Правила тишины

      Вечер и утро прошли на удивление тихо и гладко. Вильгельм спустился в комнату, которая была организована как столовая для детей. С утра там ели самые маленькие ученики, которые сидели смирно по лавкам, как маленькие птички на ветках деревьев. Вильгельм спустился рано, натыкаясь на старост групп, следящих за этими неугомонными птенцами. Парень и сам не знал, что забыл в этом мрачном месте. Множество длинных столов и скамей были заняты. Помещение выглядело маленьким и очень тусклым, хотя освещения лампочек здесь было достаточно. Темные стены будто поглощали свет, сжимали всех присутствующих в своих тисках. Пахло влажностью, свежей выпечкой и легким ароматом специй. Но дети не обращали внимания. Они смеялись и зевали, маленькие девочки поправляли свои платья и пышные белые воротнички, пока мальчики учили друг друга завязывать галстуки и помогали застегивать пуговицы на рукавах. Скрипач чувствовал себя лишним здесь, слишком старым для всеобщего веселья. Наверное, он его даже не понимал. Будто все плыли по течению, а он, стоящий на берегу, просто-напросто боялся этой воды, боялся в ней утонуть. Он помотал головой в стороны, замечая стоящих у стен взрослых учеников. Хью стоял в углу, следя за детьми со скрещенными на груди руками. Под его глазами залегли тени от недосыпа, он изредка потирал их руками и зевал в кулак. Его взгляд был тяжелым и внимательным, рассматривающим в детях абсолютно все, что они скрывали. Изредка к нему подходили юные участники его группы, и Хью с охотой помогал им, поправлял волосы у девочек и отвечал на вопросы юношей. Вильгельм не осмелился подходить к нему. Они не слишком хорошо ладили, и парень не хотел лишний раз попадаться мрачному старосте на глаза. За соседним столом располагались другие дети. Они все были довольно маленькими и мечтательными. Если дети "смычков" предпочитали есть молча, то эти галдели больше и громче всех. За одним столом с ними сидела высокая худая девушка с потрясающими гладкими волосами цвета угля. Они струились по ее плечам, украшенные большим шелковым бантом на затылке. Девочка была похожа на дорогую фарфоровую куклу. Скрипач почти сразу узнал в ней Грейс. Староста "деревяшек" сжимала в руках маленькую деревянную флейту, объясняя маленькой девочке рядом принципы игры на ней. Малышка внимательно слушала и кивала, протягивая пальчики к инструменту. Вильгельм мог наблюдать за этой милой сценой вечно, поглощенный теплом души, пока не услышал крики призывающего к тишине юноши рядом. Парень повернулся к нему и вздохнул, уходя подальше от лидера группы "стукачей". Это был слишком шумный мальчик, который был самым молодым и уже наполненным мстительностью старостой. Его группу считали одной из самых глупых, а потому дети редко дружили с кем-то из других отрядов. Они сидели тихо, почти не притрагиваясь к еде. Скрипачу было их жаль. Он и сам был едва ли не самым одиноким, просто привык к этому образу жизни, но маленькие дети еще не умели быть одинокими. Им было тяжело осознать свое положение, и потому они боялись лишний раз напомнить о себе. Их лидер едва ли мог сделать с этим что-то. Парень сидел и разговаривал со своими подопечными, пытаясь оказать им поддержку. Страшная картина – детское одиночество. Будучи существами прямыми и яркими, дети часто направляют свой свет не на благие дела. Им кажется, что они могут делать все, что хотят, и в итоге из этого стада обязательно будут исключены некоторые несчастные. Общество маленьких судей повесит на них ярлык, который может со временем стать второй кожей. А что за человек за этой кожей – не узнать. Его уже может там не существовать. Пока Вильгельм думал об этом, он ощутил то же чувство, что и вчера. В нем будто сверлили дырку аккуратным инструментом, проникая тонко и глубоко. Парень поежился, ощущая, как по его спине пробежала волна мурашек. Странно, что некто наблюдал именно за ним, а не за общей толпой. Поворачиваясь, скрипач заметил высокую и до боли знакомую тень взрослого человека. По позвоночнику будто прокатили ледяной шар, и юноша уже был готов выслушать критику в сторону своего внешнего вида, но кажется, ошибся. Это не был Говард или Мирн, или кто-то из других учителей. Это был альбинос. Все такой же