Сломанный ветер

Харука сидела, прислонившись спиной к ледяной бетонной стене, и изо всех сил пыталась заставить дыхание оставаться ровным, глубоким, контролируемым. Металл ошейника неприятно давил на шею при каждом вдохе, цепь предательски звякала при малейшем движении, выдавая её попытки сохранить спокойствие. Но всё это было сущей мелочью по сравнению с тем, что начало происходить внутри неё. Сначала — ничего. Абсолютная, звенящая пустота. Как будто тот укол был простым плацебо, безобидной пустышкой. Харука даже позволила себе на секунду мрачно усмехнуться в полумраке: неужели Томоэ так плох в своей работе? Неужели его хвалёный препарат — просто дистиллированная вода? Но потом пришло оно. Сначала лёгкое, едва уловимое покалывание. Словно тысячи крошечных, раскалённых иголочек пробежали под кожей от места укола на сгибе локтя вверх, к плечу, а затем, набирая скорость, стремительно разлились по всему телу, проникая в каждую клетку. Это не было больно. Это было… странно. Чуждо. Неправильно до такой степени, что организм инстинктивно хотел сжаться, вытряхнуть это ощущение наружу, но не мог. Харука попыталась сжать правую руку в кулак, приказывая пальцам сомкнуться. Пальцы дрогнули, послушались, но сомкнулись слабее, чем обычно — вяло, нехотя, будто каждый сустав наполнили свинцом. Она нахмурилась, сосредоточилась, бросила на это движение всю свою недюжинную волю. Приказала мышцам напрячься до предела. И ничего не произошло. Вернее, произошло совсем не то, что она приказывала. Тело будто не услышало команду, будто связь между мозгом и мышцами оборвалась или превратилась в тонкую, растянутую нитку. Ощущение было до ужаса сюрреалистичным: между её волей, её желанием, её приказом и физической оболочкой опустилась толстая, ватная, глухая стена. Она хотела движения, но тело оставалось неподвижным, тяжёлым, абсолютно чужим. — «Не паниковать, — приказала она себе мысленно, и голос в голове прозвучал на удивление чётко и ясно, резко контрастируя с немотой собственного тела. — Это просто вещество. Химия. Эффект пройдёт, обязательно пройдёт. Ты сильнее этого дерьма». Она попыталась приподняться, опираясь спиной о скользкую стену и отталкиваясь ногами от пола. Ноги, обычно такие послушные, стальные, способные выдержать многочасовые гонки и битвы, жалко дрогнули, подкосились и предательски подогнулись в коленях. Харука грузно, как мешок с песком, осела обратно на холодный бетонный пол, больно ударившись локтем о выступ. Удара она почти не почувствовала. Только отдалённую, приглушённую вибрацию, прокатившуюся по кости, будто упало не её собственное тело, а какой-то посторонний предмет, находящийся в соседней комнате. Сердце забилось быстрее, ускоряя ритм. Не от боли, а от ледяной, липкой тревоги, расползающейся по груди. Это было хуже любой физической боли. Боль можно перетерпеть, стиснув зубы. С ней можно бороться, ненавидеть её, использовать как топливо. А это… эта мягкая, ватная отстранённость, это ощущение, что ты заперта внутри собственного тела, как в гробу… Это было похоже на медленное угасание. Она заставила себя поднять руку, чтобы дотронуться до лица, просто чтобы убедиться, что она всё ещё здесь, всё ещё существует. Движение было мучительно медленным, неуклюжим, размазанным во времени, словно рука весила целую тонну, а каждый сустав скрипел от ржавчины. Кончики пальцев наконец коснулись щеки. Кожа была холодной, влажной, но ощущение было таким приглушённым, таким далёким, будто она трогала собственное лицо через толстую, плотную перчатку. — «Что они мне вкололи, чёрт возьми? — лихорадочно пронеслось в голове. — Что за дрянь?» Она попыталась провести языком по губам — язык едва шевелился, во рту пересохло, вкус металла и гнили. Она попыталась моргнуть — веки двигались, но казались тяжёлыми, как ставенки. Харука закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на чём-то одном, ухватиться за якорь реальности. Она начала мысленно перебирать всё, что знала о препаратах, паралитиках, ядах. Томоэ говорил про паралитик и сыворотку правды. Но это было что-то другое. Глубже. Это ощущалось как медленное выключение из собственного