Маленький воин

Может показаться, что всем обитателям школы-пансиона Логос, сегодня вынесли смертный приговор. Сафронова приняла предложение Фролова о зачистке, как и идею Марка на причастность к этому Вадима Уварова. Она считала, что раз мужчина хотел выйти сухим из воды, то должен запятнать руки еще больше, чем остальные. Женщина, как никто другой, знала, что наказание за предательство всегда превосходит само предательство. Этому не учили еще во времена существования фашистской Германии. – Покончим с девчонкой, узнаем всю информацию от Уварова и всех под зачистку. - её взгляд был сосредоточенным, она уже представляла эту картину триумфа. Наконец-то долгие месяцы ожидания завершатся победой. Ей выпал шанс превзойти Колчина, растоптать все, на что он потратил свою жизнь и она умело этим воспользовалась. В палатке поста воцарило молчание. Раевский и Морозов не могли поверить в то, что Сафронова решилась на этот шаг так быстро. По всей видимости, она давно размышляла над таким исходом. Несколько раз переглянувшись, майор и Пётр Алексеевич расположение, полковник вышел следом, чтобы передать Раевскому новые указания. – Я всегда знала, что ты разумнее, чем этот напыщенный Уваров. - неожиданная похвала Сафроновой, звучала непривычно, будто она читала слова по бумажке. – Такой же, как и Колчин. Поэтому они и сошлись. Вырастил под себя мальчишку с которым так и не сумел справиться. И это гениальный ученый. - улыбка, скользнувшая на лице женщины, выдавала отвращение. Марк не вступал в диалог. Он поднял глаза на Сафронову, наблюдая за её излишне плавными движениями. Чувствовалось, как уверенность в своей победе, в своей правоте, захлестывала её – это было на руку. Человек, считающий себя победителем, всегда становится уязвимым. Менее внимательным, неосторожным, способным совершать глупые ошибки, до которых раньше никогда бы не опустился. Михайлов лишь коротко кивнул, убрав руки за спину и, поддавшись разрешения, покинул палатку. В школу они возвращались вместе с Морозовым. Тот не упускал шанса, втереться в доверие, чтобы получить хоть какую-то информацию от мужчины, которая могла бы гарантировать ему безопасность. Пётр Алексеевич казался опасным, суровым, жестоким лишь для школьников и учителей. Их он мог держать в страхе, меняя угрозы, как перчатки. С Марком было всё иначе. Он понимал, что Морозов лишь пешка, такая же, как и те, кто погибли под завалами. Он не представлял никакой опасности для разработок Ингрид, потому что, попросту, не был посвящен ни во что. – И что, мы действительно, просто так возьмем и убьем несколько десятков человек? - улыбка на лице мужчины вызывала недоумение. – А вам, Пётр Алексеевич, я смотрю, все в радость? - Михайлов, не сбавляя темп, решил вступить в этот бессмысленный диалог после долгой паузы. – У меня эти детишки уже вот здесь. - он выдвинул нижнюю челюсть вперёд, поднеся ребро ладони к горлу. – Особенно Самойлова. - смешок, который мужчина издал по привычке, заставил Марка остановиться. Он медленно развернулся к Морозову, окидывая его холодным, незаинтересованным взглядом, будто тот выпалил самую несусветную глупость. Губы директора медленно вернулись в прежнее положение, придавая лицу серьезности. Он поправил ворот рубашки, понимая, что сказал лишнего. – Напомню вам, Пётр Алексеевич, чем сильнее ненавидишь человека, тем быстрее теряешь над собой контроль. Ненависть - это тоже эмоция, а эмоции делают нас слабыми. - доктор сделал короткую паузу, всматриваясь в бегающие глаза Морозова. – А слабый должен умереть. - Марк улыбнулся одними лишь губами, оставляя глаза безжизненно тяжелыми. Поставить Морозова старшего на место никогда не составляло труда, особенно, когда речь шла о предмете его личного интереса. Михайлов давно признался себе, что Настя кажется ему необычной. Он знал её задолго до знакомства – изучал показатели, поведение, поступки. Никак не мог повлиять на это, лишь наблюдал. Издалека. Она стала незримым проектом, недосягаемым… до недавнего