From The Sidelines

            Когда Изуку принял тот факт, что влюбляется в Кацуки, всё стало одновременно и прекраснее, и болезненнее. Но разве не такова любовь, — думает про себя Изуку: прекрасная боль. Та, что выжимает воздух из лёгких, переворачивает желудок и грозит пронзить дырами сердце.             И всё же нет ничего прекраснее, чем видеть, как вечернее солнце отражается в глазах Кацуки, слышать его низкий голос, рассказывающий истории, которые Изуку знает, что тот не рассказывает другим, или чувствовать тепло кожи Кацуки в те редкие мгновения, когда блондин не против прикосновений Изуку.             Будь то убрать что-то из волос спортсмена, или намотать ему на пальцы спортивную ленту, или потянуть за руку, чтобы куда-то пойти, Изуку чувствует себя почти жалким из-за того, что позволяет малейшему прикосновению оставаться на кончиках пальцев часами. Если бы он мог с этим справиться, он бы справился. И дело не в том, что Изуку не пытается. Он определённо пытается.             Но усилия казались бесплодными, когда ощущалось, будто Кацуки — это чёрная дыра, и путь Изуку обречён быть втянутым в неё.             Ночь, когда Кацуки появился на его переднем газоне, чтобы подарить ему танец, который он так и не смог пережить, была той же ночью, когда он принял неизбежность всего этого. И это также было тогда, когда Изуку понял, что всё это закончится разбитым сердцем и разрушением.             В конце концов, это было одностороннее чувство. И он оказался не на той стороне сделки.             — Деку? — низкий голос из трубки прервал утренний сон Изуку. В состоянии сонной одури он поднял трубку около пяти утра, увидев всплывающее имя Кацуки в контактах. Изуку показалось это странным, учитывая, что блондин никогда не звонил в это время.             Глаза Изуку были практически склеены, но он заставил себя приподняться на локтях и включил громкую связь. — Каччан? Что случилось? Пять утра.             — Я в курсе, — усмехнулся Кацуки своим слегка хрипловатым утренним голосом, и Изуку, даже в этом измождённом состоянии, показался этот звук слишком притягательным для его же блага.             — М-м, — промычал Изуку, переворачиваясь на бок и поднося телефон ближе к уху. — Всё в порядке?             Блондин затем сказал в трубку, и Изуку почти мог видеть эту игривую усмешку: — Разве я не могу просто позвонить, чтобы сказать "доброе утро", задрот?             Изуку легко рассмеялся в телефон, глаза слегка приоткрыты, пока он смотрит на тени на стене своей тёмной комнаты. — Доброе утро, Каччан.             Блондин затем говорит тем хриплым голосом, который Изуку никогда не мог выкинуть из головы: — Доброе утро.             Изуку снова зарылся в одеяло и улыбнулся в телефон, наслаждаясь тем, насколько это было по-домашнему мило, в отличие от того, как они обычно разговаривали. — Ты хорошо спал?             При этом спортсмен, казалось, был искренне забавен, и в трубке послышалось шуршание, будто он вставал. — Достаточно хорошо. Хм, мне стоит делать это почаще.             Изуку прикусил губу и ухмыльнулся. — Что делать? Звонить, чтобы пожелать доброго утра? А теперь скажи мне, Каччан, чего ты на самом деле хочешь.             — Ты слишком плохо обо мне думаешь, Деку, — цокнул Кацуки. — Неужели так трудно поверить, что я просто хотел пожелать твоей заднице доброго утра?             Изуку ответил в трубку: — Немного.             — Ты ранишь меня, — притворно огорчился Кацуки. — В любом случае, ты не против выйти из дома прямо сейчас?             — Видишь? — указал Изуку. — Вот оно. Я знал, что ты звонишь не просто так.             Кацуки повторил: — Просто ответь на вопрос, боже.             Изуку сделал паузу и снова посмотрел на часы. Его мать должна была встать примерно через три часа. А сегодня суббота, так что она точно ожидает, что он будет дома. Женщина начала проверять его комнату по утрам, хотя Изуку не сказал бы, что делает что-то особенно подозрительное. Возможно, она начала подозревать, что он тайком выходит из дома время от времени.             — Смотря, — тихо говорит ему Изуку. — Как долго нас не будет?             — Весь день, — автоматически отвечает Кацуки, снова шурша чем-то на заднем плане.             Изуку таращится на телефон. — Каччан, ты же знаешь, я не могу так.             — Можешь, — настаивает Кацуки.             Изуку спорит с ним: — Не могу.             — А что, если я скажу тебе, что уже спросил её вчера вечером, и она сказала "да"? — затем выдал ему Кацуки.             Изуку скривился на телефон. — Тогда ты бы не спрашивал меня, могу ли я уйти.             — Я не спрашивал, можешь ли ты уйти. Я спросил, готов ли ты уйти, — поправил его Кацуки. — В конце концов, сейчас 5 утра, и я не совсем мудак.             — Подожди, так ты действительно получил разрешение от моей матери? — спросил Изуку, одновременно и немного шокированный, и тронутый. — И ты бережёшь моё время? Это вообще Каччан, с которым я говорю?             — Заткнись, маленький засранец, — рявкнул на него Кацуки. — Но да. Потребовалось время, правда. Тётя закатила мне целую, блядь, речь о том, чтобы я следил за твоей безопасностью и не давал тебе увлекаться, когда мы выйдеи, но в итоге сказала "да".             Изуку иногда было стыдно за её поведение, и он спросил Кацуки: — И что ты ей сказал, чтобы она согласилась?             — Я сказал ей, что мы едем на ферму моего деда на весь день и помогаем старому пердуну красить дом и делать фермерскую работу, потому что этот ублюдок заболел, и старуха заставляет меня ехать, — говорит Изуку Кацуки. — И что мы будем изнурять себя и узнавать цену деньгам или типо того. И я думаю, эта маленькая часть убедила её отпустить тебя.             — Ладно, а теперь... — смеётся Изуку, — Что мы на самом деле делаем?             — В каком смысле, — просто спросил Кацуки.             — Ты наговорил ей всё это, чтобы получить разрешение. Так скажи мне, куда мы на самом деле едем, — поддразнивает Изуку.             Кацуки на секунду замолкает, а затем фыркает. — На ферму, задрот.             Изуку моргает на это, а затем жалуется немного громче. — Ты такой мудак, Каччан! Ты пытаешься заставить меня пойти, чтобы не делать всю работу самому!             — Ну, бля, — признаёт Кацуки. — Это всё равно будет весело. Давай.             — Ты не мог попросить кого-то из своих более сильных друзей? — жалуется Изуку, а затем преувеличивает: — Я такой маленький, и слабый, и хрупкий, и–             — Всё, ты перегибаешь, — перебивает его Кацуки. — Слабый, как же. Ты идёшь или нет? Я тебя не заставляю, придурок.             Изуку знал, что он пойдёт, потому что, ну, они были противоположными полюсами магнита, и Изуку чувствовал себя вынужденным быть рядом с ним, но он сделал вид, что нехотя соглашается, простонав. — Наверное.             — Отлично, — быстро сказал тогда Кацуки. — Я буду снаружи через 5 минут.             Изуку не нравится, как его сердце подпрыгивает каждый раз, когда он видит Кацуки. Дело не в том, что парень изменился внешне. Всё те же волосы. Всё то же тело: высокое, красивое, больше жизни. Всё те же огненные глаза, прожигающие дыру в любой защите, которую Изуку когда-либо мог построить. Всё те же руки, которые держали его в ту ночь, когда они танцевали.             И всё же это было не то же самое. Потому что Изуку осмелился бы сказать, что они стали ближе, хотя он не стал бы произносить это вслух. В конце концов, Кацуки до сих пор так ни разу и не признал, что они друзья. Но по его поступкам Изуку знал.             Это было в том, как блондин проводил с ним время, говоря, что ему скучно и нечем заняться, но когда на следующий день зеленоволосый идёт в школу, он слышит, как кто-то говорит, что Бакуго Кацуки не появился на какой-то вечеринке или крупном событии, которое было в тот самый вечер.             Это было в том, как Кацуки, когда они проводили время вместе, тоже выглядел более комфортно, когда пускался в долгие разговоры, в то время как раньше именно Изуку чаще говорил без умолку, а слова Кацуки всегда были собранными и скрытыми. Защита всё ещё была, но она больше походила на сильно замёрзшее стекло, а не на стальные стены.             Это было в том, как Кацуки мог положить руку на поясницу Изуку, чтобы поддержать его, если они куда-то шли. В том, как зеленоглазый парень иногда просыпался в своей кровати укрытый одеялом, хотя точно знал, что заснул на полу своей спальни. В том, как Кацуки следил, чтобы Изуку оставался рядом с ним, когда они вместе шли куда-то в сомнительное место.             Что делало всё ещё забавнее, так это то, что в школе они по-прежнему никогда не взаимодействовали друг с другом. Изуку хотел бы, чтобы это было иначе. Потому что он устал чувствовать, будто он слишком неловкий, чтобы быть частью жизни Кацуки за пределами вечеров и ночей.             — Где именно находится ферма твоего деда? — спросил Изуку, глядя в окно, пока Кацуки уверенно вёл машину за пределы города Исэ. Было ещё темно, но скоро должно было взойти солнце.             Кацуки вёл одной рукой на руле, а другой положил на центральную консоль. На вопрос Кацуки просто уставился вперёд и ответил: — Примерно в часе отсюда. Это у подножия гор, там даже города нет. Буквально почти два километра вокруг только фермерские земли. У старого хрыща есть кукурузное поле и пшеничная ферма. И амбар, полный грязных животных.             — Звучит прекрасно, — честно ответил Изуку. Ему нравится уютная атмосфера ферм, так что мысль о том, чтобы резвиться на кукурузном и пшеничном полях, была не такой уж плохой.             Кацуки фыркает. — Нормально.             Затем Изуку ловит себя на том, что смотрит на руку спортсмена, лежащую на центральной консоли. Выдающиеся вены от интенсивных тренировок тянутся по всей его руке, и Изуку восхищается тем, насколько сильным он выглядит. Эти костяшки и руки выглядят так, будто их много лет использовали для работы с шестом.             Изуку смотрел так пристально, что даже не заметил, когда Кацуки взглянул на него и усмехнулся.             — У тебя что, фетиш на руки, задрот? — дразнит его блондин.             Изуку мгновенно краснеет.             — Нет, — честно ответил он, прежде чем его голос стал немного застенчивым. — Твои руки просто красивые.             — Только руки? — фыркает Кацуки с уверенностью.             Изуку не собирался отвечать на это и доставлять Кацуки удовольствие осознавать, что нет, не только его руки. Как ни странно, то, что произошло дальше, заставило Изуку зависнуть, потому что он не совсем понимал, что делать. Во время вождения Кацуки перевернул руку, которая лежала на консоли, так что оказалась обратной стороной, и его пальцы раздвинулись, словно это было приглашением Изуку взять его за руку.             На обратной стороне рук Кацуки было ещё больше вен. Изуку просто смотрел на руку, которая всё ещё лежала на консоли, но была повёрнута вверх в виде приглашения. Кацуки всё ещё смотрел вперёд на дорогу. Изуку в любом случае сидел боком, слегка подтянув колени к сиденью, телом повернувшись к другому.             Когда Изуку не сделал никакого движения, спортсмен взглянул на зеленоволосого с приподнятой бровью.             — Давай, — говорит ему Кацуки. — Если хочешь любоваться, сейчас самое время.             Изуку моргает, глядя на него, и смотрит на острый боковой профиль Кацуки, пока блондин снова переводит взгляд на дорогу. Он не совсем понимал, что побудило его пригласить Изуку прикоснуться, но зеленоволосый поймал себя на том, что автоматически принимает предложение.             Протянув руку, Изуку медленно касается ладони Кацуки. И мягко его пальцы скользят по мозолистым рукам, любуясь физическим доказательством долгих лет упорной работы на беговой дорожке. Изуку чувствует желание переплести их пальцы, и от этой мысли его грудь трепещет. Прежде чем он успевает остановить себя, он выравнивает их руки, и ему нравится, как более крупные руки Кацуки обхватывают его собственную. Он не переплетает их, но делает практически следующее по близости действие. Если Кацуки был против, он ничего не сказал.             Молча, Изуку затем провёл несколькими пальцами по запястью спортсмена и по внутреней стороне его предплечья, следуя за выступающими венами, наслаждаясь тем, насколько всё в Кацуки было твёрдым. С водительского сиденья Изуку почувствовал, как Кацуки зашевелился, и он немедленно замер.             Широко раскрытыми глазами Изуку заговорил: — Прости. Я не хотел–             — Не останавливайся, — затем говорит ему Кацуки, и Изуку не знал, то ли быть в шоке, то ли в восторге. Именно в такие моменты Изуку чувствует, что блондин, как и большинство людей, иногда хочет более нежных прикосновений, но, в отличие от всех остальных, никогда не попросит об этом.             И поэтому до конца поездки Изуку продолжает держать руки поверх Кацуки и по привычке то тут, то там нежно касается его, и они оба игнорируют, насколько интимным на самом деле был такой момент. Вместо этого они маскируют это случайными разговорами о чём угодно, что приходило им в голову. Чем угодно, чтобы отвлечься от того факта, что Кацуки позволял прикасаться к себе, как к возлюбленному.             Когда они добрались до фермы, она была именно такой, как Изуку представлял её в своей голове, разве что, возможно, даже немного красивее. Как упомянул Кацуки, она находилась у подножия горы, и по обе стороны от двухэтажного дома с традиционной верандой, опоясывающей его, росла зелёная трава, немного одичавшая, но имевшая своё очарование.             