тела, как будто её душу постепенно отделяют от оболочки. — «Мичиру… — мысль о подруге полоснула острее ножа. — Ты чувствуешь? Ты должна чувствовать. Пожалуйста… найди меня, пока я ещё здесь. Пока я не перестала быть собой». Слёзы обожгли глаза, но даже их она не могла выплакать по-настоящему — слёзные железы будто тоже отключились, оставив только сухое, жгучее желание разрыдаться. Она снова попыталась пошевелиться — хотя бы пальцем ноги, хотя бы кончиком мизинца. Ничего. Полный паралич воли и движения. Она была жива, она думала, она чувствовала страх и ярость, но её тело превратилось в неподъёмную статую. — «Нет. Нет, я не сдамся. Я не доставлю им этого удовольствия. Я Харука Тено. Я Сейлор Уран. Я воин». Но даже мысль эта прозвучала слабее, чем обычно. Темнота на краю сознания начинала пульсировать, затягивая, обещая забытьё. *** Время в проклятом подвале потеряло всякий смысл. Оно больше не текло — оно растягивалось в тягучую, липкую, бесконечную паутину между редкими вспышками мучительного сознания. Харука плавала в странном, тошнотворном полусне, где граница между собственным телом и разумом была окончательно и бесповоротно стёрта. Она то проваливалась в чёрное беспамятство, то с ужасом всплывала на поверхность, чтобы снова ощутить эту жуткую, ватную мягкость собственных конечностей, их абсолютное, пугающее неподчинение. Каждый раз, приходя в себя, она проверяла: может ли пошевелить пальцем? Нет. Может ли сжать кулак? Нет. Может ли хотя бы заставить веки дрогнуть быстрее? Нет. Тело превратилось в тяжёлую, неподъёмную тюрьму, из которой невозможно было сбежать. Скрип проклятой двери в очередной раз вернул её к относительной, болезненной ясности. Шаги — не один набор, а несколько, тяжёлых, уверенных. Харука медленно, с чудовищным трудом, перевела взгляд, заставив глазные яблоки двигаться в орбитах, словно сквозь патоку. В комнату, залитую тусклым мертвенным светом, вошли доктор Томоэ и Сайприн. За ними, чуть поодаль, замерли Мимет и Теллу, наблюдая за происходящим с разной степенью извращённого интереса — Мимет с голодным любопытством ребёнка, дорвавшегося до жестокого зрелища, Теллу с холодной, почти научной отстранённостью. Томоэ подошёл ближе, и его длинная, уродливая тень упала на Харуку, накрывая её с головой. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде читалось нечеловеческое, почти восторженное любопытство учёного, дорвавшегося до редчайшего экземпляра. — Ну что, Тено? — Его голос прозвучал мягко, почти ласково, но от этой ласковости по коже побежали бы ледяные мурашки, если бы кожа ещё могла их чувствовать. — Понравилось ли тебе новое ощущение? Чувство… полной расслабленности? Отсутствия всякого напряжения? Удивительно, правда? Харука молчала. Она сконцентрировала всю свою нечеловеческую волю, чтобы просто удержать взгляд на его лице, не дать глазам закатиться. Ответить? Её язык лежал во рту неподвижным, ватным, мёртвым куском. Даже попытка сжать челюсти была абсолютно тщетной — мышцы лица просто не отзывались на приказы мозга. Её молчание, полное немого, жгучего вызова, казалось, только развеселило его. — Ничего не скажешь? Понимаю. Фаза активного моторного подавления. Речь требует тонкой координации множества мышц — языка, губ, гортани. Сейчас для тебя это непосильная задача. Ты как кукла, у которой обрезали ниточки. Он сделал паузу, смакуя момент своего абсолютного превосходства, затем продолжил тоном лектора, объясняющего увлекательный эксперимент группе студентов: — Но раз уж ты проявляешь такой… научный интерес к собственной судьбе, я удовлетворю твоё любопытство. Что мы тебе вкололи? — Он обернулся к Сайприн, та молча, с каменным лицом, подала ему небольшой блокнот, испещрённый формулами. — Это коктейль. Наш собственный рецепт, выверенный годами опытов на менее ценных экземплярах. Основу составляет мощнейший миорелаксант центрального действия. Он блокирует передачу сигналов от твоего мозга к мышцам на уровне спинного мозга. Ты посылаешь команду — «двигайся», «встань», «ударь», — но она просто… не доходит. Обрывается в пустоте. Представляешь, каково это? Томоэ присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его глаза за стёклами очков лихорадочно блестели. — Но миорелаксант — это просто основа, фундамент. Чтобы усилить эффект и добавить нужные психотропные нотки, мы использовали один особый препарат. Его химическое имя тебе, конечно, ничего не скажет. На улицах его иногда называют «Шёпотом Марены» или «Фантомом». Он создаёт мощное, глубочайшее ощущение диссоциации — полного, абсолютного отрыва сознания от физической оболочки. Жертва… прости, испытуемый, чувствует себя парализованной, заточённой внутри собственного тела, как в гробу. При этом сознание остаётся кристально ясным, обострённым до предела. Идеально для наблюдения за реакциями. Слово «жертва», которое он поправил на «испытуемого», прозвучало особенно цинично, особенно омерзительно. Харука почувствовала, как холодная, обжигающая волна лютой ненависти прокатилась по её замутнённому сознанию. Но физически это не выразилось ничем. Даже мурашки не побежали по коже. Даже желваки не дрогнули. — Зачем? — сумела она выдавить наконец. Слово вышло слюнявым, невнятным, больше похожим на хриплый, предсмертный выдох умирающего, но его смысл был абсолютно понятен. — Зачем? — Томоэ с наслаждением повторил вопрос, подняв бровь. — Я уже говорил тебе, но, видимо, ты не до конца осознаёшь. Чтобы добраться до сути. До самого нутра. Твой талисман — не просто украшение, не игрушка. Это часть тебя. Генетическая? Энергетическая? Ментальная? Мы хотим это понять. Хотим препарировать саму природу твоей силы. Обычными методами исследования ты, разумеется, не сотрудничала бы. Сопротивлялась бы до последнего. А этот коктейль… — Он жестом указал на её неподвижное тело, — снимает твоё сопротивление. И физическое, и, в какой-то степени, волевое. Скорость метаболизма у тебя выдающаяся, выше, чем у обычных людей, поэтому дозу пришлось рассчитывать особенно тщательно. Но, судя по всему, мы попали точно в цель. Ты наша. Сайприн, всё это время молча наблюдавшая за диалогом, сделала шаг вперёд. В её руке появился планшет с пульсирующими графиками. — Показатели стабильны. Уровень тревоги высокий, пульс учащён, но это ожидаемо в данной фазе. Физиологические параметры в пределах нормы для введённых веществ. Препарат усвоен полностью. Можно переходить к фазе активной стимуляции. — Стимуляции? — еле слышно, одними пересохшими губами прошептала Харука, улавливая это страшное, пугающее слово. Томоэ удовлетворённо кивнул, вставая и отряхивая халат. — Именно. Мы парализовали твоё обычное, человеческое, бренное тело. Теперь нужно «пошевелить» ту часть тебя, что скрыта глубже. Ту, что связана с силой Урана. Ту, где прячется твой талисман. — Он повернулся к тележке. — Принесите индуктор. Пора начинать настоящее веселье. Теллу молча вышла и через мгновение вернулась, катя перед собой жуткое устройство на резиновых колёсиках. Оно напоминало странную, зловещую смесь лампы для физиотерапии и мощного генератора, увенчанную двумя массивными металлическими электродами, которые зловеще потрескивали от статического электричества. Харука почувствовала, как её и без того ледяное нутро сжимается в тугой, холодный, пульсирующий узел животного ужаса. Она попыталась отползти, отодвинуться, забиться в угол. Её тело совершило жалкое, неуклюжее, конвульсивное подёргивание — и замерло, не продвинувшись ни на сантиметр. Цепь жалобно, безнадёжно звякнула. — Не пытайся, — без тени эмоций сказала Мимет, впервые заговорив за всё время. В её голосе сквозило скучающее превосходство. — Это только больнее сделает. И бесполезно. Лучше расслабься и получай удовольствие. Или не получай. Мне всё равно. «Расслабься». Слово прозвучало как самая злая, циничная насмешка, на которую только были способны эти твари. Томоэ и Сайприн, действуя слаженно, как хирурги перед операцией, установили устройство прямо перед ней. Электроды, похожие на плоские металлические чаши, направили прямо на её грудь — туда, где билось её отчаянное сердце — и на солнечное сплетение, центр скопления нервных окончаний. — Вещество подготовило почву, — пояснил Томоэ, с увлечением настраивая какие-то ручки и тумблеры на пульте управления. — Оно не только