времени. Марк ломал голову над тем, как ей удалось вывести из строя Уварова, который, без преувеличения, всю жизнь положил на достижение идеологии компании, пока сам не попался в эту ловушку. Самойлова – манкая своим обыкновением, своей непосредственностью, своей вспыльчивостью и верой во что-то лучшее, цепляла сильнее с каждой встречей, с каждой мыслью. Это, безусловно, объясняло его влечение. Своенравная, бунтарка, идущая против устоявшихся правил, маленький воин. Настя затянула капюшон кофты, чтобы он плотно закрывал глаза. Мрачное помещение допросной нагоняло жуткую тоску, вперемешку с запахом сырости, который въелся в кожу. Вопросы Волкова казались бесконечными, бессмысленными – все ответы изложены на бумаге и девушка, как попугай, повторяла слова других свидетелей. Она сделала глубокий вдох, чтобы расправить затекшие плечи, кости издали неприятный хруст, но это принесло хоть какое-то облегчение. – Были ли еще погибшие в школе, кроме Веры Назаровой? - следователь встал со стула, обошел стол и оказался за спиной Самойловой. Она медленно стянула капюшон. Взгляд заметался по серой стене напротив – беспокойно, словно сознание пыталось ухватиться хоть за что-нибудь, лишь бы не провалиться обратно в воспоминания. Челюсть свело от напряжения. Прошлое накрыло резко, обжигающей волной прокатившись по телу. Воздух застрял где-то в груди, а сердце болезненно сжалось – так, будто чья-то рука стиснула его прямо в кулаке. Настя зажмурилась, но это не помогло. Слёзы медленно наполнили глаза и вскоре сорвались вниз – одна за другой, оставляя горячие дорожки на холодной коже. Она разжала кулак, только сейчас заметив, как сильно впилась ногтями в ладонь. Кончик указательного пальца осторожно коснулся ледяной поверхности металлического стола, руки дрожали, не слушались. – Были. - короткая пауза, как возможность собраться с силами для ответа или собрать себя по кусочкам. – Двое из третьего класса, - голос дрожал, стал хриплым. Очередная пауза, оттягивающая от неизбежного. – И еще одна.. Последняя смерть. - она пыталась говорить громче, но звук и вовсе пропал. Имя и фамилию Самойлова так и не смогла произнести вслух. Слишком свежая рана, слишком сильная боль, чтобы иметь право говорить вслух – будто, это было предательством. Она винила себя в случившимся, больше было некого. То, что произошло в тот день – её крест, который придется нести всю жизнь. *** К обеду столовая запомнилась людьми. Громкие обсуждения и возмущения школьников были слышны еще в коридоре. Когда Самойлова вошла внутрь, она увидела огромную очередь от самой двери, учителей, обреченно сидящих за своим столом только лишь с кофе. Взгляд зацепился за Виктора – его поджатые губы и напряженный взгляд уже стали обыденными, нормальными в этой обстановке. Одинцова, сидящая рядом, то и дело пыталась обратить на себя внимание, по всей видимости, делясь с ним какой-то важной информацией. Лобанов и Воронцов пытались утихомирить гул, стоящий возле раздачи, а Володя продолжал ободряюще улыбаться. – Что происходит? - Настя остановила Харитонова, который, не выдержав огромной очереди, направился за свободный стол. – Еда заканчивается, теперь на всём экономят, хотят чтобы мы одну гречку жрали. - выпалил Слава, нахмурившись. Она еще никогда не видела его таким раздраженным. Слова Харитонова казались вымыслом, как еда могла закончится, если военные регулярно поставляют припасы, медикаменты? Сделав несколько шагов вперёд, девушка убедилась, что Слава не преувеличивал - вся раздача была наполнена гречкой и хлебом. Самойлова быстро нашла друзей за полюбившемся столом и, не дожидаясь очереди за обедом, направилась к ним. – Вы в курсе, что происходит? - настороженный голос сменил тишину в которой ребята доедали свою порцию. – Походу эти фашисты решили нас голодом морить. - Рома откинул в тарелку кусок хлеба, отодвигая её от себя. – Володя сказал, это все что осталось. Не знаю.. не нравится мне это. - Макс, не поднимая глаз, возил вилкой по тарелке