Через грунтовую дорогу от дома начинались сельскохозяйственные угодья. Сразу они увидели обширное кукурузное поле высотой выше их голов, около 2,5 метров, ещё не созревшее. По-видимому, пшеничное поле находилось за ним, но с их точки обзора его не было видно.             Кацуки заехал на территорию дома, и его шины захрустели по грунтовой и гравийной дороге. Снаружи стало достаточно светло, так как солнце наконец вырвалось из-за горизонта, и ранний утренний свет отбрасывал красивое розовато-оранжевое сияние на дом кремового цвета. Выйдя из машины, Кацуки сунул ключи в карман и направился к крыльцу, поднялся по ступенькам и позвонил в дверной звонок.             Под его ногами откололось немного краски. Изуку стоял позади более высокого парня и любовался тишиной этого дома. Ближайший сосед, вероятно, находился примерно в двух милях отсюда, в сельской местности.             Мгновение спустя дверь открылась, и на пороге появился высокий, но хрупкого телосложения мужчина с теми же красными глазами, что и у Кацуки, но они были тёплыми и круглыми, а не острыми и пылающими. Морщинки вокруг его рта были признаком множества улыбок в молодости, как и гусиные лапки вокруг глаз пожилого мужчины.             Увидев Кацуки, его дед расплылся в улыбке и подошёл к парню, чтобы обнять его. Кацуки взглянул на землю, а затем неловко шагнул вперёд, чтобы похлопать мужчину по спине. Изуку показалось это взаимодействие странным, как и большинство взаимодействий Кацуки, которые требовали немного больше близости. Это всегда выглядело немного некомфортно для более высокого парня, даже если это был его дедушка или кто-то ещё.             Изуку почувствовал, как скрипнули ступеньки крыльца.             — Кацуки, — воскликнул старик с более хриплым голосом. — Как приятно тебя видеть.             Кацуки кивнул мужчине. — Взаимно, дед.             — И я вижу, ты привёл друга? — его дед наклонил голову в сторону, чтобы взглянуть на Изуку.             — А, да, — Кацуки жестом указал на зеленоволосого. — Это...             И затем спортсмен замолчал на полуслове. Изуку посмотрел на него, встретившись взглядом с Кацуки, и задался вопросом, в чём заминка. Он хотел внутренне рассмеяться, видя, как Кацуки мучается, пытаясь представить Изуку так, чтобы его не отчитали за прозвище "Деку". Изуку сжалился над ним и уже собирался вставить слово и представиться дедушке Кацуки, когда блондин закончил представление сам.             — Изуку. Мидория Изуку, — затем закончил Кацуки, голос осторожный, но уверенный.             Изуку почувствовал, как у него перехватило дыхание, и он немедленно повернулся к Кацуки, но блондин не смотрел на него. Прошло уже некоторое время с тех пор, как Изуку принял, что он, вероятно, никогда больше не услышит это имя из уст блондина; поэтому на этот раз он едва мог поверить своим ушам.             Это произошло слишком быстро. Изуку захотелось перемотать этот момент, чтобы снова услышать, как его имя срывается с этого сладкого, грубого языка. Кацуки отнёсся к этому как ни в чём не бывало, но зеленоволосый знал, что Кацуки понимает, что произошедшее было не совсем нормальным.             — Мидория? — его дед подходит, чтобы обнять Изуку. — Ты, должно быть, сын подруги Мицуки. Инко, кажется?             Изуку кивнул с яркой улыбкой. — Да, это моя мама! Приятно познакомиться, сэр.             — Взаимно, — старик одарил его широкой улыбкой. — Кацуки никогда раньше не приводил друзей, чтобы познакомить со мной. Ты, должно быть, особенный.             — Не особо, — Изуку рассмеялся и толкнул Кацуки локтем. — Он просто не хотел делать всю работу сам.             Его дедушка не согласился: — Тогда ты, должно быть, ещё более особенный, чем я думал. Кацуки не любит, когда кто-то помогает ему с чем-либо, — старик протянул руку, чтобы похлопать Кацуки по плечу.             Кацуки стряхнул его руку и прошёл внутрь дома. — Я прямо, блядь, здесь, дед.             — Я знаю, Кацуки, — его дедушка повернул голову, чтобы крикнуть ему вслед, а затем повернулся к Изуку, подмигнул и приложил палец к губам. — Не обращай внимания на этого сорванца. Его способ проявлять привязанность немного нетрадиционный, — после чего он поторопил зеленоволосого войти внутрь.             За чаем его дед заставил их обоих рассказать о своей жизни и ввести его в курс дела. Итак, они некоторое время посидели в уютной комнате из гикóри, и Изуку любовался фоторамками на стене со всевозможными интересными снимками. Некоторые из них были его деда в молодости, много фотографий Мицуки и её братьев и сестёр, некоторые со свадьбы Мицуки и Масару, а затем множество фотографий Кацуки и некоторых других его двоюродных братьев и сестёр.             На всех детских фотографиях, развешанных на стене, Кацуки выглядел злым.             На одной из рамок блондин выглядел так, будто собирался укусить камеру.             Заметив, что Изуку смотрит на эту фотографию, дед Кацуки рассмеялся и указал на неё. — Кацуки был таким злым на этом фото. Когда он был младше, Мицуки оставляла его здесь, когда у них с Масару были рабочие командировки, и я пытался заставить маленького сорванца работать на ферме. Но Кацуки, с его маленькими бегающими ножками, всегда пытался сбежать и спрятаться в реке.       Кацуки агрессивно добавил: — И я, чёрт возьми, был в этом довольно хорош. Пока ты не послал ту собаку, чтобы найти меня.             Его дед кивнул. — Вот откуда эта фотография. Вам двоим стоит сходить к реке во время перерыва. Хотя я слышал от некоторых девушек с соседней улицы, что там появились пиявки.             — Пиявки? — Изуку побледнел. Он не боялся насекомых, высоты и многого другого, но мысль о том, что пиявка высасывает кровь из его тела, вызывала у него дискомфорт.             — Это просто слухи, — закатил глаза Кацуки. — Я всё время играл там в детстве, и никаких пиявок не было.             — Я просто передаю то, что слышал, — его дед поднял руки вверх с кашлем. — В любом случае, я был немного болен последние пару дней, так что многое не успел сделать. Поэтому я очень благодарен, что вы, мальчики, пришли помочь мне, потому что, бог знает, у меня сейчас нет энергии делать это самому.             А затем старик достаёт из кармана смятый листок бумаги и кладёт его на стол. — Вот список того, что действительно нужно сделать.             Кацуки берёт его и смотрит. Изуку читает через его плечо, и его глаза расширяются.             Переустановить три скрипящие панели на переднем крыльце, перекрасить переднее крыльцо в белый цвет, заменить удобрение и с помощью культиватора внести его в сад, покормить кур на заднем дворе и собрать яйца, вернуть форму для пирога миссис Буа с соседней улицы, обрезать помидоры, заменить недостающую черепицу на крыше сарая для инструментов, проверить кукурузные поля на наличие чёрной совки, измерить высоту стеблей пшеницы.             — Каччан, это много, — шепчет Изуку Кацуки, когда старик встаёт, чтобы что-то взять.             Кацуки шепчет в ответ: — Я, блядь, знаю. Старик всегда так делает со мной.             — Тогда лучше приступайте, — кричит его дед с кухни, услышав их комментарии.             И затем начались их труды. Они решили в целом выполнять задачи в том порядке, в котором они были указаны в списке, что означало, что сначала им нужно было переустановить скрипящие половицы на ступеньках крыльца. Взяв инструменты из сарая, они потопали к передней части дома, где оба парня затем упёрли руки в бока, уставившись на крыльцо.             Наконец, Изуку повернулся в сторону и спросил: — Так ты знаешь, как это делать?             Кацуки поджал губы, а затем пожал плечами. — У меня есть общее представление. Если нет, мы всегда можем загуглить.             — Каччан, здесь нет сигнала, — напомнил ему Изуку.             — Хм, — Кацуки переосмысливает ситуацию. — Бля, — затем пожимает плечами. — Похуй. Разберёмся.             Прежде чем они начали, Кацуки подбегает к своей машине, достаёт портативную колонку и подключает телефон.             — Почему ты всегда включаешь музыку? — из любопытства спрашивает Изуку, нагибаясь, чтобы взять монтировку для выдёргивания гвоздей из дерева.             Затем Кацуки включает «Coming Around Again» Карли Симмон, откладывает телефон в сторону и пожимает плечами. — Это заставляет меня чувствовать себя в кино, даже когда я делаю что-то пиздец скучное. Как это дерьмо. Если есть одна вещь, которую я ненавижу, так это люди, которые хотят, чтобы их жизнь была определённой, но ничего не делают, чтобы это изменить. Я не буду ждать, пока случатся кинематографичные моменты. Я создам их сам.             Изуку почувствовал себя немного задетым, но восхищается таким целеустремлённым менталитетом, который он начинал перенимать от Кацуки с каждым днём. — Мне не будет скучно, если я буду с тобой.             Кацуки замер, удивлённый такой откровенностью, и щёлкнул Изуку по лбу. — Как ты можешь просто говорить такое дерьмо, задрот.             Изуку озорно улыбается Кацуки, начиная выдёргивать гвозди из крыльца, и смеётся. — В отличие от тебя, Каччан, я не боюсь выражать свои эмоции.             Как ни странно, Кацуки бросает на него забавный взгляд, будто знает что-то, чего не знает Изуку, и затем отвечает: — Нет, боишься.       Изуку озадаченно смотрит на него, но пожимает плечами, когда Кацуки, кажется, не желает предлагать объяснения.             Изуку был прав, однако. Когда он был с Кацуки, ему не было скучно. Особенно когда им обоим было так много чего сказать, и они так хорошо взаимодействовали друг с другом.             Мысль о том, что когда-то это было немыслимо, снова заставляет Изуку гадать, что же пошло не так. Он знал, что однажды, ни с того ни с сего, Кацуки перестал с ним разговаривать. Он едва мог вспомнить, какой это был день, лишь отрывки из его воспоминаний. Были какие-то слова и действия, но он не помнил, какие именно. Что-то случилось, но он не мог вспомнить, что именно. Чем бы это ни было, Изуку был уверен, что этого было недостаточно, чтобы вызвать ту реакцию, которую проявил Кацуки, потому что тогда он бы запомнил.             Тем не менее, он был счастлив тому, что у них есть сейчас, даже если это должно было закончиться, потому что впервые в жизни он чувствовал, что живёт, а не просто существует. Именно так, как сказал Кацуки.             По мере того как утро продолжалось, а солнце поднималось всё выше и выше в небо, Изуку чувствовал пот на спине, и его зелёная фланелевая рубашка прилипала к коже. Сбоку он видел, как капля пота скатывается по лицу Кацуки. У них ушло около полутора часов, чтобы снять ступеньки крыльца и установить новое дерево, а затем ещё час, чтобы полностью перекрасить его в белый цвет. Однако, когда они закончили, Изуку откинулся на траву и полюбовался тем, как чисто теперь выглядит крыльцо. Дед Кацуки время от времени выходил, чтобы принести им воды или наполнить стаканы.             К полудню они закончили культивировать почву, кормить кур и возвращать форму для пирога миссис Буа. Кормление кур и сбор яиц были, пожалуй, самой нелюбимой частью Изуку и Кацуки. Не только запах курятника был невыносим, но им приходилось буквально играть в «Твистер» на земле, чтобы избежать всех экскрементов. Не говоря уже о том, что петухи были особенно агрессивными. Сбор яиц был уже другой историей, поскольку некоторые курицы были защитницами. Но в итоге они собрали полную корзину и получили одну небольшую царапину от курицы на ноге Кацуки.             — Усердно работаете, мальчики? — они уже собирались перейти к обрезке помидоров, когда дед Кацуки вышел на улицу, как раз когда они вернулись, отнеся куриные яйца.             — Да! — воскликнул Изуку, изнемогая от жары. — Было не так уж плохо.             — Это потому, что ты мне все уши прожужжал, — проворчал Кацуки.                    — Ты тоже, — Изуку высунул язык.             Его дед нёс плетёную корзину для ланча в своих маленьких руках, которую Кацуки быстро забрал у него. Затем старик указал на корзину. — Я приготовил тебе и Мидории обед, так что идите отдохните. Всё равно после обеда слишком жарко. Вы, мальчики, можете начать снова около трёх и всё равно закончить до темноты.             — О, спасибо! — Изуку был благодарен за еду.             — Ничего особенного, — рассмеялся его дед. — Кацуки. Отведи его к реке и пообедайте там.             Кацуки хрустнул шеей и подчинился: — Ладно. Увидимся позже, старик.             — Хорошо проведите время, — настаивал мужчина.             Путь к реке был странным. Им пришлось идти по обочине грунтовой дороги, которая была единственной в почти двух километрах вокруг, плечом к плечу, с корзиной для ланча в руке Кацуки. Солнце палило нещадно, и их обувь поднимала пыль при каждом шаге. Тело Изуку словно превратилось в вязкую массу от жары.             — ...этот сукин сын бросился на меня, и мне пришлось, блядь, бежать как угорелому, — рассказывал Кацуки какую-то историю из своего прошлого, когда он был на ферме. — Вот почему я терпеть не могу пум. Они всегда выскакивают из скал и всякого дерьма, заставая тебя врасплох. Это нечестно.             — Кто бы победил в драке сейчас? — спросил Изуку. — Ты или пума.             Кацуки рассмеялся над этим, когда они свернули с дороги и побрели по высокой траве, в которой могли быть или не быть клещи, направляясь к лесу. — Хотелось бы сказать, что я, но хуй знает. Может, вызвать этого ублюдка на реванш. Бакуго против Пумы, Раунд 2. Но на этот раз я не убегу.             — Только умрёшь, — дразнит Изуку. — Но не убежишь.             Кацуки взъерошивает волосы Изуку, когда они входят в лесистую местность. Блондин петляет по лесу так, будто знает этот путь наизусть. — А ты, дерьмовый задрот? Есть какие-нибудь страшные истории про животных?             — Ну, — Изуку смотрит на небо, раздумывая. — Однажды, когда я был совсем маленьким, мой отец взял меня на рисовое поле, чтобы навестить своего старого друга из старшей школы. И когда он не смотрел, я упал в затопленное поле, а когда вынырнул, на моих ногах сидело около пяти пиявок.             — Ёбаный рот, — хохочет Кацуки. — Это пиздец.             — Да, — Изуку чешет шею. — Поэтому я не особо стремлюсь идти к ручью.             Кацуки покачал головой, когда они шли к опушке леса, откуда Изуку теперь мог слышать звуки мягко текущей реки. — Там нет никаких, блядь, пиявок.             — Откуда ты знаешь? — сомневается Изуку.             — Я был здесь чаще всех, когда был сорванцом. Никогда не видел пиявок, — отвечает Кацуки.             — Но времена изменились, — спорит Изуку.             — Не здесь, — говорит ему Кацуки. — Не в Исэ. Не здесь, на ферме. Не в следующих четырёх городах. Ничего не меняется. В любом случае, мы пришли. Это впереди.             Изуку поворачивает голову и видит, что они сейчас выйдут из-за деревьев. Когда они подходят к реке, окружающие деревья становятся всё более редкими. Кустарника здесь не так много, поэтому идти легко. Сама река не особенно широкая, около 9 метров в ширину, и выглядит максимум на 3 метра в глубину. Она течёт медленно, так что течение никого не унесёт, а сама вода красивого голубовато-зелёного цвета, что является верным признаком чистого пресноводного водоёма. На другом берегу снова начинается лес.             Солнечные лучи сверкали на поверхности, и Кацуки поставил корзину у ствола большого дерева, на котором высоко нависала толстая ветвь, нависавшая примерно на 3 метра над водой. И на этой ветке Изуку замечает толстую верёвку, привязанную к самой толстой части, скорее всего, для тех, кто хотел бы прыгать с неё в воду.             Приняв это к сведению, Изуку садится рядом с Кацуки на опавшие сосновые иголки, и они достают еду, приготовленную его дедом. Изуку даже не осознавал, насколько он голоден, пока не откусил уголок сэндвича.             Им обоим нужно было восстановить энергию, поэтому они быстро проглотили еду и принялись за остальное в корзине. Чипсы, фрукты, салат из собранных помидоров. И они сидели у реки, разговаривая между укусами. Наконец, они запили еду водой, а затем откинулись назад, чтобы дать ей перевариться. Время от времени маленькая рыбка выпрыгивала из воды и пугала их. Но кроме этого, здесь было мирно и тихо, не считая музыки Кацуки, играющей из колонки.             В какой-то момент Изуку достал телефон, чтобы проверить время.             — Всего час дня. У нас есть два часа, прежде чем нужно будет возвращаться, — затем Изуку посмотрел на Кацуки. — Что будем делать?             Кацуки встаёт и потягивается, а затем с озорной усмешкой говорит Изуку: — Вставай, Деку.             Изуку медленно поднимается из сидячего положения, поглядывая на Кацуки. — Ты собираешься прыгать в воду с верёвки, да?             Ему даже не стоило спрашивать. Кацуки переключил песню на «Little Lies» группы Fleetwood Mac, которую Изуку счёл идеальной для дня у реки, затем отбросил телефон в сторону и начал расстёгивать свою белую рубашку. Изуку наблюдал, как Кацуки на полпути, снимая её, поднял взгляд и поймал его взгляд на себе. Смутившись, зеленоволосый отвёл взгляд в сторону, но Кацуки ничего не сказал.             Когда рубашка была снята, Изуку мог свободно любоваться под видом того, что просто разговаривает с Кацуки. В тысячный раз он видел Кацуки полуобнажённым, но шок от того, насколько невероятно рельефным был Кацуки, особенно теперь, когда с наступлением сезона его кожа стала более загорелой, никогда не проходил.             — Ещё как буду, — наконец говорит Кацуки, бросая рубашку на землю. — И ты тоже.             — Но пиявки, — Изуку жестом указывает на реку, отступая назад.             Кацуки вскидывает руки. — Я говорил тебе миллионн, блядь, раз. Здесь нет пиявок.             — И ты выдал мне какую-то хреновую философскую причину, что, — Изуку делает преувеличенные подражательные жесты. — ничего не меняется в Исэ. Или на ферме. Как будто люди могут не меняться. Но это не значит, что пиявки каким-то образом не могут найти дорогу в реку, Каччан.             Чтобы прервать бормотание Изуку, Кацуки закатил глаза и подошёл к тому месту, где стоял Изуку, пока не оказался всего в нескольких сантиметрах, и схватил воротник его фланелевой рубашки. Изуку, шокированный этим действием, сделал шаг назад, но Кацуки снова шагнул вперёд.             А затем блондин начал расстёгивать верхние пуговицы рубашки Изуку, не отрывая глаз от пуговиц. — Ты залезаешь.             Щёки Изуку вспыхнули, их близость и руки Кацуки, расстёгивающие его рубашку, выбили его из колеи. Он смотрит на Кацуки снизу вверх, пока грубые пальцы движутся вниз по его груди.             — Если здесь будут пиявки, я оплачу тебе терапию, — заключает сделку Кацуки и расстёгивает последнюю пуговицу.             Изуку позволяет фланелевой рубашке соскользнуть с плеча, и в этот момент Кацуки встречается с ним взглядом, глядя на зеленоволосого сверху вниз, с расстояния всего в несколько сантиметров. Изуку всё это время ничего не говорил. Было бы так легко протянуть руку и встретиться на полпути. Так легко. И всё же никто из них не делает этого.             — В чём, блядь, дело, задрот, — Кацуки нарушает тишину, прежде чем отступить назад, давая Изуку пространство дышать.             Изуку открыл рот, затем закрыл его. А потом открыл снова, говоря с лёгким смехом: — У тебя привычка снимать с меня одежду, Каччан.             Кацуки задумывается об этом, останавливаясь на мгновение, чтобы поцокать языком по щеке и посмотреть на камень, будто вспоминая, правда ли это. Стартовая вечеринка. Вечеринка на озере. И только что. Затем переводит взгляд на Изуку. — Похоже, что так. Тебе неловко или что?             Изуку расстёгивает штаны, позволяя им упасть на землю, и выходит из них, затем смотрит в глаза Кацуки. — Нет.             Кацуки идёт первым, просто потому, что более высокий, казалось, имел большой опыт в этом. Блондин держался за основной ствол дерева и протянул руки над водой, чтобы схватить верёвку. Когда его рука схватилась за верёвку, Кацуки оттянул её назад и отошёл от дерева дальше на сушу, пока не показалось, что будет достаточно импульса, чтобы перенести его далеко в реку. Изуку наблюдает и делает мысленные заметки.             Затем, схватившись обеими руками и закрепившись, Кацуки бежит вперёд, и как только он достигает границы между краем земли и началом реки, спортсмен поджимает ноги и обхватывает верёвку, раскачиваясь вперёд. И в самой высокой точке траектории парня, с громким криком, Кацуки отпускает верёвку и с громким всплеском влетает в воду. Изуку смеётся над этим прекрасным моментом. И когда Кацуки выныривает, он откидывает мокрые волосы с лица.             А затем кричит: — Твоя очередь, дерьмовый задрот!             — Иду, иду, — говорит Изуку, направляясь к дереву и дожидаясь, пока верёвка качнётся обратно к нему, и хватает её, прежде чем она снова начнёт своё маятниковое движение. И оттянув верёвку назад, Изуку делает то же самое, пока не может побежать вперёд, оттолкнуться от земли и в самой высокой точке отпустить верёвку, чтобы упасть в воду рядом с Кацуки с весёлым криком.             Изуку разражается смехом, когда выныривает на поверхность, работая ногами и встряхивая волосами. Он снова почувствовал себя ребёнком, только лучше. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев и падало на воду, заставляя Изуку прищуриться и грести одной рукой. Вода была даже не такой холодной.             Кацуки толкает его под водой. — Ну как?             Изуку хитро смотрит на блондина и шутит: — Возможно, оно стоит того, чтобы рискнуть пиявками.             — Возможно? — усмехается Кацуки. — Что я могу сделать, чтобы оно того стоило сполна, — спрашивает блондин, подплывая немного ближе.             Изуку встречает его на полпути и делает вид, что задумался. — Ты мне скажи, Каччан.             Кацуки лениво ухмыляется, слегка запрокинув голову, когда они подплывают друг к другу ближе. — Флиртуешь, а, Деку?             Это был игривый комментарий, так что Изуку в итоге откинул голову назад в смехе, и Кацуки последовал его примеру. Видеть улыбку Кацуки было одним из самых приятных моментов, которые мог наблюдать Изуку. Он задаётся вопросом, как он выглядит в глазах Кацуки. Если его глаза всё ещё такие же жуткие, как блондин всегда говорил. Если его улыбка вообще что-то значит. Если вода на его волосах делает его глупым или красивым.             Он посмотрел на Кацуки, который, в свою очередь, наклонил голову вниз, к зеленоволосому, всё ещё работая ногами. С красивой музыкой на заднем плане Изуку желает, чтобы мог поцеловать другого. По-настоящему на этот раз, а не под каким-то прикрытием.             Кацуки прервал зрительный контакт и начал плыть к берегу. Крикнув Изуку, блондин спросил его: — Давай! Не говори мне, что ты собираешься сделать это только один раз, Деку.             Изуку, возвращаясь в атмосферу, начинает плыть к берегу за Кацуки. — Иду!             Когда почти наступило три часа, оба парня лежали на берегу реки, тела болели от истощения и постоянной работы ногами в воде. Спина Изуку была слегка липкой от речной воды, и он был уверен, что когда сядет, сосновые иголки прилипнут к ней. И всё же ему было всё равно, потому что лежать под тёплым деревенским солнцем, обсохая после многократных прыжков с верёвкой в воду вместе с парнем, в которого ты трагически влюбляешься, навсегда останется в памяти Изуку как один из самых прекрасных моментов, когда-либо случавшихся в его жизни.             В какой-то момент Кацуки и Изуку попытались встать на верёвку одновременно и прыгнуть вместе, но Кацуки потерял равновесие и упал раньше, из-за чего вода попала Изуку в нос от того, что он слишком сильно смеялся. И теперь, с приятной энергичной песней на заднем плане, смягчающей бурное настроение, Изуку расслабляется.             — Нам скоро нужно вернуться на ферму, — объявил Изуку, всё ещё не открывая глаз, наслаждаясь солнцем.             Кацуки промычал. — Это будет скоро. Не торопись.             Изуку улыбнулся. — Я всё ещё не могу поверить, что ты разговаривал с моей мамой, чтобы получить разрешение. Как это было?             — Не весело, — отвечает Кацуки. — Но ты здесь. Так что это не важно.             Изуку посмотрел на Кацуки и с трепещущим сердцем тихо отметил про себя, что у Кацуки есть свой способ сказать, что ему нравится чья-то компания, не говоря об этом прямо. Изуку знал, что его ценят, по крайней мере, в какой-то степени.             После ещё нескольких минут у ручья оба парня побрели обратно в мокрых трусах, из-за чего их обычная одежда стала слегка влажной. Как только они вернулись на ферму, пришло время снова работать.             Оставалось ещё около половины списка дел, а было уже около 15:20, когда они вернулись и были готовы к работе. Обрезка помидоров оказалась намного сложнее, чем они оба изначально предполагали. Изуку и Кацуки тут же решили, что у них нет таланта к зелени, и Инко, которая любила садоводство, может разочароваться в Изуку из-за этого.             Закончили примерно через час, когда уже было около 16:00, и они были готовы к следующему делу. Кацуки предположил, что замена черепицы на сарае для инструментов займёт ещё около двух часов, учитывая, что им нужно было снять и установить заново так много элементов. Итак, они сразу же приступили к работе, чтобы успеть до захода солнца.             Так оно и было, потому что к тому времени, когда наступило около шести часов вечера и солнце снова начало своё движение к земле, они закончили с сараем для инструментов, и теперь остались только кукурузное и пшеничное поля. Обе эти задачи были относительно лёгкими. На кукурузном поле им просто нужно было осмотреть стебли и ветви на наличие определённого вида вредителя. Что касается пшеничного поля, им нужно было сделать несколько измерений и вычислить среднее значение.             Итак, в данный момент они стоят перед стеблями кукурузы, глядя на двухметровые растения, которые угрожают поглотить их. Ветер немного усилился, и над ними было много облаков. Кукурузное поле было огромным участком, который казался бесконечным. Вход был прямо перед ними, но он был крошечным и разветвлялся в нескольких направлениях, напоминая кукурузный лабиринт. Дед Кацуки спроектировал его именно так, потому что хотел иметь способ эффективно перемещаться по кукурузному полю.             — Так мы просто... проверяем, есть ли проблема с вредителями? — спросил Изуку блондина.             Кацуки пожал плечами. — Да. Примерно так.             — Хм, — кивает Изуку сам себе. — Как именно это делается?             Кацуки входит в лабиринт и пригибает стебель сбоку, затем поворачивается к Изуку. — Ты проверяешь то тут, то там, нет ли множества стеблей, которые выглядят так, будто какие-то ублюдки их съели, или нет ли внутри гнилых частей. Это дерьмо не занимает много времени. Всего около получаса.             