парализовало тело, но и снизило естественный энергетический барьер, защищающий твой талисман. Обычно он не пропускает чуждые воздействия. Теперь же мы можем с помощью направленных импульсов определённой частоты попытаться вызвать его… отклик. Заставить дремлющую в тебе энергию проявиться вовне. В контролируемых лабораторных условиях, разумеется. Харука широко, до боли, открыла глаза. В них плескался ужас. Нет. Только не это. Они не могли просто так вырвать из неё талисман… или то, чему он соответствовал. Это было хуже любой физической пытки. Это было надругательство над самой её сущностью, над тем, что делало её Сейлор Уран. — Нет… — хрипло, раздирая горло, вырвалось у неё. — Не смейте… Не прикасайтесь ко мне… — Молчи и будь хорошей девочкой, — холодно, как приговор, отрезала Сайприн, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — Это неизбежно. Сопротивление только усилит боль. Томоэ щёлкнул выключателем, и тишину подвала прорезал низкий, вибрирующий гул. Аппарат ожил, его индикаторы замигали зловещим красным светом. Харука ничего не почувствовала. Сначала. Она даже позволила себе на секунду подумать, что это очередная пустая угроза, дешёвый спектакль, чтобы запугать её. Потом в груди зародилось странное тепло. Неприятное, глубокое, пульсирующее, будто что-то внутри неё, в самой сердцевине существа, начало вибрировать в унисон с этим проклятым гулом машины. Затем пришла боль. Это не была обычная, знакомая боль от удара или пореза, которую можно перетерпеть, стиснув зубы. Это было нечто чудовищное — ощущение, будто что-то живое, неотъемлемое, составляющее часть самой её души, пытаются вывернуть наизнанку, выдрать с корнем, отделить от тела. Боль была не столько физической, сколько экзистенциальной, пронизывающей каждую клетку, каждую мысль, самую её суть. Она закричала. Или попыталась закричать. Из её парализованного горла вырвался лишь сдавленный, утробный, звериный стон. Тело, скованное препаратами, не могло даже содрогнуться от ужаса, но внутри всё горело в агонии и рвалось на части. На её груди, чуть ниже ключицы, там, где билось её отчаянное сердце, слабо забрезжил свет. Тусклый, неровный, болезненно-золотистый с бирюзовыми прожилками. Он пульсировал в такт гулу аппарата — раз, два, три, — и каждая пульсация отдавалась в теле новым спазмом агонии. — Есть контакт! — воскликнул Томоэ, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти детская радость учёного, нашедшего долгожданное подтверждение безумной гипотезе. — Энергетическая сигнатура! Превосходно! Сайприн, фиксируй все показатели! Каждое колебание, каждый всплеск! Свет усиливался, становился болезненно ярким, проступая сквозь кожу. Казалось, будто под кожей у неё бьётся второе, чужеродное сердце, отчаянно пытающееся вырваться наружу, разорвать плоть. С каждой пульсацией волна тошнотворной слабости и этой пронзительной, выворачивающей боли накатывала с новой, удесятерённой силой. — «Остановите… пожалуйста… хватит…» — мысленно умоляла она, проваливаясь в липкий ужас, но не могла вымолвить ни слова. — Интересно, — раздался задумчивый, почти отстранённый голос Теллу. Она подошла ближе, рассматривая светящуюся грудь Харуки с холодным любопытством. — Что произойдёт, если извлечь это полностью, насильно? Она останется жива? И останется ли она Сейлор Воином после этого? Или превратится в пустую оболочку? — Это мы и выясним опытным путём, — прозвучал леденящий душу ответ Томоэ. Он плотоядно облизнул губы. — Увеличиваем мощность на пять процентов. Посмотрим, насколько прочна связь. — Нет! — беззвучно закричала Харука. Гул аппарата стал громче, переходя в противный, визгливый вой. Свет на её груди вспыхнул ослепительно ярко, вырисовывая смутные, но узнаваемые контуры — будто очертания её легендарного талисмана, Кэкосмического меча Урана, проступали прямо из живой плоти, готовые материализоваться. Боль достигла пика. Харука почувствовала, как её сознание начинает плавиться, как старая плёнка на огне. Края реальности поплыли, искажаясь. Перед глазами замелькали белые пятна, в ушах зазвенело. А потом — резкий щелчок. Тишина. Аппарат отключился. Свет погас так же