, обрамлённые орлиными чёрными бровями казались грозными фонарями, а тяжесть добавляла дёрганности в движения Эрнеста.       — «O Sole mio», пожалуйста, — и Шмидт опустился на спинку кресла.       Пьер осторожно перевёл взгляд с директора на кандидата. Карие, почти золотые глаза остекленели только с первых слов, что слетели с губ Эрнеста, и не только потому, что баритон так легко, будто подул летний ветер с моря, взял высокие ноты. Голос, мягкий, нежный, проникающий под кожу, как самый большой и осторожный зверь разрывал изнутри. Он нагнулся чуть вперёд, не отрывая взгляда от статной ровной фигуры, будто загипнотизированный. Тонкие пальцы сомкнулись на коленях, сминая ткань брюк. Взгляд метался от изящных губ до широких плеч, чёткой талии, массивных бёдер, и богатое воображение связывало слишком подробные картины. Потный твёрдый торс, блистающий при свечах, упругая грудная клетка, похожая на два холма, рельефные мощные плечи, шея, как чистый холст перед художником манящая оставить на ней следы помады во всех оттенках красного…       Пьера передёрнуло, когда услышал аплодисменты справа от себя. Он ещё был не в себе, но эти характерные хлопки он узнает даже за несколько километров, как и этот манерный ядовитый голос, от которого зубы сами скрипели, а желание дать по лицу его обладателю возрастало с геометрической прогрессией.       — Bravo, ragazzo mio! — колокольным звоном ударил по ушам голос Адриано. — Я на целых три минуты вновь оказался в родном Неаполе! Спасибо, что позволил побыть немного в родном гнёздышке.       Пьер изо всех сил сдержал мышцы лица, чтобы не скривиться. Ладони сцепились в замок, и ногти болезненно впились в кожу. Сердце яростно застучало в висках не то от ненависти к этому излишне подвижному акробату, не то от волнения, когда Вольфганг жестом подозвал сидящих по бокам артистов ближе. В его пальцах зашелестела бумага с данными Эрнеста, в том числе касающихся прослушивания. Пьер скользил глазами не сколько по ним, сколько по фотографии этого молодого человека. Внешность любовника и голос супруга — настоящая прелесть в обёртке неуверенности, пытающейся замаскироваться под уверенность.       Пьер осторожно коснулся кисти Вольфганга, шёпотом переговаривающимся с Адриано, так страстно пытавшегося выбить этого парня себе, но так и не смогшего потушить в глазах директора сомнение. Он чуть нагнулся к нему и прошептал, еле-еле разбираемо:       — Il est presque prêt, mon frère. On n’aura pas à se compliquer la vie.       Вольфганг чуть прищурился и чуть отстранился, чтобы взглянуть на Пьера. Пальцы гулко, медленно застучали по столу, как тройной метроном перед отсчитыванием момента приговора. Спустя минутное молчание он кивнул, еле заметно и с быстрой ухмылкой на лице.       Когда Вольфганг выпрямился, он махнул рукой.       — Вы свободны, Эрнест.

***

      Слова запутались в один большой клубок, который невозможно распутать даже с третьей попытки. Одного глубокого дыхания и свежего воздуха недостаточно, чтобы прийти в себя и перестать слышать в ушах эту фразу: «Вы свободны, Эрнест». Сделал глоток воды из бутылки — всё ещё не помогает. Влага на языке была слишком блеклой на фоне фантома этого рычащего голоса, такого спокойного и безмятежного, что нервы внутри завязывались в тугой узел, медленно и с титанической силой. Мир пестрился разными оттенками красок: от слишком насыщенных до серых.       «Я свободен?.. В смысле свободен?»       «Я свободен в смысле я принят?»       «Или я свободен в смысле пошёл отсюда к чёрту?»       «Или… Мне перезвонят?»       «Куда идти-то? А документы куда? Или… мне вообще никуда?!»       Эрнест вскочил со ступенек и начал наворачивать круги перед лестницей. С каждой минутой шаги учащались, укорачивались. Мышцы сжимались в спазме. В костюме было жарко как в глубине языков солнечного пламени, но снять Эрнест его не мог, будто это была его вторая кожа, содрать которую означало обречь себя на часы мучений. Сознание отключилось от реальности и заметалось в черепной коробке, как дикий зверь, попавший в клетку не по своей воле. Эрнест даже не замечал, как с языка слетали мысли вперемешку с нецензурной бранью и его волосы взмокли на лбу и висках.       