Изуку отвечает "хорошо", прежде чем взять противоположную сторону грунтовой тропинки между посаженной кукурузой, которая, вероятно, была около 60 сантиметров в ширину. Итак, двум парням приходилось жаться друг к другу или идти параллельно, чтобы не сталкиваться в тесном пространстве между рядами.             Следующие двадцать или около того минут они петляли по кукурузному полю, останавливаясь то тут, то там, чтобы проверить наличие каких-либо странных признаков повреждений на листьях и плодовых телах. Это было не особо захватывающее занятие; однако задача была лёгкой. Пока что Изуку не видел никаких повреждений, кроме одного или двух участков кукурузного поля, и это было вызвано не вредителями, а другими причинами. Они отметили этот участок синей пластиковой стяжкой, чтобы дед Кацуки позже смог пройти и посмотреть, какие части нуждаются в осмотре.             Когда приближалось полчаса, Изуку убедился, что на кукурузном поле нет проблем с вредителями, и сказал об этом Кацуки.             Изуку смотрит на безупречный стебель кукурузы, который только что пригнул, и хмурится.             — Каччан, я не думаю, что с кукурузой что-то не так, — говорит Изуку другому. — Всё выглядит нормально.             Он повернулся и снова посмотрел на растение, чтобы перепроверить, и, не услышав никакого ответа, Изуку замер. Он не только не услышал ответа, но и вообще не слышал ни звука. Опустив кукурузу и подняв голову, Изуку повернул голову в обе стороны и понял, что Кацуки больше нет рядом. Но он оставил его где-то.             Быстро моргая, Изуку поворачивался туда-сюда на своём месте, гадая, было ли это намеренно или они случайно потерялись. Но зная Кацуки, Изуку сказал бы, что это было наме–             — Деку! — раздался крик издалека через лабиринт. — Я дал тебе фору. А теперь беги, я иду за твоей задницей!             Глаза Изуку расширились, и он выругался в сторону Кацуки: — Ты плохой человек, Каччан!             Прежде чем он осознал свою ошибку. Ему дали фору. Итак, он только что выдал своё примерное местоположение, просто ответив Кацуки. И блондин не заставил себя долго ждать с ответом.             — Не надо было этого делать, — кричит Кацуки откуда-то ещё внутри кукурузного лабиринта. Изуку согласен. Не надо было. Потому что если бы он этого не сделал, то сейчас бы не слышал звук быстрого шуршания, быстро приближающегося через стебли кукурузы. И зная, что это Кацуки и насколько он спортивный, Изуку побежал. Листья шуршали между ними, и их острота то тут, то там царапала им ноги. Изуку чувствовал желание оглядываться каждые пять секунд, чтобы увидеть, не приближается ли Кацуки, и казалось, что звуки шуршания становились всё ближе.             Перейдя на максимальную скорость, Изуку продолжал напоминать себе делать миллион поворотов. Если он сделает много поворотов, то быстрее потеряет блондина. И поэтому на каждом углу, который он мог найти, Изуку делал хаотичные движения зигзагом, пока не стало труднее слышать, где находится Кацуки.             Изуку всё это время ухмылялся от адреналина погони и остановился на секунду, чтобы перевести дыхание, зная, что Кацуки будет особенно трудно найти его, если он будет стоять на месте и не издавать шуршащих звуков.             — Ты не спрячешься! — кричит Кацуки откуда-то неподалёку, и Изуку не ожидал, что блондин будет так близко.             Немедленно он начинает бежать, продираясь сквозь стебли, которые угрожают порезать его пальцы и ноги. При возобновлении движения Кацуки издаёт крик, улавливая звук, и тоже снова начинает бежать.             Изуку пробирался сквозь двухметровые стебли, когда вдруг споткнулся и был потрясён внезапной сменой атмосферы.             Он знал, что за огромным кукурузным полем начиналось пшеничное поле деда Кацуки, но он так привык бегать по зелёной кукурузе, что внезапное зрелище жёлтых полей, уходящих, казалось, в бесконечность, потрясло его.             Пшеничное поле было абсолютно потрясающим. Позади него теперь была граница кукурузного поля, и всё, что он мог видеть, — это пшеничные поля с их великолепными бледно-жёлтыми стеблями, колышущимися по направлению ветра. Свет заходящего солнца в 18:40 заливал поля, словно расплавленное золото, и казалось, что им не будет конца. Как красиво.             У Изуку перехватило дыхание, и он упёрся руками в колени, чтобы отдохнуть, тяжело дыша.             Однако внезапно, примерно в 6 метрах слева от него, из кукурузного поля выскакивает Кацуки и тоже оказывается лицом к лицу с пшеничными полями. Но, в отличие от Изуку, который остановился, чтобы поглазеть на это зрелище, Кацуки побежал прямо к более низкому парню, который был так застигнут врасплох, что потерял концентрацию, позволив себя поймать.             — Я поймал тебя, дерьмовый задрот, — Кацуки громко рассмеялся, побежав к зеленоволосому.             Затем, к удивлению Изуку, Кацуки сбивает его с ног, подхватив за талию, поднимает в воздух и кружит. Лёгкий ветерок развевал пряди зелёных волос по его лбу, пока его кружили два раза, и Изуку смеялся, откинув голову назад. Он поднял руки, чтобы поймать ветер на высоте, и всё было слишком прекрасно.             Затем Изуку обхватил ногами талию Кацуки и положил руки ему на плечи. Для устойчивости Кацуки переместил руки с талии парня на нижнюю часть бёдер, и Изуку не мог не почувствовать, что их поза стала немного более интимной. Возможно, для Кацуки это ничего не значило. Но для Изуку сердце билось быстрее, когда его так держали.             Он наклонил голову вниз, чтобы посмотреть на Кацуки, который перевёл взгляд с золотых полей вверх, на Изуку. Из кармана Кацуки портативная колонка играла «These Dreams», и Изуку слишком сильно ассоциировал себя с текстом. Что бы он ни пытался сделать, спортсмен появлялся в его снах. И во сне спортсмен держал его именно так. Прикасался к нему именно так. Золотое солнце Исэ освещало его лицо именно так.             Потерянный в трансе, не отрывая взгляда от Кацуки, Изуку забыл, что он не в одном из своих снов, и не должен делать то, что собирался. И всё же он сделал это.             Изуку убирает одну руку с плеча Кацуки и осторожно кладёт её на щёку блондина, заставляя его вздрогнуть. Изуку смотрит на него любопытным взглядом, гадая, как кто-то может вот так перехватывать его дыхание, пока его ладонь гладит лицо Кацуки. Грубая кожа встречает его кончики пальцев теплом, и Кацуки выглядит так, будто ждёт, что Изуку сделает.             Изуку прижался лбами, просто мягко коснувшись виска Кацуки.             И сдавленным голосом зеленоволосый спрашивает другого: — Скажи это снова.             Кацуки приподнял бровь. — Сказать что.             Изуку вспоминает тот самый разговор, который у них был ночью, когда Кацуки пришёл, чтобы Изуку помог ему с домашним заданием, и в итоге остался на ночь. Он повторяет то, что тогда сказал Кацуки, когда Изуку произнёс его настоящее имя.             — Моё имя, — у Изуку перехватило дыхание. — Скажи его снова.             Он был так шокирован тем, насколько внезапным и неожиданным было то, что Кацуки представил его по имени, что не смог полностью это пережить. Прошло много времени с тех пор, как Кацуки называл его Деку со злым умыслом, но это не значило, что Изуку на языке блондина волновало его меньше. Блондин искал в его глазах причину и молчал мгновение. Рука Изуку всё ещё была на лице другого, и затем Кацуки сказал своим обычным хриплым голосом.             — Изуку, — окликает его спортсмен.             Парень, о котором идёт речь, мог бы сейчас расплакаться, но он сдерживается, предпочитая нелепо широко улыбаться, так что его глаза превращаются в щёлочки, а зубы широко растягиваются. Выражение лица Кацуки на секунду расширяется, затем возвращается к нейтральному и наблюдательному. В этот раз, услышав это, Изуку почувствовал, что может насладиться этим сполна.             Ветер немного усилился, и Кацуки одной рукой тянется вверх и убирает руку Изуку со своего лица. Это действие напомнило Изуку, что он определённо сделал что-то, что Кацуки не особенно понравилось. Спортсмен не был нежным.             А затем Кацуки опускает его на землю перед собой, и Изуку запрокидывает голову, чтобы посмотреть на более высокого парня.             Кацуки смотрит на небо. Облака быстро движутся, и фланелевая рубашка Изуку слегка развевается на ветру.             — Ветер дует с востока, — объявил Кацуки, наблюдая за небом. — Он станет довольно, блядь, сильным.             Изуку нахмурился. — Что это значит?             Затем Кацуки смотрит вниз на Изуку, их разница в росте заметна, и Изуку видит движущееся небо на заднем плане за ним. Волосы блондина мягко развеваются, и его тёмные глаза смотрят на него.             Затем Кацуки отвечает ему. — Это значит, что надвигается шторм.             Признаки приближающегося шторма становились всё более заметными по мере того, как проходила следующая неделя с половиной. Иногда Изуку останавливался по пути в школу, наслаждаясь сильным, но тёплым ветром, который обдувал его тело, и если рядом никого не было, он широко раскидывал руки и чувствовал его полностью.             Как Изуку думал раньше, Исэ был статичен. Люди, движение океана и даже погода были статичны. Золотые закаты были красивы, но они редко менялись. Дело доходит до того, что он желает случайного дождя, который для него был символом перемен.             Это напоминало ему, что Исэ — не просто сгенерированный компьютером городок, брошенный создателями в идеальном состоянии с его идеальными закатами, идеальным расположением, идеальными людьми и идеальной погодой.             И поэтому он в ожидании ждёт, когда упадет первая капля.             В понедельник она не приходит. Ветер всё ещё был; однако небо было таким же солнечным и красивым, как всегда. После окончания школы Изуку наблюдал за Кацуки на поле вместе с его товарищами по команде из-за сетчатого забора.             Сегодня Кацуки был больше сосредоточен на помощи в тренировке других, как капитан команды по прыжкам с шестом по понятным причинам, и Изуку восхищался тем, как Кацуки тренировал других. Он не был добрым или лёгким учителем. Он не раздавал безосновательных похвал, но он был эффективен. Его советы были адаптированы к личным стилям каждого из его товарищей по команде, за которыми Кацуки незаметно наблюдал годами.             Прямо перед тем, как он собирался уходить, пушистая голова с каштановыми волосами подпрыгнула к нему. И в течение нескольких секунд Изуку поднял глаза и увидел Кайто Сена, стоящего по другую сторону ворот и ухмыляющегося ему.             — Мидория, — окликает его брюнет. — Прекрасный день, чтобы увидеть прекрасного человека, не так ли?             Изуку закатывает глаза с улыбкой. — Тебе просто нравится раздавать комплименты, да?             Кайто пожал плечами. — Я просто пробую свои силы. В любом случае, ты свободен завтра вечером?             Изуку задумывается. Он был на двух других свиданиях с Кайто после первого, и они ходили в кинотеатр, а в другой раз в парк. Это было приятно, и атмосфера была такой же, как и раньше. Мило и безопасно. Изуку было плохо, потому что он знал, что хочет кого-то другого, но всё же надежда на то, что кто-то другой, кто ответит ему взаимностью, может сбить его с ног, заставила его согласиться ещё на несколько свиданий с Кайто.             Изуку узнаёт кое-что о Кайто. Во-первых, брюнет не особо любил спонтанные вещи и предпочитал, чтобы свидания были спланированы. Изуку был уверен, что у Кайто в голове был романтизированный образ вещей до того, как они случались, и он хотел, чтобы всё разворачивалось именно так, как он планировал. Это было нормально, поскольку в итоге всё равно было весело.             Во-вторых, Кайто нравились определённые части Изуку, а другие — не очень. Кайто нравилось лицо Изуку, тот факт, что Изуку умный и участвует во многих клубах, то, как Изуку говорит, и его жизнерадостная личность. Но, как заметил зеленоволосый, Кайто не очень ценил силу Изуку, и его удивляло, когда Кайто хотел ему в чём-то помочь, а затем обнаруживал, что Изуку может сделать это сам: переносить тяжёлые вещи и тому подобное.             Кайто также, казалось, не любил заниматься тем, что он считал немного "по-детски". Никаких проникновений в запрещённые места, никаких катаний друг друга в продуктовой тележке по парковке, ничего подобного. Кайто предпочитал взрослые свидания, которые всё ещё могли быть весёлыми: ужин и кино, прогулки по парку, а затем мороженое — классика. Это нормально, говорит себе Изуку.             В-третьих, больше всего на свете Кайто Сен ненавидел отношения Изуку с Бакуго Кацуки. И он давал это понять.             На их втором свидании они сидели на скамейке в парке, когда Кайто спросил его, что он делал прошлым вечером.             — Я залез на водонапорную башню и смотрел закат, — непринуждённо сказал Изуку, поедая мороженое. — Было очень здорово.             Кайто бросил на него взгляд, а затем, откинувшись на спинку скамейки, спросил: — Разве это не незаконно?             — Я имею в виду, — Изуку поджал губы. — Это была заброшенная водонапорная башня. Она больше никому не принадлежит, и её никто не использует.             — Ты же знаешь, что это опасно, правда? — Кайто смотрит на него и играет с прядью волос Изуку. — Ты не знаешь, что там сломано, а что нет, в заброшенных местах, потому что некому поддерживать сооружения. Ты можешь серьёзно пострадать, знаешь ли.             