тихий, странный и юродивый. Он смотрел сквозь большие очки, но уже не отводил взгляд. Вильгельм ощутил внутри себя возросшее желание подойти к этому странному одиночке. Чего это он так пялится? Хочет что-то спросить? В глубине души Вильгельм не имел ничего против. Он не чувствовал возмущения или злобы из-за непрошенного внимания. Лишь озадаченность, непонимание. Зачем? Альбинос коротко кивнул головой, будто приглашая подойти. Но после, неожиданно, встал сам. Его одежда была... никакая. Это не была привычная форма, на которой настаивали взрослые. Видимо, из-за болезни, он носил что-то другое. Свитер с выглядывающим из-под него воротником рубашки висел мешком. Великоватые штаны делали его силуэт еще более странным и непонятным. Скрипач задался вопросом, насколько ему комфортно ходить в подобном образе. В здании было достаточно тепло, а в свитере должно быть... – Ты выглядишь испуганнее воробья, – произнес ребенок. Вильгельм вздрогнул и сделал шаг назад. Он совершенно не заметил, как близко к нему подошли. Альбинос склонил голову набок, встречаясь тусклыми глазами со взглядом собеседника. Вильгельму показалось, что он смотрит на дождливое небо. – Прости, я не... Это было слишком неожиданно, – ответил взволнованно юноша, будто оправдываясь перед таинственным арфистом. Руки нервно сжали ткань штанов. Одиночка промолчал. Он лишь кивнул сухо, продолжая молча смотреть на Вильгельма и чего-то ждать. Молчание становилось натянутым, не прерываемым даже голосами на фоне. Альбинос вытер свою руку о свитер и протянул ее собеседнику. – Элиас. Скрипач взглянул на бледную руку нового знакомого. Вены виднелись из-под тонкой, почти прозрачной, кожи, будто линии рек на картах. Пальцы были длинными, ногтей почти не было. Все они были подстрижены идеально, женской рукой. – Вильгельм. Приятно познакомиться, – ответил поспешно Вильгельм и пожал руку Элиаса. Она была гладкой и прохладной, по сравнению с теплой рукой юноши. – Я знаю. Красивое имя. Звучит как целый оркестр. Вильгельм удивленно моргнул. Как это? Это же просто имя. Как в нём можно что-то слышать? Альбинос задержал их рукопожатие. Он слегка сжал руку парня и посмотрел на нее, прежде чем снова поднять глаза на скрипача и слегка улыбнуться тонкими бледными губами, будто читая недоумение на его лице. Мальчик потянул собеседника за собой, кивая в сторону лестницы, мол, идем. Вильгельм на мгновение засомневался, прежде чем неуверенно пойти вслед за одиночкой наверх. Они шли сквозь толпу детей, преодолевая общий поток, будто шли против реки. Вильгельм старался держать руку Элиаса, чтобы не отстать, пока юноша, с необычайной настойчивостью, спокойно и неуклонно шел наверх, в один из боковых коридоров интерната. Только наверху, когда это течение было преодолено, он наконец отпустил руку скрипача и кивнул, указывая идти за ним. Юноши отошли в сторону, где их никто не смог бы потревожить. У остальных было множество своих дел, чем вглядываться в двух чудаков у стены. Элиас снял очки и протер их краем свитера. Так делали учителя этого места, пока ещё работали здесь и старые профессора. Элиас вполне мог стать кем-то из них в будущем. Если его не выпрут отсюда раньше. Они все могли бы стать кем-то больше, чем просто детьми интерната. Некоторые шли дальше и становились известными во всём Лондоне. Некоторые старательно закапывали воспоминания о своём детстве в старых ящиках и сумках, выбрасывая их прочь.       – Что тебе сказал Говард? - спросил Элиас с любопытством, которое было странным, будто неловким и одновременно ненужным. Подобное не должно раскрываться, оно как скелет в личном шкафу. Но парень, ведомый неуверенностью, ответил.       – Он сказал, что мне нужно играть лучше и эмоциональнее, - сказал он, сцепляя пальцы между собой. Ему показалось, будто его отчитывают. Неуверенность накрыла его с головой. Юноша с белыми волосами кивнул, будто сейчас подтвердился какой-то его эксперимент.       – Он прав. Ты не играешь. Как следует, - проговорил он, наблюдая за эмоциями Вильгельма. Почему-то он знал, что там не появится злости. Не будет отпора. Собеседник примет все, как сырая глина. Так и случилось. Скрипач промолчал, сгорбил плечи и кивнул. Элиас закатил глаза, но промолчал. Через пару секунд он посчитал нужным объясниться.       – Каждый инструмент говорит. Музыка это монолог. О чувствах. О плохом дне, о мёртвом пауке на столе в комнате, о не заправленной кровати. Ты говоришь, а инструмент помогает. Ты думаешь, а он говорит. Невкусный ужин, плохая погода… а ты молчишь. Вильгельм поджал губы и сглотнул. Ему резко стало тошно до слез. Он не понимал. Юноша не понимал Элиаса. От этого становилось тяжело. Казалось, что его дыхание замерло, а на глаза выступят слезы.       – Зачем говорить о такой ерунде? - выдавил он из себя, сохраняя улыбку. Его губы прыгали, описывая его внутренние метания. Элиас поднял на него взгляд, будто прямо сейчас услышал, что после ужина наступит конец света.       – Зачем? - почти по слогам повторил он и склонил голову. Его взгляд слегка вопросительно обвел контур лица Вильгельма, - это я тебе вопрос задаю. Зачем, Вильгельм? Зачем ты играешь?       – Потому что хочу! - поспешно сказал парень и поправил свои блондинистые волосы, стараясь отвлечь себя от мысли о прошлом монологе собеседника. Его руки двигались беспорядочно, метались к одежде, к карманам брюк и снова к волосам.       Он не солгал. Но поторопился, высказал первую мысль, которая пришла ему в голову.       – А если конкретнее? Что ты хочешь? Играть? Или чувствовать?       – Я хочу красиво играть на инструменте и остаться в интернате. Элиас опустил голову, поправляя свои большие очки и натягивая рукава свитера до кончиков пальцев, пряча худые руки в безразмерной одежде. Они оба замолчали. Альбинос потер нос и огляделся по сторонам.       – Красота – это не про правила, Вильгельм. Ты слишком правильный даже для музыки. Старательно следуешь каким-то правилам, что-то делаешь… Ты пытаешься загнать в рамки хаос. Не скрипка играет тобой, а ты на скрипке. Ты здесь хозяин этих тараканов.       Элиас повернулся и медленно направился прочь, оставляя ошарашенного такой аналогией Вильгельма около стены. Парень недоверчиво посмотрел на альбиноса. Нарушать правила? Что это значит? Правила никогда не придумываются просто так. Это каркас, основа. Во всём и всегда должна быть логика. Если её нет, то это не работает! Нарушать правила – это самый быстрый способ вылететь из интерната в серую жизнь, где ты никому не нужен, где всем на тебя всё равно и где даже собаки будут проходить мимо. Парень взволнованно начал озираться по сторонам, собираясь тоже уйти, но услышал новый голос. Он безошибочно его узнаёт. Арчи.       Рыжий парень подошёл медленно, вместе с парой таких же рыжих парней. Вместе они напоминали один большой костёр.       – Эй, скрипочка! Кого ждем? Остался в этом мире и теперь по углам шепчешься? - парнишка выступил вперед и скрестил руки на груди. Вильгельм отшатнулся. Как самый взрослый и ответственный, ему приходилось работать больше всех. Педагоги, видимо из-за врожденного желания устроить потасовки, преподносили Вильгельма как лучшего ученика. Иногда просили доносить, и Вильгельм пару раз даже делал это. Неудивительно, что самые вспыльчивые быстро заклеймили его своих врагом.       – Кто донес Скелетону, что мои со столовой утащили лишние порции хлеба? Что тебе на этот раз пообещали? Ошибки на экзамене простить? - продолжил напирать Арчибальд, делая ещё пару шагов вперёд. Он был зол и наконец-то нашёл причину своего внутреннего конфликта. Парни рядом с ним засмеялись дружно.       – Ну да. Если донос, то сразу Вилли. Сразу понятно, идеальный ученик. Играет паршиво, зато подлизываться умеет, - сипло ответил один из друзей Арчи и встряхнул головой, как лошадь, убирая с лица пряди волос. Скрипач сделал ещё один шаг назад. Паршиво играет?       – Я всё это время был здесь!       – И что ты здесь делал? Со стенами разговаривал? Учился ходить сквозь них? Ты меня не обманешь, слизень вонючий. Да я твою скрипку любимую на твоих же глазах сожгу. А потом тебя выпрут за порчу имущества, - мрачно пообещал рыжий, разминая кулаки.       Вильгельм зажмурился и закрыл лицо руками. Всего на краткий миг, в стороне, он заметил яркий блик на фоне темных стен и завешанных окон. Скрипач прикусил внутреннюю сторону щеки. Элиас. Смотрит.       В голове сразу же возникли слова, произнесённые этим странным подростком. Ты слишком правильный даже для музыки…