издавая неприятный скрип. – Может, они решили, что мы им больше не нужны, зачем тратить на нас еду - можно, как собак, сухпойками кормить. - обстановка для Викиных издевок была располагающей и она вставила свои пять копеек. – А Виктор что говорит? - брови Самойловой напряжённо свелись к переносице, перебоев с едой не было ни разу с момента их «заточения». – Ничего. Видимо Морозов крепко его обработал, ни слова еще не сказал, как пришел. - в голосе Даши отчетливо слышалось какое-то сожаление, жалость. Все понимали, что Поляков уже давно ничего не решает в школе. Более того, Морозов ни раз давал волю своим изощренным методам «воспитания». Сначала мог оставить кого-то из школьников без антидота, чтобы проучить, потом ввел ночные смены, на которых они оставляли последние силы, теперь это. Всё складывалось в очень неприятную картину, опасную. Впервые за долгое время, Настя могла бы согласиться со словами Вики – кажется, их начинали устранять. На фоне ослабленного вирусом иммунитета, отсутсвие нормального питания усугублялось ситуацию. Начались претензии, споры, крики, все боялись. – Не удивлюсь, если завтра количество выживших сильно уменьшится. - Кузнецова издала злорадный смешок, нагнетая обстановку. – Может, ты уже заткнешься? - фраза, брошенная Настей прозвучала слишком громко и резко. – Что ты сказала? - Вика медленно развернулась к брюнетке, приподнимаясь со стула. – Всех уже тошнит от твоей желчи. Чего ты хочешь? Иди вены вскрой себе, если выхода не видишь. - Самойлова продолжала держать напор, чем вызвала недоумение даже у друзей. – А может тебе помолчать лучше? С Уваровым закрутила, доктора под себя подмяла, легко говорить - ты то точно без вакцины не останешься. - Кузнецова, хоть и была провокатором, но дурой точно не была. Последнюю фразу она произнесла тихо, чтобы ее слышали лишь присутствующие за столом. Образ Михайлова повис в воздухе тяжелым ударом, мгновенно вызвав волну недоумения. Рома попытался остановить начинающуюся перепалку, перевести всё в привычную шутку, сгладить острые углы, но в итоге сам оказался втянут в конфликт. Самойлова тяжело вдохнула, чувствуя, как внутри всё начинает дрожать от злости и накопившегося напряжения. Пальцы судорожно сжались в кулаки. Ещё секунда и остатки самообладания окончательно рухнули. Звонкая пощёчина разрезала шум столовой так резко, что разговоры вокруг мгновенно стихли. Голова Вики дёрнулась в сторону, а сама Кузнецова ошарашенно схватилась за щёку, не успев даже осознать произошедшее. Этой короткой заминки Насте хватило. Резко отодвинув стул, она стремительно направилась к выходу и уже через секунду скрылась за дверью столовой. Гул голосов постепенно затих. За столом повисло тяжёлое молчание, теперь всё внимание было приковано к оставшимся друзьям. – Что здесь происходит? - раевский мигом подлетел к Кузнецовой, осматривая щеку, на которой осталась ссадина. – Да просто девчонки одноклассника не поделили. - Максим выдавил из себя подобие улыбки, переводя взгляд на Дашу в ожидании поддержки, та лишь испуганно кивнула. Не дожидаясь, пока внимание за столом переключится на него, Павленко резко поднялся со своего места и вышел вслед за Настей. Нападки Вики казались ему слишком жестокими даже для неё. Рома видел, Самойлова держится из последних сил, и оставлять её сейчас одну было худшим из возможных решений. Вадим, сидевший напротив, мысленно был полностью согласен с парнем. Он уже собирался подняться следом, но Морозов старший будто намеренно поймал его в нужный момент, втягивая в очередной тяжелый разговор. Уваров замер, медленно переведя взгляд куда-то мимо людей и шумной столовой. Челюсть напряжённо сжалась. Раздражение волной прокатилось внутри, оседая неприятной тяжестью под рёбрами. Он прекрасно понимал, где должен находиться сейчас на самом деле. – Вить, это уже не смешно.. Нам нужно срочно искать пути отхода, я уверен, что они что-то задумали. - Лобанов наклонился к Виктору, отрывая его от уже ставшей навязчивой Одинцовой. – Они