Знакомость этих слов задела за живое, и Изуку нахмурился. Он знал, что это было сказано из лучших побуждений и из заботы, но он также устал от того, что его недооценивают.             — Если я пострадаю, я возьму ответственность за свои поступки на себя, — нахмурился Изуку, свешивая ноги со скамейки в парке.             — Не-а, если кто и должен нести ответственность, так это Бакуго, — сказал Кайто с немного горьким тоном. — Он всегда вбивает эти глупые идеи тебе в голову и заставляет тебя ходить на эти идио–             Изуку защищался: — Это не глупо, и он не заставляет меня ничего делать. Кайто, я хочу, чтобы ты знал, что я не следую за Каччаном как верный пёс. И некоторые из этих идей — мои. Он не самый приятный человек, но если я не хочу чего-то делать, он даже не думает об этом. Он знает мои возможности.             Кайто посмотрел на него, затем поджал губы, взглянув на землю. — Извини. Я просто немного ревную. Ты всё время с ним.             Ревнуешь? А кто нет, — подумал про себя Изуку. Но просто толкнул другого локтем. — Мы партнёры по проекту.             Тогда Кайто посмотрел на него так, будто он был глупым. — Просто партнёры по проекту? Мидория, мы оба очень хорошо знаем, что вы двое проводите время вместе гораздо больше, чем требуется.             Изуку посмотрел на свои колени. — Кайто, наши с Каччаном отношения не твоё дело, — сказал он, желая закончить разговор.             — Это моё дело, если я хочу, чтобы ты был моим парнем, — поворачивается к нему тогда Кайто. — Я буду с тобой честен, Мидория. Я не хочу, чтобы ты с ним тусовался. Он дерьмовый человек, знаешь ли. Отличный тренер, отличный спортсмен, что угодно. Но он плохой человек.             Изуку смотрит на него, не зная, что именно сказать на это.             Кайто выглядит раздражённым, когда продолжает говорить: — У него, блядь, не все дома в эмоциональном плане. Всё, что его волнует, — это прыжки и победа во всём. Он не умеет проигрывать. Ему плевать на тебя. Ему плевать на кого-либо, кроме себя. Все твои усилия потрачены на него впустую, так что я даже не знаю, почему ты стараешься. Если бы ты был моим парнем, я бы не хотел, чтобы ты тусовался с кем-то подобным.             Изуку моргает, глядя на Кайто, и наступает момент тишины, прежде чем он отводит взгляд в сторону. — Вот почему я не твой парень.             — Пока что, — говорит Кайто, невозмутимый, и снова становится более очаровательной версией себя. — Ты передумаешь.             Тот разговор закончился на этом и оставил в желудке Изуку неприятное чувство, вызванное как клеветой на Кацуки, так и его взглядами на Кайто. Было очевидно, что парень говорил из ревности, он понимал это. Но Изуку знал, что они с Кацуки совсем не такие.             Кроме того, даже если бы он был парнем Кайто, это всё равно не давало тому права относиться к Изуку так, будто он владеет им, или указывать, с кем он может или не может дружить. В его жизни и так было достаточно контроля.             Итак, возвращаясь к текущему моменту, Кайто стоял по другую сторону забора, и Изуку вспомнил тот разговор во время их последней встречи.             Улыбаясь спортсмену, Изуку пожал плечами. — Я не уверен.             — Ну, — говорит тогда Кайто. — Если ты свободен, я хотел бы сводить тебя в художественный музей или типо того.             Изуку любопытно. — Рядом здесь нет художественных музеев.             — Это примерно в паре часов езды в большом городе, — объясняет Кайто. — Я не знаю. Я подумал, мы могли бы поехать туда, пройтись по музею. Немного изучить город. Поужинать и, возможно, даже забронировать номер в отеле на ночь и, — он бросает взгляд на Изуку. — Сам знаешь.             Изуку всё понимал. Кайто не особо стеснялся в желании близости такого рода, и хотя они обычно целовались в конце свиданий или немного играли с телами друг друга, Изуку никогда не думал о том, чтобы зайти с Кайто так далеко. Когда Изуку думает о своём первом разе, он не может не представить нереалистичный образ кого-то, кто никогда не захочет его таким образом. И поэтому, учитывая то, на что намекал Кайто сейчас, Изуку не мог не чувствовать себя не совсем заинтересованным.             Кайто продолжил: — Твои родители отпустят тебя, да?             Изуку хотелось немного рассмеяться. Он сказал это так автоматически, что Изуку задаётся вопросом, знает ли Кайто его вообще. Если бы он действительно знал Изуку, ему не пришлось бы задавать такой вопрос.             — Со мной живёт только мама, на самом деле, — поправил Изуку. — И она точно меня не отпустит.             — О, извини, — Кайто выглядел виноватым. — Ну, послезавтра на следующей неделе я буду довольно занят, но могу я хотя бы сводить тебя на ярмарку округа в следующую среду?             Ах, ярмарка округа. Изуку забыл, что она проводится каждый год. Ему обычно разрешали ходить на ярмарку округа, если он возвращался достаточно рано. Это было просто большое карнавальное и ярмарочное мероприятие, которое проходило на выставочной площади Исэ, и там всегда была хорошая музыка, хорошая еда и много крутых аттракционов, для которых он, вероятно, был уже слишком взрослым.             Подумав об этом, Изуку говорит Кайто: — Конечно, но мне придётся уйти рано.             — Без проблем, — ухмыльнулся спортсмен. — Значит, это свидание.             Из-за спины Кайто Изуку услышал слишком знакомый голос, обращающийся к Кайто: — Нет, это, блядь, тренировка. Возвращай свою задницу к яме. Если я снова увижу, что ты отвлекаешься, сделаешь десять, сука, кругов с утяжелёнными жилетами.             Изуку наблюдал, как блондин подходит, и, словно по рефлексу, захотел подойти к Кацуки и завязать разговор, утащив другого куда-нибудь. А затем он вспоминает: это был знаменитый Кацуки, спортсмен-знаменитость Кацуки, тот, кто говорит с ним по минимуму в школе.             Кайто выдохнул немного воздуха и повернулся к Кацуки. — То есть ты можешь приходить сюда, когда захочешь, но как только я делаю это на десять секунд, ты начинаешь такое, Бакуго?             Кацуки шагнул вперёд, и разница в телосложении и силе между Кацуки и Кайто была очень очевидна. Кацуки был выше его на десять сантиметров, более мускулистый, более массивного телосложения, больше во всём. Справедливости ради, Кайто был очень подтянутым, спортивным и крупным. Просто не в сравнении.             А затем блондин-спортсмен заговорил рядом со своим товарищем по команде: — Спроси меня об этом снова, когда ты станешь трёхкратным национальным юношеским чемпионом, когда твой турнирный рекорд будет 5,33 метра, когда твой личный рекорд будет 5,43 метра, и ты никогда, блядь, не проигрывал турнир в своей жизни, Ублюдок.             Кайто молчал. Потому что Кацуки был прав.             И блондин знал это, потому что шагнул вперёд с противной усмешкой. — Вот именно. А теперь возвращайся в яму и работай над своим рекордом. Мы поднимем тебя на три сантиметра к пятнице.             Кайто вдохнул и выдохнул, прежде чем быстро сказать: — Так точно, капитан, — и побежал на беговую дорожку.             Это оставило их двоих: Изуку и Кацуки, стоящих теперь с лёгким оттенком неловкости, которого обычно не было в последнее время. Изуку на долю секунды встретился взглядом с Кацуки, чтобы увидеть, что выражение лица блондина было нечитаемым, язык тела ничего не выдавал. И Кацуки тоже ничего не сказал, прежде чем развернуться и побежать обратно к тренировочной яме. Странно, — подумал про себя Изуку. Действительно странно.             — Каччан, тебе нравится Исэ? — спрашивает Изуку.             В данный момент был медленно тянущийся вторник вечером, и Изуку откинул голову на пустую яму для приземления. Кацуки, после окончания тренировки, украл Изуку на стадион, где должен был состояться следующий региональный турнир.             В данный момент стадион был совершенно пуст, и Кацуки пришлось перелезть через металлические ворота, чтобы попасть внутрь и открыть их с другой стороны. Однако, когда они оказались внутри пустого стадиона, Изуку пришёл в трепет.             Открытый стадион находился примерно в часе езды от Исэ, что было не так уж плохо, учитывая, что это был крупный турнир. Это была сцена, на которой оба, и Кацуки, и Изуку, бывали раньше. В конце концов, блондин соревнуется каждый год, а зеленоволосый наблюдает каждый год.             Однако видеть его безлюдным — это совершенно другая атмосфера. Изуку привык к большой толпе, шумной активности и громкоговорителям повсюду. Видеть стадион пустым, тихим и лишённым какого-либо движения — место казалось огромным.             Трибуны были многочисленными, а беговая дорожка выглядела больше обычной. Даже яма для прыжков казалась огромной, настолько, что Изуку не мог понять, как Кацуки может взлетать так высоко.             Спортсмен привёз его сюда не тренироваться или что-то в этом роде. Они просто ехали без определённой цели, наслаждаясь разговором и обществом под хорошую музыку по радио, когда Кацуки свернул сюда. И вот они здесь, час спустя после изучения стадиона и притворства королями мира, выкрикивая друг другу что-то с самых высоких трибун через весь стадион, а теперь они просто лежат на зоне приземления ямы для прыжков с шестом, глядя в открытое небо, почти касаясь головами друг друга.             Изуку наблюдает за движением облаков, и классическое золотое солнце Исэ отражается в них. В правой руке у него пустая бутылка какого-то газированного йогуртового напитка, а слева он перекусывает онигири с лососевой икрой. Ветер сегодня немного мягче. Вороны уселись на планку для прыжков с шестом, перекликаясь друг с другом, и иногда слышен звук проезжающей мимо стадиона машины на тихой трассе.             Кацуки приподнимает бровь на вопрос. — Почему ты спрашиваешь, задрот.             Изуку нежно толкает Кацуки локтем сбоку. — Я не понимаю, почему ты не можешь просто легко отвечать на мои вопросы, Каччан.             Кацуки фыркает. — Кем бы я был, если бы облегчал тебе жизнь.             — Лучшим человеком, — закатывает глаза Изуку с усмешкой. — Но... — он задумывается.             Он всегда так думал о Кацуки, но никогда не находил способа сказать другому. Это было не похоже ни на их более лёгкие разговоры, ни на интенсивные, но приятные дебаты, ни на случайные отступления от темы. Это затрагивало более глубокие струны.             Затем Изуку мягко говорит: — Мне кажется... ты родился и вырос в городе, слишком маленьком для того, чтобы расправить крылья. Как будто тебе всегда было суждено быть далеко отсюда. Очень, очень далеко, — Изуку протягивает руки, чтобы обвести облака в небе. — Где-то больше и лучше, чем то, что Исэ и наши тихие улицы могут тебе предложить, — больше, чем я могу тебе предложить, — подумал Изуку, но не сказал.             Кацуки молчал мгновение, казалось, обдумывая слова Изуку. Изуку нашёл это довольно вдумчивым, и это подразумевало, что блондин воспринимает его утверждение серьёзно, а не с игривым поддразниванием.             — Я там, где должен быть, — загадочно сказал Кацуки. — Гусеницы застревают в своих коконах, прежде чем стать бабочками. Но эти коконы необходимы. Они обеспечивают защиту, тепло, место для роста. Но в какой-то момент нужно выбраться наружу и исследовать мир и всё такое, понимаешь? Нельзя оставаться там навсегда.             Изуку слегка повернул голову к Кацуки, который всё ещё смотрел на небо. — Ты тоже задрот, знаешь. Это только что доказало.             Кацуки бросил в Изуку обёртку от протеинового батончика. — Заткнись.             — Я не знал, что ты можешь быть таким философом, — тихо рассмеялся Изуку. — Хм... значит, Исэ — твой кокон, а ты — гусеница?             — Не-а, — отвечает Кацуки. — Это не только я. Исэ — тоже твой кокон. Пришло время выбраться, задрот. Куда ты собираешься поступать в колледж.             Изуку забавно, что за всё время их общения тема университета ни разу не всплывала. Он думает, что потому, что нет смысла спрашивать друг о друге, или по крайней мере об Изуку. В конце концов, они не будут общаться после окончания этого семестра. Эта мысль пугала зеленоволосого, поэтому он избегает её, когда это возможно. Но теперь вопрос исходит от самого звёздного спортсмена, и Изуку хотел бы иметь более конкретный и захватывающий ответ.             — Я... — Изуку застрял. — ...не знаю. Моя мама хочет–             — ...хочет, чтобы ты остался рядом? — заканчивает за него Кацуки. — Мог бы, блядь, догадаться. Мне следовало спросить, куда ты хочешь поступить в колледж.             Изуку теребит край рубашки, а затем вздыхает. — Я хочу в Токио. В их университетах лучшие программы по спортивной медицине. Было бы здорово работать в спортивной индустрии, помогая спортсменам определять их лучшие формы и техники, основанные на их телах. Я думаю, это хорошо соответствовало бы моим интересам и хобби.             Кацуки промычал: — Ты подал заявления?             Изуку почувствовал вину. — ...Да. В Васэду и Токийский университет.             — Тебя приняли? — спросил Кацуки.             Он почувствовал ещё большую вину. — ...в Васэду, да.             — И дай угадаю, — усмехнулся Кацуки. — У тёти нет ни малейшего понятия. И держу пари, ты думаешь отказаться от этой ебучей возможности, чтобы облегчить ей жизнь. Хотя ненавидишь саму мысль об отказе.             