Его настоящий цвет

«Я так не хочу умирать! Надо, надо… а я не хочу»

К такому, наверное, не должны привыкать, но Ева привыкла. Ведь это её повседневность – говорить себе нет. Кто-то отказывает себе в искушении смалодушничать, кто-то бросает курить, кто-то лишает себя хороших вещей – Ева каждый день отговаривает себя умирать. Бросает мысленные монетки, неизменно падающие ребром. Обращается к приметам. Она слышит от гаруспика «лучше опустить руки». Слышит от бакалавра, что тот пустит пулю себе в лоб. В ответ рвётся возмущённо-беспомощное: «не надо». Не смей. Тихое. Упрямое, но тихое. Настолько, что на самом деле остаётся невысказанным, как будто на эту фразу она не имеет права. Ведь у самой всё равно изнутри тянет, сжимает в тисках – не прихоть, а именно настойчивое «надо». Как будто она не успевает. Как будто такое вообще можно не успеть. Да и есть ли смысл в возражениях, если Данковский разговаривает с ней как с кошкой – нет, она не против, есть и другие люди, и кто-то другой поговорит с ней как с другом, с утопистом, с женщиной. Иногда Ян кажется, что не так плохо было бы взаправду быть кошкой, естественной и необременённой. Самое близкое к этому бытию можно найти у Андрея – там можно просто быть, и всегда любимой, поглаженной и неприсвоенной. Эта нить крепка – где и с кем бы она ни была, и кем бы она ни была, Ева знает, что она – его. Но есть нити крепче. Андрей мог бы разорвать на части любого, кто причинит ей вред, но у врага нет имени, нет плоти, нет места жительства кроме её головы. Она не виновата, но ей так жаль, так жаль, что она не может дать ему этой победы; что то, как он крепко держит её, не спасёт. Но она честно обещает Стаматину сниться, и это довольно много. У неё полно отсрочек и отговорок. На полках Омута можно случайно найти ещё не прочитанную книгу – и, кажется, Юля тайком подкладывает ей новые, но достаточно редко, чтобы это не бросалось в глаза. Ева не спросит её напрямую, потому что не хочет знать. Можно встретиться на улице с кем-то из соседей и завести приятный разговор, даже почувствовать себя уместной – иногда. Можно проснуться среди ночи, выйти во двор – и увидеть необычайно красивые блики на воде, отблески луны, проскользнувшие сквозь серую муть облаков. Мимолётная, случайно подсмотренная красота, которая никогда не повторится – и никогда не знаешь, откуда её ждать. Ради такого тоже можно жить. Можно подняться на верхний этаж и увидеть комету – но она уже видела её однажды, и вдохновилась так сильно, что это скорее приносит вред, чем пользу. Но можно подключить к наблюдению знакомого математика – хоть та и не любит лестницы, но не откажется, и рассчитает, какие небесные события ждут их в ближайшем будущем. И не в ближайшем – Еве приятно знать, что через месяц, и через два, и через целый огромный год, и спустя столетия после её жизни в небе будет что-то происходить. Хорошо вот так. Сидеть, приложившись непрерывной линией – плечо к плечу, рука к руке, бедро к бедру, на узкой кровати, открыв купол и обложившись бумагами. Вокруг свечи – в таком количестве, будто комната отражает звёздное небо. Уют. Прохладный воздух мягок – чистая, ясная, прозрачная ночь хорошо подходит для наблюдений. Усилием воли – и осторожным притяжением чужих глаз – Ева заставляет себя остаться внизу и не лезть на крышу. Нисколько не пугает высота – с ней они уже знакомы, как и с решающим шагом, и полётом, и падением, и сопутствующим содроганием собственной души. Какое это всё имеет значение, когда с крыши Омута можно взглянуть на неприкрытое небо и увидеть его настоящий цвет? Но ещё можно никуда не ходить и дотянуться до кружки остывающего чая. Подарок Петра – намекающий, долгосрочный подарок. Не склоняющий и не сковывающий, но обязательство она благодарно накладывает на себя сама. Увесистый свёрток пряного чая даже большой компанией пьётся довольно долго. Но она также знает, что в крайнем случае – это не план Б, не план В, а гораздо дальше – она пошутила бы про план С, если бы кто-то мог над этим посмеяться – в крайнем случае Пётр не откажет. Ян помнит о том, какая у него комфортная ванна. И верит в то, что та горячо обнимет, даже если кровоточащие руки не смогут больше никого обнять в ответ. Они оба знают, что если Пётр не откажет, то Андрей его не простит. Поэтому она старается об этом не помнить и не просить об одолжениях. Ведь хорошее в её жизни всё же есть. У неё интересный дом, чудо практически во дворе и большое-большое сердце, полное любви. Возможно, именно из-за него она самой себе не по размеру. Возможность видеть Башню каждый день делает её очень счастливой. Не со всеми объектами любви так везёт, а любовь зародилась ещё на стадии чертежей – и с тех пор ни разу не пошатнулась, не поблекла. В сиянии Многогранника – до сих пор неизвестно, от чего зависит цвет – от того, какой оттенок заката