могут порешать всех в любой момент, устроить зачистку, а школу сожгут – скажут несчастный случай. - предположение Павла Петровича было логичным, он даже не понимал, насколько был прав. – Что нам делать, Паша? Даже если мы прорвемся через оцепление, на свободе у нас будет два дня. Пока не найдем вакцину, всё бессмысленно. - безысходность, накрывавшая Полякова каждый день, не прошла бесследно. Пустой, потухший взгляд больше не внушал надежды даже учителям. Слишком много времени прошло впустую. Ни найти вакцину, ни синтезировать её у них так и не получилось. С каждым днём шансы выбраться живыми таяли всё стремительнее, растворяясь в бесконечных страхе, усталости и ожидании очередной катастрофы. Договариваться, умолять, вставать перед ними на колени – бессмысленно. Все уже давно поняли: у Ингрид нет ничего человеческого. Для них люди были лишь материалом, расходником, цифрами в отчётах. И мысль о том, что они обречены, постепенно переставала казаться чем-то страшным, скорее неизбежным. Надежда на то, что под завалами ещё могли остаться выжившие, окончательно рухнула несколько дней назад. Даже разговоры об этом теперь звучали глупо и болезненно. В возможность того, что Андрей каким-то чудом сумеет помочь им снаружи, тоже почти никто не верил. Это казалось слишком нереальным для ситуации, в которой они оказались. Виктор поймал себя на мысли, что больше не ждёт спасения. Сейчас он был бы благодарен уже за то, чтобы Андрей просто оказался жив. *** Самойлова, не разбирая дороги, неслась вперёд подальше от школы, людей, чужих голосов и собственного бессилия. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие жгло от быстрого бега, мышцы уже болезненно ныли, но Настя продолжала идти вперёд, будто физическая боль могла заглушить всё остальное. Страх. Злость. Обида. Всё смешалось в один сплошной шум в голове, не позволяя остановиться ни на секунду. Всё происходило совсем не так, как они планировали. Каждая теория о вакцине, спасении рушилась одна за другой, оставляя после себя только новую порцию отчаяния. Стоило надежде появиться хоть на мгновение – она тут же ускользала сквозь пальцы, будто насмехаясь над ними. Самым страшным оказалось даже не это. А чувство полной беспомощности. Когда ты больше ни на что не влияешь. Когда остаётся только смотреть, как прямо у тебя на глазах разваливается всё, за что ты так отчаянно цеплялся. Настя резко остановилась у пустого поля, пытаясь восстановить дыхание. Перед глазами всё плыло от усталости и перенапряжения. Совсем рядом тянулся высокий забор с колючей проволокой, а за ним густой лес, непривычно тихий и почти живой на фоне этого кошмара. Ни военных. Ни патруля. Никого. Мысль появилась мгновенно: Перелезть. Разодрать руки в кровь о проволоку. Сорваться вниз. Сломать к чёрту всё, лишь бы выбраться отсюда. Хотя бы попытаться перестать быть пленницей этого ада. Настя больше не справлялась с удушающим чувством жалости к самой себе. Она никогда не хотела такой жизни – бесконечных интриг, постоянной опасности, страха, который настолько глубоко въелся в сознание, что стал чем-то привычным, почти естественным. Вера в то, что однажды всё может закончиться, угасала с каждым днём. Проснуться без тревоги, без внутреннего напряжения, без необходимости каждую секунду быть готовой к удару – теперь это казалось чем-то чужим и недостижимым. Только Вадим иногда вытаскивал её из этого состояния. Рядом с ним удавалось хотя бы ненадолго забыть обо всём происходящем, словно между ними существовал свой отдельный мир, куда не добирались страх, вирус и Ингрид. Но даже эти редкие моменты спокойствия давно стали хрупкими и нестабильными. С появлением Марка всё стало только хуже. Тревога рядом с ним ощущалась почти физически: липкая, давящая, въедливая. Настя пыталась держать себя под контролем – не говорить лишнего, не показывать слабость, предугадывать его реакции, не поддаваться на провокации. Но всё оказалось бесполезно. Каждая их «война» заканчивалась одинаково – ощущением, будто проиграла именно она. – Да остановись ты! - голос Ромы раздался совсем близко, когда парню удалось ее догнать. – Ну куда ты всё время бежишь? - он одернул ее за руку, встречаясь с опустошенным взглядом. – Я устала, Рома. Я очень устала. - впервые она позволила себе сказать это вслух. Самойлова дала волю эмоциям, позволила себе признать слабость перед тем, кто никак не мог сыграть против нее. – Слушай, перестань так реагировать на Вику. Уже все поняли, что она чокнулась. - пытаясь отдышаться, ведь он не привык к таким забегам, Рома отпустил руку Насти. – Тебя никто не просит тащить все на себе, есть мы – Макс, Даша, Вика, я – если тебе нужна наша помощь – просто попроси. Мы столько прошли вместе, мы со всем справимся, если будем держаться рядом. – Мне не нужна помощь, Рома. Мне ничего не нужно! - голос брюнетки сорвался на крик. Она выплескивала все накопившиеся эмоции, которые каждый день пожирали изнутри. Настя дрожащей ладонью вытерла мокрое от слёз лицо. Сердце колотилось так сильно, что каждый удар болезненно отдавался где-то под рёбрами, а ноги подкашивались после долгого бега. Воздуха не хватало. Всё вокруг смешалось в один сплошной шум – злость, страх, усталость. Она сделала ещё несколько быстрых шагов вперёд, будто пыталась убежать не от школы, а от собственных мыслей. Но Павленко снова догнал её. – Да остановись ты уже! Рома резко обогнал Настю, вставая прямо перед ней, и, не рассчитав силы, толкнул обратно в сторону школы. В следующую секунду время остановилось. Яркая вспышка ослепила так резко, что пришлось зажмуриться. Звук исчез мгновенно, превращаясь в тонкий, протяжный гул, от которого будто разрывало голову изнутри. Казалось, в один момент лопнули все сосуды разом. Настя почувствовала, как в лицо, волосы, руки ударяют комья земли и мелкие осколки. Влажные. Липкие. Тело отбросило назад с такой силой, что воздух выбило из лёгких. Она даже не сразу поняла, что ударилась головой о выступающие корни деревьев. Ног она больше не чувствовала. Как и пальцев рук. Вообще ничего. Только тупую, далёкую боль в груди, спине и затылке, которая воспринималась как что-то фоновое, отдельное от неё самой. Перед глазами всё расплывалось, мир качался, будто Настю затягивало куда-то под воду. Через несколько секунд сквозь звон в ушах она почувствовала, как кто-то грубо тащит её по земле прочь от поля. От того самого места, где ещё минуту назад стоял Рома. Чей-то голос прорывался сквозь гул – далёкий, искажённый, почти неузнаваемый. Только спустя несколько секунд Настя поняла, что это Вадим. – Твою мать, вставай! - он рывком поднял её на себя, перехватывая почти весь вес тела, прижал крепче, пачкая чистую одежду землёй и кровью. – Задело? Тебя задело?! - Уваров продолжал кричать ей прямо в лицо, но его голос будто тонул где-то в пустоте. Настя медленно подняла взгляд. Мир вокруг всё ещё плыл, распадаясь на размытые пятна, звуки доходили приглушённо, будто сквозь толщу воды. Перед глазами мелькали чужие силуэты, клубы дыма, поднятая взрывом земля. Сердце колотилось где-то в горле, мешая нормально дышать. Ромы рядом не было. Сначала эта мысль даже не вызвала страха. Сознание отказывалось воспринимать происходящее целиком, цепляясь за что угодно, лишь бы не складывать картину воедино. Настя машинально огляделась по сторонам, будто он мог сейчас выйти из-за деревьев, выругаться на неё за истерику, снова схватить за руку. Но вместо этого взгляд зацепился за выжженную взрывом землю. За место, где секунду назад стоял он. Где должна была стоять она. Дыхание сорвалось. Настя резко дёрнулась вперёд, будто только сейчас всё поняла окончательно. В груди что-то оборвалось с такой силой, что стало физически больно. – Рома… - голос прозвучал хрипло, почти неслышно. Она попыталась вырваться из хватки Вадима, но ноги подкосились сразу же. Уваров удержал её за плечи, не давая рухнуть обратно на землю. – Туда нельзя! - рявкнул он, сильнее прижимая Настю к себе. Но она будто перестала его