внезапно, как и загорелся, втянувшись обратно под кожу, оставив после себя только тусклое, затухающее свечение. Харука безвольно обмякла на полу, тяжело дыша. Каждый вдох давался с трудом, лёгкие горели. Внутри, там, где только что пульсировала сила талисмана, теперь зияла ледяная, звенящая пустота. Их проклятый аппарат не вырвал талисман окончательно, но ощущение было таким, будто её насильно, грубо разделили надвое, и лучшую, самую сокровенную, самую святую часть её существа выставили на всеобщее обозрение, а потом швырнули обратно, навсегда искалеченную, надломленную. Шаги приблизились. Доктор Томоэ встал над ней, заслонив тусклый свет единственной лампы. Его лицо выражало не разочарование, а скорее жадную научную любознательность пополам с разочарованием от незавершённости эксперимента. — Интересная реакция, — протянул он, почёсывая подбородок. — Энергетический отклик есть, мощнейший, но полной материализации артефакта не произошло. Значит, связь ещё глубже, чем мы смели предполагать. Она симбиотическая, возможно, на уровне души или некоей энергетической матрицы, вшитой в самое сознание. — Он помолчал, размышляя вслух, и его глаза заблестели новой идеей. — Но если прямой доступ к талисману пока затруднён, всегда можно воздействовать иначе. Один метод воздействия всегда надёжен. Боль и страх — универсальные ключи к любому разуму. Тем более к разуму, который сейчас так уязвим, так обнажён. Харука медленно, с чудовищным трудом, перевела на него взгляд. В её глазах не было слёз — только сухая, бездонная, выжигающая дотла ненависть и безграничная, вселенская усталость. — И что дальше, профессор? — Её голос был тихим, хриплым, срывающимся, но каждое слово она выговаривала с ледяной, пугающей чёткостью. Препарат всё ещё сковывал тело, не давая пошевелиться, но воля, закалённая годами тренировок и сейчас разожжённая в огне унижения, снова пробивалась наружу, сквозь химический туман. — Будете пытать, как последние трусы? Это не сработает. Я не скажу вам ни слова. — «Сработает» — слишком примитивное слово для того, чем мы здесь занимаемся, — поправил он, вежливо, почти дружелюбно улыбаясь. — Мы не пытаем. Мы исследуем пределы. Пределы твоей физической и ментальной стойкости, пределы твоих знаний, пределы твоей преданности подругам. Начнём с малого, с разминки. Расскажи мне о других. О внутренних воительницах. Об их талисманах, если они есть. О слабостях. О планах вашей драгоценной принцессы. Где её можно найти, когда она наиболее уязвима? Харука молчала. Она просто смотрела на него в упор, не отводя взгляда, и в этом молчании была такая чудовищная мощь презрения и несгибаемой воли, что даже Мимет, стоявшая у стены и с интересом наблюдавшая за происходящим, невольно поёжилась и отвела глаза. Томоэ наблюдал за ней несколько долгих, тягучих секунд, затем тихо, с притворным сожалением вздохнул, как взрослый перед неразумным, упрямым ребёнком. — Упрямство. Похвальное, даже почётное качество для воина. Но на редкость глупое и самоубийственное для подопытного. Что ж, перейдём к более убедительным аргументам. Он повернулся и жестом подозвал Сайприн. Та молча, с каменным, бесстрастным лицом, подкатила ту самую зловещую тележку, уставленную хирургическими инструментами. На этот раз Томоэ не стал церемониться со сложными приборами. Его руки, уже одетые в тонкие, облегающие латексные перчатки, хищно скользнули по блестящей металлической поверхности, перебирая инструменты с видом знатока. Харука узнала этот предмет сразу, даже в полутьме, даже сквозь пелену боли и слабости. Скальпель. Длинное, тонкое, смертельно острое лезвие из хирургической стали холодно, зловеще сверкнуло в тусклом свете лампы, отражая её собственный ужас. Сердце Харуки пропустило один удар, а потом забилось с бешеной, неконтролируемой частотой, готовое выпрыгнуть из груди. Адреналин впрыснулся в кровь, но тело, парализованное проклятым препаратом, даже не дрогнуло. Но лицо её осталось каменным, непроницаемым — последний бастион, который она могла удерживать. Она видела, как он приближается, как в его глазах за стёклами очков читается не злоба, не садистское наслаждение, а