преломится в множестве линз? – да, в его сиянии Ян чувствует то, что нужно. Ощущает в себе душу. Столько, что не унесёшь. Поэтому замирает, пригвождённая этим светом, и напитывается им, как солнечным. В Данииле есть что-то похожее – она видит в его глазах. В это тоже можно влюбиться – в то, что он тоже сумасшедший, что он тоже понял, тоже их Башню полюбил. Но она ходит не только к Башне. Есть также и Собор. Неправильно пустой, вызывающий и любовь, и странную жалость. И Степь. Жестоко чужая, зовущая, но не принимающая. Делящая её на части. Ева – не идеальный компромисс ни в какой из своих ипостасей. Эта ниша удивительных химер уже занята. Быть и тем, и другим – невозможно, а быть чем-то одним, когда ты так долго тянулся во все стороны сразу – уже поздно. В отличие от травяных невест, одежда на ней рвётся не от танца, а от этого. Каины считают, что разрывы полезны для человеческой души. Но она не умеет как они. Не умеет как Каины и не умеет как степняки. Наблюдает небо вместо подъёма к нему. Не может говорить с землёй. Но, может быть, сможет потом – как неизбежно учишь язык, оказавшись в среде носителей. Научится – будучи в неё облечённой, окружённой, погружённой. Станет им отвечать, как не умела при жизни. Может быть. Этой осенью особенно невыносимо – твирь цветёт ярче, гуще, тяжелее, и Еве кажется, что она на фоне буйствующей степи стала ещё бледнее. Совсем обветшала и выцвела, и не похожа на себя сильнее обычного. На голову давит постоянное желание спать, но она не может сомкнуть глаз из-за бешеного пульса. Сердце рвётся наружу, прочь из ленивого сковывающего тела, неспособного быть тем, кем нужно. Нет сил вдумчиво расчесать волосы. Нет сил убрать листья в доме. Нет сил стоять – поэтому она сидит и лежит, и падает, падает, падает, но её всё ловят, и ловят, и ловят. Иногда Ева сама попадается в Невод. Это так далеко, что не заглянешь случайно – но она всё равно каждый раз удивляется, находя себя у дверей. Иногда Юлия приходит к ней – «вылавливать чертей», как шутят в их компании. Омут и правда тихий, несмотря на наличие пианино. Она протягивает руку, нажимает на облезшие старые клавиши, но этот инструмент не такой, как у Равелей. Оно не выносит тяжести и влажности обсерватории, и даже не звучит расстроенно – оно вообще не звучит. Она пробует ещё раз, но слышит лишь глухое шевеление, лёгкий стук вместо мелодичного отклика – и из-под клавиши сыплется песок. Обычное дело, но в разгар Песчаной Язвы знак зловещий. Чума пугает больше смерти. Смерть интригует больше жизни. Души в Еве больше, чем она может вынести. Ева знает, что самоубийство – это грех. Но, верует она во что-то или нет, а ей всё равно суждено быть Евой. Когда Даниил, шурша змеиными рукавами, выкладывает на стол гостинцы – спелые сентябрьские яблоки, ирония настолько очевидна, что она не может не улыбаться. «Конечно, буду», – и она берёт одно, и хруст звучен, и грех сладок. Иногда ей страшно исполнить собственную волю. И страшно не исполнить. Иногда ей бездумно больно и даже не до страха. Иногда ей… Любопытно. Захватывающе, восхитительно и трепетно – а в основном очень любопытно. Но больше всего ей хочется, чтобы в ней был смысл. Чтобы его было так много, что она смогла бы его дарить, чтобы своей сутью заполнить машину, создающую время, ведь зачем время – без души? Еве мало быть человеком, а быть кем-то ещё не сложилось – значит, нужно быть чудом. Быть чудом, живым свидетельством невозможного – или хотя бы дать ему дорогу. Она будто просыпается, чувствует, как спадает с неё вязкая пелена – в неожиданный для себя момент, когда горячо спорит с самозванкой в один из этих странных дней. Та говорит «знаю, что ты больше жизни своей любишь бакалавра,» – и пока Клара права, она не понимает ни-че-го. Любить кого-то больше своей жизни для Евы не сложно, ведь в первую очередь Ева любит Утопию. Это включает в себя мечтателей, строителей и созерцателей. Это идеальный мир – рождённый в сердцах Каиных, строящийся руками Андрея и Петра, подпитывающийся силами Ольгимского, дирижируемый Бессмертником. Вожделенный и искомый бакалавром. А как не любить человека, так упорно и бесстрашно ищущего настоящее чудо? Несмотря на общение с Юлией, Ян не поддаётся фатализму и расценивает свой поступок как обратное – не покорность судьбе, а её ваяние. Можно и нужно требовать чудес – даже ценой своей жизни. В этом её поступок – не жертва, не капитуляция. Не создание чуда своими руками, она не настолько сильна – но его твёрдое, животрепещущее, уверенное в своей правоте требование. Еве не жаль себя, когда она стоит на балюстраде. Не жаль ни души, ни тела, ни времени – она скорбела о себе так долго, что внутренние струны больше не издают ни звука. Вера в то, что у неё получится – не колеблется ни на мгновение. Ева шагает – и летит кометой, и тяжёлым яблоком падает с ветки.