слышать. Перед глазами вспышками проносились последние секунды: Рома обгоняет её, толкает назад, сам делает шаг вперёд. Её шаг. Он занял её место. Осознание ударило с такой силой, что Настю затрясло. Воздуха катастрофически не хватало. Она вцепилась дрожащими пальцами в кофту Вадима, пытаясь вдохнуть, но вместо этого из груди вырвался сдавленный, надломленный звук. – Нет… нет, нет, нет… - паника накрыла мгновенно. Настя снова рванулась вперёд уже отчаянно, почти обезумев. – РОМА! - крик сорвался на хрип. Вадим перехватил её поперёк талии, удерживая изо всех сил, пока она билась в его руках, пытаясь вырваться обратно к полю. – Пусти меня! Пусти! - она уже не понимала, что делает. Перед глазами всё дрожало от слёз. Ладони срывались на землю, одежду, чужие руки. – Он там… Вадим, он там… - голос ломался на каждом слове. Уваров молчал. Только сильнее прижимал её к себе, стиснув зубы так, что на скулах заходили желваки. Он тоже всё понял. Сразу. Настя резко обмякла в его руках, будто силы закончились в один момент. Её затрясло ещё сильнее. Слёзы текли без остановки, смешиваясь с грязью и кровью на лице. – Это я должна была там быть… - она выдохнула дрожащим шёпотом. –Это… должен был быть мой шаг… Вадим зажмурился на секунду, тяжело втянув воздух. Но Настя уже не слышала, внутри что-то окончательно сломалось. Потому что в ту секунду, среди дыма, крови и разорванной земли, она впервые по-настоящему поняла – рядом с ней действительно умирают люди. На пути к школе они столкнулись с Виктором, Володей и Лобановым, выбежавшими на звук взрыва. Все трое резко замерли, увидев состояние Насти и покрытого землёй Вадима. – Что произошло? - голос Виктора прозвучал непривычно тихо. Ответа не последовало. Самойлова шла будто неосознанно, спотыкаясь почти на каждом шаге. Вадим продолжал удерживать её за локоть, не позволяя рухнуть прямо посреди дороги. Лицо Насти было бледным до болезненной серости, а взгляд пустым, сломанным, словно она всё ещё находилась там, у поля. Володя нахмурился, переводя взгляд с неё на Уварова. – Что за взрыв? - вопрос повис в воздухе тяжёлой тишиной. Настя резко остановилась. Пальцы дрогнули в ладони Вадима. Одного упоминания имени хватило, чтобы внутри снова всё перевернулось. Перед глазами вспышкой мелькнули: яркий свет, оглушающий взрыв, Рома, толкающий её назад. – Вадим? - осторожно позвал Виктор, уже начиная понимать, что произошло что-то страшное. Самойлова медленно подняла на него покрасневшие глаза, и этого оказалось достаточно. Лобанов шумно выдохнул, будто его резко ударили поддых, Володя отвёл взгляд в сторону, сжав челюсть. Повисла мёртвая тишина, даже ветер вокруг будто стих. Настя судорожно вдохнула, чувствуя, как к горлу снова подступает истерика. Она снова попыталась вырваться из хватки Уварова, но тот мгновенно прижал её обратно к себе. Уже жёстче, почти грубо. – Успокойся! - голос эхом разлетелся по пустой территории. Виктор медленно провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть реальность происходящего. Лобанов молча опустил голову. Никто не знал, что говорить в такие моменты. Да и существовали ли вообще слова, способные хоть что-то исправить? Поляков медленно поднес рацию к лицу, связываясь со школой. Все слова, произнесенные им, уже не долетали до Настиных ушей. Мужчина попросил Марка встретить девушку, пока они с Уваровым разбираются в произошедшем. Он был единственным свидетелем того, что случилось. Путь до школы тянулся в молчании. Всего несколько километров казались бесконечной, бездонной пропастью, погружаясь в которую ты все меньше и меньше видишь свет. Когда Михайлов появился в дверях школы, Настя даже не отреагировала, стояла, уставившись в одну точку. Взгляд пустой, стеклянный, без фокуса. И, если честно, казалось, что вообще не живёт в этом моменте. Михайлов быстро прошёл вперёд, не тратя время на лишние движения. Оценил всё за секунду: её состояние, лица вокруг, напряжение, которое висело в воздухе плотнее, чем пыль после