Скорость ходьбы возросла настолько, что, когда Эрнест в кого-то врезался, он почувствовал резкую боль во лбу, как будто влетел в бетон с разбегу. Мозг вбросил ему воспоминание о его приходе в прослушивание, и, быстро взяв себя в руки, Эрнест распахнул глаза и неловко улыбнулся, уловив знакомые лисьи глаза и короткие волны волос.       — Сеньор Сальвиати… — он прокашлялся, сбивая хрип голоса. — Я прошу прощения…       Адриано небрежно потёр лоб, не отрывая взгляда со слегка осевшего юноши. Зелёный шарф на этот раз был намотан на руку так плотно, что он подчёркивал рельеф, который очень часто невидно под одеждой и скрывается в виде худощавости. Редкое солнце, что коснулось лучами хвойных и буковых частоколов Шварцвальда, поцеловало Сальвиати в макушку, одаряя лёгкой тенью. Благородные черты лица стали выглядеть для Эрнеста ещё прекраснее, особенно эта дерзкая ухмылка, какой он так и не смог научиться.       — Ох, не извиняйся, piccolo, — протянул он мелодично, чуть опустив голову. — Я понимаю твои переживания. Не каждому удаётся попасть на прослушивание в лучший театр Европы.       Он скользнул к Эрнесту ближе, будто танцуя. Носа коснулся аромат, сотканный из нот карамели, сочной травы и свежих апельсинов. Эрнест даже не успел заметить, как прикрыл глаза и тихо, глубоко вдохнул воздух, как Адриано смахнул шарф с руки и перекинул через его талию.       — Тебе не стоило так издеваться над собой, — с ленцой промурлыкал Адриано, притягивая Эрнеста ближе. — Пустая трата времени, особенно когда тебя ждут такие прекрасные новости, мой юный поклонник.       Эрнест задержал дыхание, когда ощутил горячую ладонь поверх плеча. Пару пальцев скользнули на дельты, ногти чуть зацепили воротник, чтобы легонько обнажить вспотевшую от переживаний кожу шеи. Ноги машинально двинулись вперёд, повторяя движения за ногами Адриано как марионетка в руках кукловода.       — Твоё исполнение посредственно, однако мы просмотрели твоё досье, и-и-и… — Адриано скользнул глазами от лица Эрнеста к его телу, — …мы обнаружили рекомендационное письмо с твоего прошлого места работы. Помимо этого в твоём репертуаре очень много античных героев, и ты станешь прекрасным лоскутом на полотне нашей афиши.       Эрнест не отрывал глаз от лица Адриано, доверив ему собственное тело. Рука на плече слегка сжалась. Ткань пиджака больше напоминала гибкую шкурку котёнка на холке.       — Проще говоря, — Сальвиати оглядел вход в театр, а потом снова вернулся к Эрнесту, — Шмидт увидел в тебе потенциал, а я настоял на том, чтобы ты был отдан под моё наставничество.       Вселенная остановилась на полсекунды после того, как последнее слово было произнесено. Эрнест резко остановился. Сначала он побледнел, потом покраснел. Дыхание хаотичное: то он дышал глубоко и часто, то не дышал вовсе. Улыбка, слишком широкая, почти безумная, натянулась как под рукой искусного художника, что решил создать у героя на картине эйфорическое настроение.       От той строгой маски, что Эрнест надел с утра, не осталось ни следа. Он благодарил Адриано, почти кричал миру о том, насколько сильно он счастлив, что стал частью столь великого творения в виде «Ипостаси» и продолжением учителя, человека, который стал демиургом внутреннего мира того белокурого мальчика, что гулял вдоль неаполитанских руин и скромно повторял каждые движения того обаятельного и очень известного в Италии арлекина. За временем Эрнест уже перестал следить, поэтому Адриано пришлось немного подогнать разволновавшегося молодого человека к его вещам, чтобы пройти в кабинет директора.       Дав добро Эрнесту на бокал вина после возни с документацией, Адриано остался стоять на улице. Из чёрных брюк с атласными зелёными вставками выскользнула пачка сигарет.       — И вправду, почти готов… — прошипел он про себя, вытянув сигарету зубами, а потом хищно улыбнулся. — Вкусно пахнешь, piccolo…       «…и делиться твоей плотью я точно не собираюсь.»       Пока сигаретный дым струился к белым кучевым облакам, в глубине театра, по дороге в гримёрку, уже начала скользить изящная тихая тень. В воздухе запахло огненным дымом, розовым перцем и густым букетом цветов.