нечто худшее — чистейший, незамутнённый, почти академический интерес исследователя, для которого она была не человеком, а ценным биологическим материалом. — Человеческое тело — удивительный, совершенный носитель информации, — заговорил он тихим, почти задушевным, интимным тоном, будто делился с коллегой интересным наблюдением. — Оно хранит в себе всё: память, страхи, боль. Но иногда эту информацию нужно… стимулировать к выходу. Помочь ей освободиться. Он присел рядом с ней на корточки, блокируя собой обзор на остальных. Лезвие скальпеля приблизилось к её лицу — медленно, смакуя момент. Харука замерла, глядя в потёртый, покрытый пятнами потолок, пытаясь отстраниться мысленно, уйти куда угодно — на гоночный трек, где ветер свистит в ушах, на крышу небоскрёба, где они с Мичиру смотрели на звёзды, куда угодно, только не сюда, только не в эту секунду. Холодное, ледяное прикосновение металла к нежной коже щеки заставило её внутренне содрогнуться, хотя внешне она не шелохнулась. Оно было острым, пугающе острым, но пока не давящим. Просто присутствие смерти у лица. — Первый вопрос, и он очень простой, — сказал Томоэ абсолютно спокойно, будто спрашивал дорогу. — Где слабые места в обороне внутренних воительниц? Меня особенно интересуют Марс и Меркурий. Они кажутся наиболее… эмоционально уязвимыми. Харука сжала зубы. До хруста. До боли в челюсти. Молчание. Лезвие дрогнуло у неё на щеке. Не резко, не грубо, а плавно, почти нежно, с лёгким, рассчитанным нажимом. Острая, обжигающая, невероятно отчётливая полоса боли прочертилась по её лицу — от скулы вниз, к углу губ. Харука ахнула — коротко, непроизвольно, не в силах сдержать этот звук. Она почувствовала, как по коже, тёплой и влажной, побежала тонкая, быстрая струйка. Запах крови — сладковатый, металлический, тошнотворный — ударил в ноздри, заполняя всё вокруг. Её собственная кровь. — Молчание — знак согласия? — поинтересовался Томоэ, отводя лезвие и с академическим интересом рассматривая алую, тягучую каплю на самом его кончике. — Или всё же упрямства, которое нужно сломать? Давай проверим во втором раунде. У меня много времени и ещё больше скальпелей. Боль была острой, конкретной, сфокусированной. После ватной, призрачной отстранённости, вызванной препаратами, она казалась почти облегчением — это было хоть какое-то настоящее, живое чувство, подтверждение того, что она ещё не сломалась окончательно. Но за ней немедленно пришёл ледяной, липкий страх. Страх не столько от самой боли, сколько от осознания полной, абсолютной беспомощности. Она не могла отшатнуться, не могла ударить в ответ, не могла даже закрыть глаза, потому что веки почти не слушались. Она могла только лежать и чувствовать, как её собственная кровь медленно, неумолимо растекается по коже, заливая глаз, капая на холодный бетон. Мимет хмыкнула где-то в стороне, явно наслаждаясь зрелищем. Теллу оставалась бесстрастной, но взгляд её был прикован к ране на лице Харуки. Сайприн что-то методично записывала в блокнот, фиксируя реакцию. — Продолжим, — деловито сказал Томоэ, поднося скальпель к другой щеке. — Ты даже не представляешь, Тено, как много можно узнать о человеке, наблюдая за тем, как он реагирует на боль. Где предел твоего мужества? Где та грань, за которой ты сломаешься и заплачешь, умоляя о пощаде? Мне очень интересно это выяснить. Харука смотрела на него сквозь пелену боли и ненависти. Она не знала, сколько ещё выдержит. Но знала одно: она не сдастся. Она не предаст своих. Даже если они вырежут на ней каждую тайну своим проклятым скальпелем. — Пошёл ты… — прошептала она одними разбитыми губами, собирая остатки сил. Томоэ улыбнулся и снова нажал лезвием на кожу. — Ничего… не скажу, — прошептала она сквозь стиснутые зубы, сжимая остатки воли в кулак. Каждая буква давалась с чудовищным трудом, вырываясь из разбитого горла вместе с каплями крови. — Ошибаешься, — ответил Томоэ с ледяной уверенностью. И коротко кивнул кому-то за своей спиной. Первым пришёл удар от Мимет. Резкий, звонкий, хлёсткий — открытой ладонью по другой щеке, по свежей, нетронутой коже. Голова Харуки мёртво дернулась в сторону и с