Изуку прикусил губу. — Было бы не так уж плохо. Я мог бы пройти четырёхлетнюю программу медсестёр в местном колледже и–             — И что, — Кацуки садится. — Застрять в нашей дерьмовой недофинансированной клинике, где едва ли найдётся компетентный, блядь, хирург? Меня тошнит от этого разговора. Ты такой пиздец благодушный. Вот почему я, блядь, ненави–             А затем Кацуки замолкает и раздумывает над тем, что собирался сказать. Изуку лежит, глядя на сидящего спортсмена, ожидая следующих слов, которые, как он ожидает, выйдут изо рта блондина. Но через мгновение плечи Кацуки, кажется, расслабляются, и он возвращается в безразличное состояние.             Затем Изуку сам садится и неловко ёрзает на мате. — А ты? Куда ты собираешься поступать в колледж?             Кацуки смахивает лист с мата для приземления. — Кейо, это в 24 минутах от Васэды.             Изуку горько усмехается. — Зачем ты вообще сказал мне это? Ты ведь не захочешь больше видеть моё лицо после окончания этого проекта.             При этом замечании блондин отводит взгляд, будто только что вспомнил. — Скажи мне честно, Деку. Наша сделка. Тебе она нравится?             Рот Изуку открылся. Из всех вопросов этот он определённо не ожидал. Это был самый первый раз, когда Кацуки был так откровенен на эту тему и хотел узнать его мнение. Теперь, когда представилась возможность, Изуку было страшно. Он никогда не ожидал, что ему дадут шанс раскрыть правду. Он не был уверен, стоит ли.             Изуку ещё больше заёрзал, но решил быть честным. — ...Нет.             Кацуки поворачивается к нему, сходит с мата и протягивает руку, чтобы приподнять подбородок Изуку и заглянуть в его яркие зелёные глаза на мгновение. — Как я и сказал. Благодушный.             И он сразу отпускает, разворачивается и делает несколько шагов вперёд, чтобы потянуть конечности. — Кейо предложил мне стипендию для участия в их команде по прыжкам с шестом. И я буду играть в клубе, чтобы пройти квалификацию на Национальные и Олимпийские отборочные через пару лет. Я пробуду в городе какое-то время. Больше пары лет. Когда я больше не смогу прыгать, я вернусь обратно в Исэ.             — Ты хочешь вернуться? — спросил Изуку.             — Конечно, — говорит Кацуки. — Реальный вопрос в том, вернусь ли я и найду ли тебя на том же самом месте, где оставил.             Оставил. Изуку старается не повторять про себя окончание этой фразы. То, что сказал Кацуки, ударило его по лицу сильнее, чем нужно. Он представляет это тогда. Кацуки переезжает обратно в Исэ через пару десятилетий, возможно, женатый, возможно, нет, с множеством историй для рассказа и мест, которые он повидал.             Будет ли Изуку всё ещё ходить по тем же бульварам, по которым они бродили подростками? Тусоваться у тех же магазинов с мороженым, сладости которых немного притупляются на его стареющем языке? Наблюдать за тем, как новое поколение идёт на Весенний бал, вспоминая свой нетрадиционный, и задаваясь вопросом, чем занимается в городе тот парень, который сбил его с ног?             Эта мысль убивала его.             — Я... не хочу больше об этом говорить, — едва слышно прошептал Изуку, глядя печальным взглядом, погружаясь в более мрачную часть своего сознания.             Кацуки сделал вдох и просто сказал: — Мне без разницы.             Ветер снова усилился и толкнул металлические ворота в их раме, посылая громкое эхо по всему стадиону, а Изуку просто тихо слушал его. Кацуки стоял там, глядя на планку, которую, он знал, возьмёт. Изуку повернул голову к небу.             — Скоро стемнеет, — заметил Изуку. — Я слышал, что метеорный поток будет где-то между сегодняшней ночью и следующим четвергом.             Кацуки кивает. — Не сегодня. Я слышал, он будет в следующую среду. А что. Хочешь загадать желание на падающую звезду, или что?             Изуку улыбается. — Может быть.             — Тогда ты не найдёшь какую-нибудь сегодня ночью, — поворачивается к нему Кацуки. — Но я знаю другое место, где можно загадать желание.             Изуку наклонил голову. — Да?             — Ты когда-нибудь был на Утёсе Желаний? — спросил Кацуки, нагибаясь, чтобы вырвать пучок травы.             Изуку знал об этом. Почти все студенты и даже взрослые в Исэ были там в какой-то момент своей жизни. Это было почти городской традицией. Немного за пределами Исэ, в сторону гор, есть скалистый утёс у обочины дороги, который выступает довольно далеко, так что машины могут на него заезжать. Большинство людей паркуются, и традиция заключается в том, чтобы бросить камень с утёса, загадывая желание.             Камень донесёт желание до Горного Бога, который исполнит желание. Это была странная традиция, но большинство людей в ней участвовало.             — Нет, — Изуку покачал головой. — А ты?             Кацуки покачал головой. — Не-а.             — Хочешь поехать? — спросил Изуку, свешивая ноги с мата.             Кацуки небрежно подходит, подбирает свои ключи с мата и пожимает плечами. — Конечно.             Дорога до Утёса Желаний была не такой уж ужасной. Всё же пришлось немного проехать, так как нужно было подняться по горной дороге недалеко от Исэ и преодолеть крутой подъём, ведущий к скалистому утёсу. Солнце село позади них, и Изуку наслаждался ветром, развевающим его волосы, пока они мчались вверх по склону горы. Изуку мог сказать, что Кацуки нравился этот подъём, учитывая, что парень любил ходить в походы.             Утёс был очевиден, когда они прибыли, так как он выступал из склона горы, и на нём были следы шин от других машин, которые были здесь раньше.             Когда Кацуки съехал на обочину, чтобы заехать на скалу, небо уже почти стемнело. Ещё пара минут — и наступит полная ночь. Изуку уже мог видеть звёзды и луну. Земля была усыпана камнями и галькой, идеально подходящими для того, чтобы бросать их с утёса.             Зеленоволосый вышел из машины, когда они припарковались, и медленно направился к краю утёса. Однако он не подходил слишком близко, чтобы случайно не случилось чего-то и он не упал. Широкий утёс, выступающий вперёд, открывал вид на весь Исэ, некоторые окрестные земли и прекрасный вид на океан за их маленьким городком. Это было абсолютно красиво, и Изуку повернулся, чтобы посмотреть на Кацуки с улыбающимися глазами.             — Каччан, посмотри на вид, — взволнованно указал Изуку.             Кацуки, казалось, усмехнулся этому и взъерошил волосы более низкого парня. — Неплохо.             Затем Изуку начал щуриться, указывая на разные места. — Вон мой дом. А вон твой дом. Вон озеро Инид. А там свалка.             — Нет никакого, блядь, способа, чтобы ты отсюда мог разглядеть наши точные дома, — нахмурился Кацуки.             — О, не могу, — смеётся Изуку, — я просто показываю приблизительную область.             И некоторое время они оба стоят там и указывают на разные места. Или, по крайней мере, на те места, где они, как им казалось, находились. Изуку кажется безумным, насколько больше мест он теперь знает благодаря Кацуки.             Наконец, Изуку нагибается, чтобы подобрать один камешек среднего размера, и держит его в ладонях. Он смотрит на вид и думает. Он знал, что не нужно говорить это вслух из-за стереотипа. Он чувствовал, как глаза Кацуки наблюдают за ним сбоку.             Он знал, чего хочет пожелать. Закрыв глаза и подумав об этом, Изуку отступает назад и бросает камень с утёса. Всё время, пока камень падал вниз, Изуку слышал стук, когда камень продолжал ударяться о другие камни, пока земля не заглушила звук в лесу внизу.             — Я загадал глупое желание, — Изуку держится за щёки от смущения.             Кацуки приподнимает бровь. — Какое.             — Я не могу сказать, — хмурится Изуку, затем замечает, что Кацуки не делает никаких движений. — Ты не собираешься загадывать желание?             Блондин в ответ качает головой. — У меня нет желаний.             Изуку странно смотрит на него. — Совсем? Как у человека может не быть желаний? Ты мог бы пожелать выиграть Национальные, знаешь ли.             — Если я выиграю Национальные, то ни за что на свете не разделю заслуги с каким-то Утёсом Желаний, — закатывает глаза Кацуки. — Это буду только я. И только я.             — Очень по-каччановски, — замечает Изуку. — Как хочешь. У тебя нет других желаний?             Кацуки вздохнул, голос лишённый эмоций, и пожал плечами. — Нет.             Изуку почувствовал, что в этом ответе было что-то не так, но всё равно оставил его. — Ладно.             Сидя у края утёса, с лунным светом, так прекрасно освещающим город и скалу под ними, Изуку был достаточно счастлив сейчас. Это был прекрасный день, который он сохранит в своих воспоминаниях.             Это был ничем не примечательный четверг, когда в Исэ наконец решил пойти дождь. Он начался, пока Изуку был на занятии. Голос учителя монотонно бубнил о чём-то, что Изуку уже до смерти выучил прошлой ночью, пока Кацуки сидел рядом и всё время его отвлекал.             Он грёзил наяву о какой-то вымышленной ситуации с двумя его любимыми персонажами комиксов, которые, по его мнению, были бы хорошей парой, размышляя, какой бы хэдканон он мог придумать, когда услышал это первым.             Барабанная дробь капель по подоконнику его класса. Лёгкие удары по стеклу, которые скользили вниз забавными линиями, и глаза Изуку расширяются, когда он смотрит на их траекторию.             Это был первый дождь в сезоне, и казалось, будто он ждал его некоторое время. Облака наконец стали тёмными и мощными. Вскоре он ожидает услышать гром и яркие вспышки молний. Но пока дождь был спокойным, и он мог видеть, как чёрные асфальтовые дороги начинают впитывать долгожданную дождевую воду.             В Исэ было достаточно влажно, и близость океана придавала всем растениям тропический вид, но дожди шли только сейчас. Он сидел в своём классе, но задавался вопросом, каково это — ощущать плачущее небо на кончиках пальцев. Он всегда считал дождь признаком перемен, по крайней мере в Исэ.             По мере того как его день продолжался, интенсивность дождя возрастала. Мягкое постукивание превратилось в быстрый ливень, который был слышен даже из комнат без окон. Ливнёвые стоки усердно работали, чтобы впитать всю воду и не дать улицам затопиться.             И когда школьный день закончился, Изуку стоит под навесом школы, раздумывая, что ему делать. Мать сказала ему утром взять с собой зонт, и Изуку ответил ей, что у него уже есть один в рюкзаке, только чтобы понять, что его там нет. Он мог бы написать ей и попросить забрать его. Да, наверное, так он и сделает.             Его ноги уже немного промокли от того, что ветром надуло немного воды. Он смотрит на залитую дождём дымку и на беговую дорожку вдалеке.             Сегодня была индивидуальная тренировка, и, по логике, Кацуки не должно было там быть. Но он был там, сжимая шест в руке, и мокрая одежда плотно прилипла к его телу. Волосы Кацуки нелепо свисали, и ему приходилось останавливаться, чтобы стереть воду с бровей, чтобы она не попадала в глаза во время прыжка. Изуку был потрясён такой самоотдачей, хотя казалось, что заниматься прыжками с шестом в дождь не очень практично, когда беговая дорожка скользкая, шест скользкий, а яма для приземления собирает воду. Но, очевидно, Кацуки было всё равно.             Потому что Изуку наблюдает издалека под навесом, как Кацуки снова повторяет свои забеги несколько раз. Изуку почти ничего не слышно из-за шума дождя и редких раскатов грома. Его книги прижаты к груди, он временно снимает рюкзак, чтобы положить их туда, и прислоняет его к бетонному полу, пока роется в кармане в поисках телефона, чтобы написать матери. Он набирает сообщение и уже собирается нажать "отправить", когда слышит, как падает шест.             Он поднимает голову и смотрит в сторону беговой дорожки, чтобы увидеть, что Кацуки оставил свой шест на земле и теперь смотрит на Изуку издалека, проводя рукой по мокрым волосам. Изуку встречается с ним взглядом и застенчиво машет. Кацуки не машет в ответ, но вместо этого блондин начинает лёгкой трусцой бежать к воротам и покидает поле. Как только он оказывается примерно в 30 метрах, он замедляется до шага, и его шаги по асфальту поднимают брызги в лужах. Изуку всё ещё стоит сухим и наблюдает, как он идёт к нему.             Когда Кацуки был всего в метре от него, Изуку любовался тем, как дождь сверкает на его коже, и слегка запыхавшимся видом спортсмена. Кацуки просто стоял мгновение, глядя на более низкого парня, и казалось, что он хотел что-то сделать. Он ничего не говорил, поэтому Изуку тоже молчал. Между ними была лишь тишина, заглушаемая громким дождём.             Наконец, блондин протягивает руку, с которой стекает вода по предплечью, и Изуку смотрит на неё. Она была протянута к нему, похоже на то, что делал Кацуки, когда просил Изуку танцевать. Однако это был не танец.             Но рука Кацуки была протянута, ожидая его руки, мокрая под проливным дождём, с каплями воды, стекающими с кончиков пальцев. Глаза Кацуки были свирепыми, как обычно, и Изуку не видел в них ни малейшего колебания.             Изуку не знает, как долго он стоит там, в тёплых пределах навеса, в основном сухой. Полностью довольный комфортом, который обеспечивала ему защита над головой. Он смотрит на бурю, которая обязательно начнётся в тот момент, когда он выйдет и возьмёт руку Кацуки. Ветер, дождь, неопределённость, молнии, опасности, а затем самый бурный фактор из всех: сам Кацуки.             И всё же Изуку нерешительно протягивает руку. Сначала её касаются первые несколько капель дождя, которые мгновенно пропитывают рукав его рубашки, и они оказываются теплее, чем ожидал Изуку. Как приятно: первый дождь в сезоне был тёплым.             