Правила тишины

      Пожалуй, когда тебя бьют, самое лёгкое, что можно сделать – это уплыть мыслями подальше. Оставить хрупкое тело, а самому закрыться в шкафу самовнушения и выглядывать оттуда, дразня своего соперника. Вильгельм не был спортивным мальчиком, вздрагивал даже от шагов какой-нибудь девчонки чуть выше него.       Однако, Арчи, увы, не был девочкой. Тогда, наверное, было бы легче пережить его оскорбления и удары. Как их разняли, скрипач не помнил. Он держался за лицо, ощущая, как из носа течёт тёплая тёмная кровь, касаясь губ. На кончике языка быстро появился металлический привкус. Парень держался за плечо дежурного ученика, цепляясь за него судорожно, как утопающий за протянутую веревку.       Арчибальд продолжал кричать, пока его успокаивали трое девочек с брошками на пиджаках. Его кулаки были сжаты, брови были нахмурены. Всё его грузное тело было наклонено вперед, как у собаки, которая почуяла еду. Вильгельм уже не слушал его крики, они доносились как сквозь очень большую толщу воды. Он держался за нос, ощущая, как на виске болезненно темнеет синяк. Ссадины на лице и плечах пели хором, принося волны боли по всему телу. Весь его мир сузился вокруг этой пылающей пульсирующей боли. Юноша зажмурился, стараясь утихомирить свои ощущения. Перед глазами все кружилось даже в темноте опущенных век. Казалось, что он упадёт в обморок.       С уроков его отпустили. Скрипач был не то, что рад, а скорее молча принял эту жалкую подачку учителей и направился в свою комнату. Пока он шёл, он ощущал на себе взгляды случайных учеников, которые косились на него из открытых кабинетов. Кто-то из них был свидетелем и теперь молча злорадствовал унижению лучшего ученика. Но по пути ему никто не встретился. Во время обучения в коридорах было пусто. Отовсюду слышались музыкальная игра на разных инструментах. Она сливалась в какофонию, которая напоминала голоса какой-то средневековой гидры. Вильгельм шёл молча, прижимая платок к своему носу и запрокинув голову. Ему нужно было прийти в медицинский кабинет, но он знал, что скорее всего там никого нет. Лучше было просто отлежаться в своей комнате, а на следующий день… Наверное, сходить и рассказать. Хотя слухи уже явно добрались до учителей. Объяснять ничего не надо – правда на его стороне. Но почему-то вкуса победы это не принесло. Ученики не любят таких, как он. Всё здесь не от лучшей жизни, и когда им прямо в лицо показывают идеал, они сразу желают его испортить.       Парень поднялся в комнаты. Здесь музыка была тише, хотя тонкие стены ещё пропускали самых агрессивных и громких. Тонкий коридор был усеян дверями с двух сторон и на каждой висела табличка и именами. Старшие жили по одному, а младших селили по четыре человека в комнате. Страшно было представить, что творилось в этих населённых юными искрами комнатах. Вильгельм дошёл до своей и открыл дверь, входя в строго обставленное помещение. Кровать стояла у окна, солнечный свет отбрасывал блики на тёмное одеяло сверху. Шкаф из тёмного дерева стоял почти у самой двери. Это неудобство здесь было и до Вильгельма: открытая дверь мешала открыться шкафу, а дверцы мебели блокировали проход. Юноша это не поменял: он так и оставил, изредка досадуя на эту неприятность. Вильгельм взял со столика стеклянную вазу и приложил к носу, а потом к виску. Мелкие синяки он оставил на самотёк, посчитав ненужным их охлаждение.       Так он и просидел в своей комнате несколько минут. Его голову не отпускал разговор с Элиасом. Правила… Он имел в виду нарушение правил? Ему нужно было нарушить устав интерната, и тогда его музыка станет живой? Нет, нелогично. Как это ему поможет? Наверное, Элиас, как и остальные, хотел его подставить. Вот нарушит он правила, а его на следующий день уже выгонят из театра и оставят умирать на улице.       Скрипач встал со скрипучей кровати. Юноша подошёл к футляру с инструментом, доставая его. Всё та же скрипка. После разговора она так и осталась инструментом со струнами, грифом и корпусом. В ней не изменилось ничего, хотя парень смутно надеялся, что какая-то неведомая сила укажет ему, что делать. От нечего делать, поставив вазу на стол, Вильгельм взял инструмент и положил на плечо. На глаза ему попались ноты, повешенные на дверцу шкафа. Подставку он одолжил кому-то из классов, и теперь выкручивался как мог. Парень сыграл пару нот, звонко высекая их из скрипки. Они ударились о стены мощной трелью, отскочившей от всех поверхностей. Это было быстрое и уверенное произведение, и Вильгельм его так и играл – быстро и уверенно. После прогонки программы, юноша замер и прислушался к своему телу. К своему удивлению, он совершенно ничего не ощутил. Ни отклика в душе, ни гудения сердца. Легкие продолжали потреблять кислород, кровь текла по телу, глаза видели. Что изменилось? Ничего. Вильгельм снова поднял скрипку и снова сыграл пару тактов. Такое же ощущение. Ни-че-го.       Вильгельм изменил тактику. Он сыграл ноты наоборот: плавно, медлительно. Мелодия изменилась, а чувства нет. Паренёк вздохнул. Он не понимал, что имел в виду Элиас, когда говорил о правилах. Что ему нужно было ощутить? Что сделать? Сыграть тихо… Скрипач попробовал снова. Сыграл тихо. Сыграл громко. Медленно. Стремительно.       Нет. Всё не то. Или может оно все-таки появилось. Вильгельм разозлился. Он ударил смычком по струнам. Звук получился отвратительным, громким. Чем-то он напомнил Арчи. Скрипач разочарованно убрал инструмент в футляр. Резко мотнув головой, юноша поджал губы и грубым движением закрыл скрипку в её пыльном плену. Ему пришло в голову, что возможно ему действительно придется нарушить правила. Но как всякий отличник он испытывал страх перед этим, который парализовывал всё его тело. Немного подумав, чтобы такого ему учудить, парень вышел из своего убежища и направился прочь. Парнишка знал, где ему можно попытаться найти возможные ответы.       Туалет для парней в левом боковом коридоре на первом этаже был запрещен для посещения. В уединении он сможет найти ответы на вопросы, которые ему теперь задавали все, кто имел такое желание. Это место было своеобразным аппендиксом здания: вход туда был не просто закрыт, а заколочен досками. Учителя говорили, что из-за проблем с трубами место пришлось закрыть, чтобы не устроить потоп, но эта легенда была слишком банальной. Хотя, чаще всего, правда действительно банальна. Только ложь имеет вызывающий яркий наряд, как у ядовитых насекомых. И именно на цвет люди ведутся чаще всего.