глухим, тошнотворным стуком ударилась о бетонную стену. В ушах взорвался противный, высокий звон, заглушающий всё вокруг. Щека вспыхнула жгучим, пульсирующим огнём, на время перекрывая даже боль от скальпеля. — Перестань дурачиться и отвечай профессору, тварь! — цыкнула Мимет, но в её голосе слышалась не столько злоба, сколько какое-то нервозное, болезненное возбуждение, предвкушение новой жестокости. Харука попыталась сглотнуть густую, тёплую кровь, собравшуюся во рту, но часть её вытекла по подбородку, упав на грудь тёмными, липкими каплями. Она ничего не сказала. Только медленно, с нечеловеческим усилием, перевела затуманенный болью взгляд с Томоэ на Мимет. В этом взгляде было столько немого, ледяного, вымораживающего душу обещания возмездия, столько концентрированной ненависти, что Мимет, даже будучи прислужницей Апостолов Смерти, невольно отступила на шаг, споткнувшись о собственные ноги. Тогда вперёд вышла Теллу. Молча, без единого слова, без тени эмоций на каменном лице. Она не стала бить по лицу. Она наклонилась, и её сильные, тренированные пальцы мёртвой хваткой вцепились в запястья Харуки. И сдавила. Не просто держала, а сжимала с чудовищной, леденящей силой, от которой кости жалобно, предостерегающе затрещали. Боль была тупой, сокрушительной, разрывающей, будто кисти рук вот-вот переломятся в нескольких местах, превратятся в кровавое месиво. Харука застонала — глухо, протяжно, не в силах больше сдерживаться. Её парализованное, непослушное тело не могло вырваться, не могло даже дёрнуться, могло только молча, безропотно принимать эту адскую боль. — Ты сильная, — констатировала Теллу своим низким, глухим, лишённым интонаций голосом. — Я чувствую, как твои мышцы пытаются сопротивляться даже под препаратом. Но твои кости — всего лишь кости, Харука. Известь и кальций. Они сломаются. И хруст будет очень громким. Она сжала ещё сильнее. Харука зажмурилась изо всех сил, пытаясь отключиться, уйти в спасительную темноту, провалиться в беспамятство. Но страх, холодный, липкий, скользкий, уже просочился сквозь все ментальные барьеры, заполняя собой каждую клетку. Это был не тот знакомый, боевой страх перед битвой, который заставляет сердце биться быстрее, а мышцы двигаться чётче. Это был животный, первобытный, всепоглощающий ужас жертвы, загнанной в угол, беспомощной, беззащитной. Ужас от осознания, что с тобой могут сделать абсолютно всё, что угодно — резать, жечь, ломать, насиловать, — а ты не сможешь даже закричать в полную силу, позвать на помощь. Что они могут сломать не только тело, но и что-то внутри, то самое сокровенное, что делает её Харукой Тено, Сейлор Уран, гордой и несгибаемой. — Последний шанс, Тено, — прозвучал прямо у уха вкрадчивый, почти ласковый голос Томоэ. Он снова был рядом, его дыхание касалось её разбитой щеки. — Скажи, что знаешь о Граале. Как ваша никчёмная принцесса намерена им пользоваться? В чём её истинная, самая глубокая слабость? Один ответ — и мы остановимся. На сегодня. Харука с нечеловеческим усилием разлепила веки. Её взгляд был затуманен пеленой боли, в уголках глаз стояли предательские, обжигающие слёзы, которые она отчаянно, из последних сил пыталась сдержать. Кровь заливала глаз, окрашивая всё в багровый цвет. Но она покачала головой. Едва заметно, миллиметровое движение, которое стоило ей невероятных усилий. Словно последний, беззвучный крик души. — Никогда. Томоэ отступил на шаг, театрально, с притворным сожалением вздохнув. — Жаль. Очень, очень жаль. Но, как я уже говорил в самом начале, — мы не палачи, мы исследователи. Мы всего лишь ищем пределы. И твой предел стойкости, судя по всему, ещё далеко не достигнут. Продолжайте, девочки. У нас ещё много времени. И снова посыпались удары. Теперь били обе — Мимет с остервенением, с наслаждением, с каждым ударом выплёскивая свою злобу, и Теллу — методично, расчётливо, как опытный мясник, знающий, куда бить, чтобы было больнее, но чтобы ценный «образец» не погиб раньше времени. Они били не только по лицу, распухшему и окровавленному. Убивали по рёбрам, по животу (хоть и сдерживаясь, чтобы не повредить внутренние органы — Томоэ строго следил за