взрыва. Он аккуратно взял Настю под руку, так, чтобы она не упала, если вдруг решит отключиться. И в этот момент поймал взгляд Вадима. Тот стоял жёстко, слишком собранно, будто ждал какой-то опасности со стороны доктора. Между ними повисло привычное напряжение, почти автоматическое, но сейчас оно не имело права на жизнь. Они оба это поняли без слов и просто отступили. Марк стоял чуть в стороне, он медленно поднял взгляд – скорее по инерции, как человек, который не до конца уверен, что вообще хочет видеть происходящее. Лицо у него было собранное, привычно закрытое, но губы сжаты сильнее обычного. Напряжение, которое он обычно прятал так глубоко, что его почти не существовало, стало слишком очевидным. Тело девушки предательски дало о себе знать – пальцы начали дрожать. Сначала едва заметно, потом сильнее, как будто нервная система наконец начала функционировать согласно ситуации. Марк это увидел сразу, не стал ничего уточнять. Просто шагнул ближе, взял её за запястья аккуратно, почти осторожно, как будто она могла рассыпаться от неправильного прикосновения и развернул к себе. Просто чтобы она наконец за что-то зацепилась взглядом, почувствовала опору. – Пойдём. - тихо произнес мужчина. Она не сопротивлялась. В школьном медпункте было привычно пусто. Свет холодный, стены слишком белые, как будто всё вокруг не предназначено для того, что с ней сейчас происходит. Марк включил воду, долго держал её руки под струёй. Молча смывал грязь от земли и крови. Настя стояла, как кукла, и только дыхание резкое, рваное, описывало её состояние. – Дыши. - сказал Михайлов, Настя не услышала. Он взял полотенце, вытер её пальцы осторожно, почти бережно, как будто боялся сломать. И только тогда заметил, как её плечи начинают дёргаться всё сильнее. Паника поднималась резко, неконтролируемо. Настя схватилась за край стола, искала опору, которой не было. Марк подошёл ближе, не касаясь сразу, просто находился рядом. – Посмотри на меня. - проговорил коротко, почти шепотом. Она не сразу смогла поднять глаза, но потом взгляд всё-таки зацепился за него – пустой, потерянный. Он накрыл её ладони своими. Её дыхание сбилось окончательно и тогда она сорвалась. – Это я должна была там сдохнуть. - слова вылетели резко, почти без голоса, как приговор самой себе. Марк замер на долю секунды, пытаясь подобрать какие-то слова поддержки, но всё это было бы не настоящим. Он испытывал облегчение от одной только мысли, что там в поле сейчас лежит не она. А потом слишком чётко, жёстко добавил: – Не смей так говорить. - в его голосе впервые было что-то живое. Не спокойствие, не привычный контроль. Эмоция, которую он обычно не выпускал наружу, как трещина в идеально собранной маске. Настя вздрогнула. Она опустилась на стул, закрыла лицо руками и всё, что она так долго удерживала внутри, рухнуло разом. Марк видел её настолько сломленной впервые – это вызывало противоречивые эмоции. Ему хотелось, чтобы это прекратилось, потому что где - то в глубине души он вовсе не желал ей таких испытаний, хотел оградить от всего ужаса происходящего, накрыть огромным непроницаемым куполом, чтобы Настя не чувствовала ничего. Плач не был громким. Без истерики, надломленный, почти беззвучный. Плечи дрожали, дыхание сбивалось, рвалось, будто каждый вдох приходилось вытаскивать через боль. Слезы просто шли, не спрашивая разрешения. Мир для неё сузился до этого стула и собственных ладоней, прижатых к лицу. Марк остался рядом. Он не пытался заполнять тишину словами, которые сейчас были бы просто шумом. Не давил «успокойся», не искал правильных фраз, потому что понимал: сейчас любое слово будет лишним, невыносимым. Только сел ближе и осторожно, почти незаметно, сжал её пальцы. Чтобы удержать, как якорь, который не даёт утонуть окончательно в себе самой. Настя плакала, не поднимая головы, а Марк сидел рядом и с каждым её вдохом всё яснее понимал, что впервые в жизни он боится того, что сам чувствует и ненавидит себя за то, что это чувство вообще существует.