Когда рука Изуку встречается с рукой Кацуки, блондин сжимает их в захвате и тянет Изуку вперёд, вынуждая зеленоволосого выйти из-под навеса, так что за считанные секунды он становится полностью мокрым.             Тёплый дождь мгновенно прижал его волосы ко лбу, и Изуку посмотрел на Кацуки сквозь мокрые пряди. Его рубашка прилипала к телу, а хватка на его руке всё ещё была крепкой.             — Каччан? — тихо спросил Изуку, едва слышно из-за шума дождя. Небо было глубокого синевато-зелёного цвета, хотя было всего 4 часа дня, и облака полностью закрыли небо.             Парень, о котором идёт речь, встретил зелёные глаза Изуку своими рубиновыми. — Деку.             Изуку другой рукой смахнул воду с век. — Что мы делаем под дождём? Ты же знаешь, что гроза, да?             Кацуки отпускает его руку, отступает назад, запрокидывает голову к небу и, раскинув руки в стороны, ухмыляется. — Я в курсе.             Изуку рассмеялся, оттягивая прилипшую рубашку. — Если меня ударит молния, я надеюсь, что хотя бы обрету суперспособности.             Кацуки усмехается на это, затем смотрит в сторону, прежде чем снова повернуться к Изуку. — Ты когда-нибудь плавал под дождём?             Изуку быстро ответил: — Нет.             Кацуки ухмыляется на этот ответ. — Ни слова больше, задрот.             Кацуки начинает бежать трусцой в сторону пляжа, и Изуку приходится кричать ему вслед, чтобы подождал.             Он останавливается, чтобы достать телефон и быстро написать матери: "Я приду домой немного позже. Где-то около 10". И бежит за Кацуки.             Пляж находится примерно в 20 минутах ходьбы от старшей школы Исэ, так что если бежать трусцой, то это будет совсем не сложно. Но всё же бежать по улицам и тротуарам Исэ под проливным дождём было трудно, учитывая, что их ноги могли скользить. И всё же Изуку весело проводит время, смеясь, пока быстро следует за Кацуки по улицам района, обгоняет угловой магазин и вниз по тенистой тропинке, пока они не достигают мокрого песка.             Поскольку дождь шёл весь день, песок был толстым и плотным, а не обычным белым, как детская присыпка. Вдалеке они едва могли разглядеть что-то дальше, потому что быстрые ветры и плотные завесы дождя и облаков скрывали всё, что они могли бы увидеть. И всё же в этом была вся прелесть. Изуку и Кацуки были единственными двумя дураками, достаточно глупыми, чтобы добровольно выйти на пляж в такую погоду. Насколько знал Изуку, Кацуки даже не закончил тренировку.             Поскольку их одежда была насквозь мокрой, не было необходимости раздеваться, и поэтому оба парня побежали к океану и немедленно прыгнули в него, полностью одетые и готовые немного повеселиться. Океанская вода была холодной по сравнению с теплом дождя. Вид дождя, падающего на поверхность океана крошечными точечными узорами, взволновал его, и, когда Кацуки плыл рядом с ним, Изуку чувствовал себя невероятно счастливым и беззаботным. Все остальные воспоминания в мире могут катиться к чёрту.             Они играли в глупые водные игры и просто уплывали далеко, чтобы покачиваться на воде и разговаривать. Однако разговаривать было труднее, когда волны были более бурными, чем обычно, и солёная вода постоянно попадала им в нос и рот. Изуку улыбался бы ещё шире, если бы мог.             — Значит, из-за дождя Гасси не устраивает вечеринку? — спрашивает Изуку, отгребая воду подальше.             Он не собирался на неё. Он просто знал, что Гасси, один из их общих одноклассников, каждый год устраивает большую вечеринку, на которую Кацуки всегда ходил, и в этом году она была назначена на сегодня. Но из-за дождя Изуку был уверен, что не так много людей придут, учитывая погоду. Не у всех хватает смелости выходить под дождь, как сейчас.             — Откуда мне знать, — закатывает глаза Кацуки. — Я всё равно не собирался.             Изуку бросает на него странный взгляд. — Не собирался? Почему? Что-то случилось?             — Ничего не случилось, — пожимает плечами Кацуки. — Просто не хочется идти в этом году.             Изуку принимает это к сведению. В последнее время в школе ходили разные слухи о Бакуго Кацуки, и Изуку, будучи тем, кто он есть, не мог не прислушиваться и не замечать. Обрывки разговоров по всей школе гласили, что звёздный спортсмен просто не очень активен на вечеринках или где-либо ещё в последнее время. На самом деле, он не посещал светские мероприятия со времён бала, и даже тогда блондин ушёл на половине, чтобы отправиться неизвестно куда.             И дело не в том, что он внезапно превратился в социальную раковину, потому что в школе он всё ещё был в целом тем же человеком. За исключением того, что он стал немного... более отстранённым. Сам того не осознавая, Бакуго Кацуки подхватил странный сленг или выражения и иногда начинал говорить что-то невпопад, только чтобы остановиться на полуслове. Он всё ещё ругался как сапожник, но злые замечания стали немного мягче. Если уж на то пошло, это заставляло людей больше зацикливаться на нём: делало его более доступным.             И всё же именно тогда Изуку осознал, что Кацуки ни с кем не спал уже, казалось бы, довольно давно.             Если бы он спал, Изуку бы знал, потому что это дерьмо распространяется повсюду и быстро. Если бы он спал, Изуку задался бы вопросом, когда в его расписании он находит время, между тем, как проводит большую часть дней с Изуку и интенсивно тренируется в прыжках с шестом даже вне тренировочных часов.             Это осознание заставило сердце Изуку биться чаще, чем нужно. Ложная надежда просочилась сквозь его кожу, и он поспешил выгнать её, потому что она не нужна ему для его психического равновесия. Безнадёжно сохнуть по этому парню было достаточно. Но если бы Изуку добавил элемент "а что, если", это могло бы разрушить его. В конце концов, то, что Кацуки ни с кем не спал какое-то время, не означало ничего, кроме того факта, что блондин был очень занят. Тем не менее, ему было любопытно.             И это любопытство сохранялось некоторое время. Они ещё немного поплавали на пляже, постоянно вытирая с лиц и солёную воду океана, и пресную воду дождя. Волны становились бурными из-за ветра, из-за чего они поднимались со всех сторон, по сути, подбрасывая Изуку и Кацуки, как куклы, в воде.             В конце концов, оставаться в воде стало опаснее, поэтому они вылезли из воды, когда небо начало темнеть ещё больше. Должно быть, около шести часов вечера, и если Изуку прав, это означало, что солнце начнёт садиться за огромную массу облаков, которые его закрывали.             Веселье было далеко не закончено. Парни бежали по песку, поднимая его на ноги большими плотными комками. Кацуки схватил свою портативную колонку с берега, и они побежали к небольшому навесу у края закрытого пляжного бара, где было сухо. Изуку стучал зубами, перейдя из погружённого в воду состояния к ветреному воздуху на поверхности, и он обхватил себя руками, чтобы согреться. Кацуки бежал на месте, чтобы сделать то же самое, но включил песню. «Against All Odds» Фила Коллинза.             Как только он включил более медленную, более сентиментальную песню, Кацуки сунул телефон в мокрые карманы и повернулся к Изуку. Они посмотрели друг на друга мгновение, прежде чем Изуку усмехнулся ему с лёгким смехом над тем, насколько глупыми они были в обычном состоянии, когда были вместе. Кацуки в итоге тоже немного рассмеялся и протянул руку, чтобы взъерошить мокрые волосы Изуку.             А затем они побежали обратно под дождь, так как там было теплее, чем стоять в сухости, позволяя ветру бить по их одежде. Гром наверху постоянно гремел. Тёмный синевато-зелёный оттенок становился всё глубже, по мере того как небо теряло свой свет. И парни оказались у пустого белого склада на обочине дороги, с парковкой, на которой было слишком много выбоин. Когда городские уличные фонари включились, Изуку и Кацуки прыгали в выбоины и обрызгивали водой друг в друга.             У Изуку были сильные ноги, поэтому его брызги легко намочили спортсмена, который иногда толкал его в большую выбоину, окуная всё его тело в тёплую, гравийную воду, которая, вероятно, была очень грязной. Именно в такие глупые, казалось бы, бессмысленные моменты Изуку находит больше всего радости. Если бы кто-то спросил, сказал бы, что он провёл вечер, прыгая и брызгаясь в выбоинах возле пустого склада, было не самым интересным описанием, но он чувствовал, что это и есть настоящая жизнь. И, глядя на улыбку на лице Кацуки, которую он не может скрыть, блондин, должно быть, думает так же.             Когда дождь начинает медленно проходить над ними, и осадки уже не такие сильные, двое идут по пустынным дорогам Исэ, их кроссовки хлюпают от воды внутри ткани, обратно к школьной парковке. Это была медленная прогулка, и теперь, когда дождь начинал стихать, они могли лучше слышать разговоры друг друга.             Щёки Изуку уже в пятидесятый раз болели от улыбки, но что он мог поделать, кроме как принять это. Он был счастлив. В этот момент было темно, только белые уличные фонари освещали асфальтовую дорогу, скользкую от воды. Иногда проезжала машина, и Кацуки мог притянуть его за талию ближе к дороге, чтобы его не сбило, и это нежное прикосновение заставляло щёки Изуку краснеть.             Когда они вернулись на парковку, дождь полностью прекратился, но облаков всё ещё было много, что говорило о том, что дождь скоро начнётся снова. Возможно, через пару часов: может быть, через 2. Но сейчас было тихо, если не считать капель остаточной воды, стекающей с крыш школьного здания. Кацуки даже выключил музыку.             Парни лежали на асфальте, бок о бок, впитывая тепло, исходящее от земли после долгого дня дождя. Оно согревало их спины, и от такого тепла они могли заболеть. Но Изуку выбирает этот вариант, вместо того чтобы терять то немногое время, которое, как ему казалось, у него осталось с Кацуки. Даже несмотря на то, что ему предстояло ещё немного пройти.             Тьма окутала парковку, если не считать одного уличного фонаря, который отбрасывал слабое белое свечение на их тела, лежащие на земле. Сверчки вышли сегодня ночью, как обычно, и их пение было настолько синхронным, что Изуку задаётся вопросом, была ли в этом какая-то система.             Тем временем разговор между Кацуки и Изуку стал мягче, немного глубже, с большими паузами между ними, пока они впитывают момент, который, казалось, должен быть только в кино. Тем не менее, любопытные мысли, которые у него были раньше о Кацуки, сохранялись, и Изуку задаётся вопросом, сейчас ли подходящее время, чтобы спросить. Он пытается сделать это максимально непринуждённо.             — Каччан, — Изуку прикусил нижнюю губу, глядя на движущиеся облака. Он думает о том, как спросить, не спрашивая напрямую.             Кацуки промычал: — Деку.             Изуку поиграл с камнями под руками и принуждённо рассмеялся. — Люди гадают, где ты был. Они нигде тебя не видели.             Кацуки фыркает. — Подумай сам, дерьмовый задрот. Если я не на тренировке, то где я?             Изуку чувствует крошечную гордость, говоря это, но тихо признаёт: — Со мной.             — Именно. Скажи этим ублюдкам, которые интересуются, что ты держишь меня в заложниках и заставляешь тусоваться с тобой, — говорит ему Кацуки.             И Изуку тыкает его сбоку. — Ты сам инициируешь встречи так же часто, как и я!             — Да ну? — притворно шутит Кацуки. — Ты выдумываешь, Деку.             Изуку закатил глаза и усмехнулся. — Зачем я только с тобой тусуюсь.             Кацуки немного усмехается, и снова наступает мирная тишина, пока они чувствуют, как тепло от земли поднимается к ним. И любопытство всё ещё остаётся на кончике языка Изуку.             И поэтому он просто говорит: — Ты тоже ни с кем не был уже некоторое время.             При этом Кацуки сбоку приподнимает бровь и слегка поворачивает голову к Изуку, который замечает это, но отказывается смотреть в ответ.             — Ты что, следишь за мной или типо того? — спросил его Кацуки.             Изуку покачал головой. — Нет. Как я уже говорил тебе, слухи распространяются. Я знаю практически всех, с кем ты... это делал, — было больно это говорить.             Кацуки обдумывает это, и его голос звучит приглушённо, когда он бормочет: — Всех, значит.             — Да, — Изуку чувствует, что задыхается, когда говорит это, и теперь жалеет, что вообще завёл этот разговор, потому что уколы боли и ревности начинают подниматься в его груди. Он так сильно хочет парня рядом с собой, что больно находиться здесь всего в нескольких сантиметрах, но не иметь его так, как другие имели его раньше.             Кацуки ёрзает на месте, но пожимает плечами. — Я не знаю.             — Ты... — Изуку подбирает правильное слово. — Расстроен? — он больше играет с камнями.             Кацуки усмехается. — Да, безумно. Я, блядь, расстроен как чёрт, но ничего не делал.             — Почему нет, — Изуку слишком быстро сказал.             Этот вопрос заставил Кацуки немного замешкаться, и Изуку ждёт его ответа, гадая, появится ли он вообще. Он притворяется беззаботным, но разум Изуку лихорадочно желал узнать.             Когда спортсмен отвечает, он делает это странным тоном: — Есть места, где я предпочёл бы быть.             