этим), по бёдрам, по ногам. Харука превратилась в один сплошной, пульсирующий комок агонии. Каждый удар отзывался огненным взрывом в замутнённом сознании, раз за разом прожигая новые каналы боли. Она чувствовала, как губа распухла до размеров сливы и лопнула, как ноет, должно быть, сломанное ребро, как горят щёки, как саднит кожа на скулах. Руки, всё ещё сдавленные в стальных тисках Теллу, давно онемели, потеряв всякую чувствительность, превратившись в чужеродные придатки. Она больше не могла сдерживать звуки. Из её разбитого горла вырывались уже не просто стоны — короткие, хриплые, надрывные всхлипы, полные животного унижения и беспредельной агонии. Она задыхалась собственной кровью, захлёбывалась слезами, которые наконец прорвали плотину и потоком хлынули по щекам, смешиваясь с алой жижей. И сквозь эту всепоглощающую боль пробивался тот самый, новый, чужой, липкий страх. Он жил теперь не просто в мыслях — он поселился у неё глубоко в животе холодным, пульсирующим комом, заставлял сердце бешено колотиться, грозя вырваться из груди сквозь рёбра. Она, Харука Тено, Сейлор Уран, легендарная защитница внешней Солнечной системы, которая никогда не боялась ни демонов, ни самой смерти в честном, равном бою, теперь боялась. Боялась до тошноты, до ледяного пота, до мелкой внутренней дрожи. Боялась следующих ударов. Боялась скрипа проклятой двери. Боялась холодного, стального прикосновения скальпеля. Боялась этого безмолвного, отстранённого, научного интереса в глазах своих мучителей, для которых она была не человеком, а подопытным кроликом. Это была не победа над ней. Это была первая глубокая, кровоточащая трещина в её несгибаемой броне. И они, эти твари, с наслаждением это видели. Когда они наконец остановились, тяжело дыша и отступив на шаг, Харука лежала на холодном, залитом её кровью полу совершенно неподвижно, лишь грудь судорожно, с хрипами вздымалась в отчаянных попытках заглотнуть хоть немного воздуха. Кровь, слёзы и сопли смешались на её лице в одну сплошную, липкую, солёную маску унижения. Одна щека была глубоко рассечена, вторая горела багровым огнём от ударов. Глаза, полные невыносимой боли и животного унижения, на миг встретились с глазами Томоэ. И в этом взгляде мелькнуло то, чего они так долго и упорно добивались: тень первобытного, незащищённого страха, предвестник грядущей сломленности. Томоэ с глубоким, научным удовлетворением кивнул сам себе, делая очередную аккуратную пометку в своём неизменном блокноте. — Отлично. Превосходно. Болевой порог исключительно высок, как мы и предполагали, но реакция на продолжительное, систематическое физическое насилие полностью соответствует нашим прогнозам. Страх зафиксирован и документально подтверждён. Это важнейший этап подготовки. — Он захлопнул блокнот. — На сегодня сессию завершаем. Дадим нашему ценному образцу время на частичное физическое восстановление. Завтра продолжим с более тонкими, более изощрёнными методами воздействия. — Он бросил на неё последний, оценивающий, почти ласковый взгляд. — Убери её, Сайприн. И обработай раны по минимуму, чтобы не заносить инфекцию. Она нам ещё нужна живой, здоровой и… максимально восприимчивой к дальнейшим стимулам. Шаги затихли. Тяжёлая металлическая дверь с лязгом закрылась, отрезая её от остального мира. Харука осталась одна в гробовой, давящей тишине, нарушаемой лишь её собственным прерывистым, сиплым, хриплым дыханием и теми самыми тихими, сдавленными, унизительными всхлипами, которые она уже не могла и не пыталась сдержать. Боль была всем, что осталось в этом мире. Она заполняла каждую клетку, каждую мысль, каждую секунду существования. И страх, этот новый, ужасный, липкий спутник, прочно устроился у неё в самой глубине души, пуская корни. Он тихо, навязчиво шептал, нашептывал, что хуже, чем сегодня, может быть только завтра. Что предела её страданиям нет. Что они будут ломать её снова и снова, пока она не превратится в пустую, безвольную куклу, которая скажет им всё, что они захотят. Впервые за долгое время Харука Тено позволила себе закрыть глаза и тихо, беззвучно заплакать. Не от боли — от безнадёжности. Продолжение следует…