Сердце Изуку затрепетало от этого заявления. Потому что, хотя это могло быть буквально, Изуку хотел верить больше всего на свете, что Кацуки имел в виду, что предпочитает проводить время с ним. Играть под дождём, плавать в океане во время грозы, плескаться в выбоинах. Ему хотелось думать, что такие вещи значат для Кацуки больше, чем какие-то связи на одну ночь. И заявление Кацуки только что более или менее подтвердило это. Изуку почувствовал прилив дофамина и так сильно захотел обнять другого. Но он знал, что другой просто не тот тип человека.             И поэтому Изуку просто непринуждённо отшучивается: — Например, на складе, толкая меня в выбоины.             Кацуки усмехается краем рта. — Именно, задрот. Например, толкать задротов с жуткими глазами в выбоины.             Изуку хмурится. — Почему ты всегда так говоришь?             Кацуки закатывает глаза. — Потому что это правда.             — Оу... — Изуку не мог не почувствовать себя немного неуверенным. Всю свою жизнь он испытывал смешанные чувства по поводу своих глаз. Они были такими круглыми, такими большими и женственными. Но самое главное — невероятно выразительными. Что бы он ни пытался скрыть, его истинные эмоции проявляются в них. Любой может сказать, когда он счастлив, когда грустит, просто взглянув на них. И сомнительные, и добрые люди говорили ему, что они великолепны и похожи на оленьи. Кацуки был единственным, кто думал иначе. И он знал, что мнение одного человека не должно иметь значения, но это был Кацуки.             Кацуки садится, и Изуку следует его примеру, подтягивая колени к груди.             — Уже почти 9. Нам нужно возвращаться, пока твоя мать не начала ругаться, — бормочет Кацуки.             — Ещё несколько минут, — говорит Изуку, предпочитая смотреть на землю рядом с собой. — Моя одежда почти высохла.             — Ладно, — говорит Кацуки, а затем добавляет: — Задрот, когда начинаются твои матчи по бадминтону?             Изуку играет с гравием. — Эм, первая неделя летних каникул, я почти уверен», — а затем Изуку смеётся с горечью в голосе. — Зачем? Ты планируешь прийти посмотреть на меня? После того, как проект закончится? Не спрашивай о том, что тебя на самом деле не волнует, Каччан.             Изуку не мог не казаться немного раздражённым. Он живёт идеальной жизнью прямо сейчас, не считая всего, что происходит с его мамой. Он счастливее, чем когда-либо, и в то же время более раздираем противоречиями, чем когда-либо. Потому что он знает, что счастье с Кацуки движется по нисходящей траектории, обречённое закончиться кучей разбитых сердец. Он словно плывёт на плавно идущей карете к своей гибели.             — Эй, — голос Кацуки звучит более серьёзно. — Что, блядь, с тобой?             Брови Изуку нахмурились, и он прикусил щёку изнутри. Он сделал глубокий вдох и попытался отпустить разочарованные, расстроенные чувства, преследующие его. Он не должен был злиться или расстраиваться. Это никогда не было продуктивным, поэтому он попытался отпустить это. — Ничего, Каччан.             — Нет, посмотри, блядь, на меня, задрот, — говорит ему Кацуки сбоку.             Изуку качает головой, не желая этого, и его пальцы впиваются в асфальт, просто чтобы чем-то занять руки. Он шепчет: — Я не хочу.             — И какого чёрта нет, — голос Кацуки становится нетерпеливым. — Посмотри на меня, чёрт возьми.             Губы Изуку начинают дрожать, но он держится. Это не большая проблема. И у него был отличный вечер. Нет необходимости портить его сейчас. Изуку просто снова качает головой. — Нет.             Кацуки тянется к его лицу, и Изуку видит приближающуюся руку. Но зеленоволосый, чувствуя, как давление внутри него нарастает без его разрешения, отталкивает её. — Не трогай меня!             Глаза Кацуки расширились, и Изуку видит это краем глаза. Рука отдёргивается, и голос Изуку начинает дрожать, когда он говорит: — Ты... — у него перехватывает дыхание, пока он пытается сохранить ровный тон. — Я не хочу на тебя смотреть... Тебе не нравятся мои... — он снова смотрит на землю с болезненным выражением, которое отчаянно хочет скрыть. —...мои глаза.             Кацуки молчит мгновение, и Изуку гадает, что творится в голове парня. Сверчки, кажется, стрекочут громче, пока их неловкое молчание продолжается, и Изуку ждёт какого-либо ответа, но в конечном итоге его устроит, если разговор на этом закончится.             Наконец, Кацуки встаёт и говорит раздражённым тоном: — Ради всего святого, ты не будешь на меня смотреть, потому что я не... — он проводит раздражённой рукой по волосам. — Блядь. Ты издеваешься надо мной, Деку?             Брови Изуку остаются нахмуренными. — Ты говоришь это всё вре–             Затем Кацуки встаёт перед ним на колени и обеими руками сжимает лицо Изуку, поворачивая его к себе, практически заставляя более низкого смотреть на него. Глаза Изуку расширяются, когда они снова встречаются с великолепными тёмно-красными глазами Кацуки, и он ненавидит, как они заставляют его сердце биться чаще.             — Да кого ебёт, задрот, — рычит Кацуки. — Смотри на меня, когда говоришь со мной.             Изуку пытается оттолкнуть руки Кацуки, но безуспешно, и раздражённо говорит: — Сначала ты не хочешь, чтобы я смотрел на тебя своими жуткими глазами. Теперь ты говоришь мне смотреть на тебя. Каччан, ты сам не свой и не знаешь, чего хочешь.             — Да? А ты точно знаешь, чего хочешь, и ничего с этим не делаешь, позволяя таким, как я, вытирать об тебя ноги, ты, ёбаный кусок дерьма, — прямо говорит ему Кацуки.             Изуку захотелось заплакать, и его пальцы вцепились в руки Кацуки. — Что это вообще значит.             — Как долго ты ещё позволишь людям указывать тебе, что делать, и говорить, что думать о себе и своей жизни, а? — напирает Кацуки. — Сколько дерьма ты собираешься терпеть от меня? От твоей матери? От всех остальных? Подонок.             А затем Кацуки отпускает его, вставая. Изуку касается своих щёк, затем сердито смотрит на Кацуки, хотя пытается скрыть это в голосе, и встаёт на ноги.             — Это не твоё де... — начинает Изуку, не имея на самом деле хорошего ответа.             — Ради всего святого, — Кацуки вскидывает руки в воздух. — Ты даже, блядь, не смотрел на меня из-за того, что у меня было своё сраное мнение о твоих глазах.             Изуку хотел контролировать себя. Он не хотел злиться или расстраиваться. Но это было трудно, когда Кацуки, зачинщик всего этого, стоял прямо здесь.             Прежде чем он успел сдержаться, Изуку говорит Кацуки: — Не у всех не все дома в эмоциональном плане, Каччан.             А затем — тишина. Боже, какая тишина. Глаза Кацуки на долю секунды расширились, прежде чем вернуться к нейтральному выражению. Изуку сразу же почувствовал вину. Он знал, откуда взялось это утверждение. Кайто сказал это пару дней назад, и эта фраза врезалась в сознание Изуку до сих пор. Изуку знал, что зашёл слишком далеко. Это было правдой, но Изуку также хотел, чтобы Кацуки знал, что он всё ещё рядом с ним. Что он готов быть терпеливым с тем временем, которое у них осталось. Но когда Изуку выпалил это, это прозвучало просто агрессивно.             Наконец, блондин шагнул вперёд, медленно хлопая в ладоши. Изуку отступил назад, пока более высокий парень продолжал громко хлопать.             Кацуки издал насмешливый смех. — Вот, блядь, и оно. Вот оно. Отличная, блядь, работа, Деку. Ты сказал это.             — Мне так жаль, — Изуку поспешил извиниться, и в его глазах была вина. — Я не имел это в ви–             Кацуки перебил его с безумной усмешкой. — О, ты имел это в виду, и правильно. Но я очень хочу услышать больше, Деку. Расскажи мне ещё о том, какой у меня в голове эмоциональный бардак.             Изуку покачал головой, отступая назад. — Каччан, прости. Я не должен был этого говорить. Это было грубо и не–             Кацуки снова перебил его: — Господи, блядь, Иисусе, — и снова вскинул руки. — С тобой всегда один шаг вперёд и два назад, так ведь, ты, придурок.             Изуку был сбит с толку. — Что? — он не понимал. — Что ты имеешь в виду.             — Ты наконец набрался смелости, чтобы сказать мне, что ты на самом деле обо мне думаешь, — Кацуки встречается с ним пылающим взглядом. — А теперь возвращаешься в свой дерьмовый режим "извиниться за всё". Как от тебя и ожидалось.             — Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сделал! — Изуку снова почувствовал нарастающее разочарование.                          — Я сказал тебе, что хочу, чтобы ты сделал, Деку, — Кацуки смеётся над ним, хотя ничего смешного нет. — Скажи мне больше.             — Нет, — Изуку качает головой, не понимая, почему Кацуки хочет этого. — Я... я не хочу. Я не могу.             Кацуки принимает это к сведению, затем кивает, глядя в сторону, будто размышляя о чём-то, прежде чем снова повернуться к Изуку. — Вот почему я, блядь, ненавижу тебя, знаешь ли.             Глаза Изуку расширились. Наступает небольшая тишина, пока он переваривает слова Кацуки, которые кажутся случайными. Эта тема раньше только обходилась стороной, никогда не затрагивалась. И теперь, когда она возникла, Изуку не может соединить точки. Он стоит на тёплом чёрном асфальте, тускло освещённый светом фонарей парковки, глядя на парня напротив.             — Ты ненавидишь меня, потому что я не скажу тебе, почему ты... — эмоционально травмирован? Изуку не мог заставить себя закончить предложение.             — Нет, — закатывает глаза Кацуки. — Как тебе удаётся упускать суть каждый, блядь, раз, Деку. Блядь, ты такой бестолковый, это меня бесит.             — Потому что ты никогда ничего не говоришь прямо, Каччан! — Изуку делает шаг вперёд, чувствуя, как накапливается злость, которую он ненавидит. — Ты выдаёшь загадочные фразы и говоришь что угодно, кроме того, что имеешь в виду. Как я должен понять, что ты пытаешься мне сказать, если ты делаешь всё, кроме как говоришь?             — Ты, сука, не тупой. Ты должен сам догадаться, — огрызается на него Кацуки.             Изуку смотрит на него так, будто тот безумен, затем смеётся. — Ты действительно нелеп. Догадаться самому? Ты ведёшь себя так, будто тебя так легко читать. Догадаться самому? Ты ожидал, что я сделаю это, когда мне было, блядь, пять лет, и я потерял первого друга, которого когда-либо заводил, а ты приставать ко мне? — Изуку практически кричит, не думая дважды. — Догадаться самому, почему ты так сильно меня ненавидишь?             Кацуки сухо смеётся. — Мне было интересно, когда же ты, блядь, заговоришь об этом. Или ты собирался игнорировать тот факт, что я превратил твою жизнь в ад на годы. Потому что, честно говоря, я бы не удивился.             Влажность в воздухе была невыносимой. Изуку смотрит в сторону. — Я не думал, что ты захочешь говорить об этом.             — Что. Так ты собирался позволить мне прожить остаток моей беззаботной жизни, не столкнувшись с последствиями всего, что я сделал? — Кацуки бросает на него насмешливый, но злой взгляд.             — Ну, если ты не заметил, — Изуку бросает на него сердитый взгляд. — Ты не очень хорошо справляешься с вещами.             — Ты, очевидно, так мало, блядь, обо мне думаешь, — Кацуки шагает вперёд, вставая напротив Изуку.             — Каччан, ты ненавидишь, когда я говорю тебе что-то приятное. Когда кто-либо говорит тебе что-то ласковое, — спорит с ним Изуку. — Когда мы были в закусочной, и Хана говорила, какой ты полезный, ты выглядел неловко. Когда я пытаюсь спросить тебя о твоих чувствах на любую тему, ты выглядишь неловко, — голос Изуку повышается с каждым предложением. — Когда ты расстроен или нервничаешь на тренировке, ты убеждаешься, что скрываешь это, и никому не даёшь узнать. Почему? Потому что твои эмоции заставляют тебя чувствовать себя неловко.             — Заткнись, — говорит ему Кацуки.             — Видишь? — зло смеётся Изуку. — Ты делаешь это и сейчас. И когда ты удивлён, или когда что-то тебя расстраивает, или ты очень счастлив, ты позволяешь этому показаться на лице всего на секунду, ровно настолько, чтобы я это заметил, прежде чем скрыть. Чтобы выглядело так, будто ты ничего не чувствуешь. Почему? Потому что твои эмоции заставляют тебя, сука, чувствовать себя неловко. Ты даже не можешь обнять собственного деда при мне, потому что тебе неловко, — Изуку делает шаг вперёд, в его глазах мольба.             И глаза Изуку становятся влажными, когда он смотрит на свои руки, пытаясь не дать голосу дрогнуть. — И... и я не знаю, почему. По-потому что мне нравится это видеть, К-Каччан, — он вытирает слёзы, готовые пролиться из глаз. — Мне нравится видеть тебя счастливым. Или удивлённым. Или восхищённым. И мне нравится быть рядом, когда ты нервничаешь, или напуган, или–             — Мне, блядь, не нужно, чтобы ты что-то для меня делал, — Кацуки отворачивается.             И Изуку шагает вперёд, чтобы схватить Кацуки за руку, но тот отдёргивает её. — Но ты хочешь этого. Качча–             — Я ничего от тебя не хочу, — зло смотрит на него Кацуки.             У Изуку снова наворачиваются слёзы, к его великому сожалению. — Я знаю, как тебе трудно, Каччан. Я знаю, какое давление ты испытываешь, и что у людей есть ожидания от тебя. Я знаю, что все хотят, чтобы ты был определённым образом, но я обещаю, что никогда не буду хотеть от тебя ничего, кроме твоей дружбы. Мне не нужно, чтобы ты был суперспортсменом Бакуго Кацуки. Мне не нужно, чтобы ты бил рекорды или выигрывал Национальные. Мне просто нужно, чтобы ты–             — Ты, блядь, так говоришь, но когда я этого не делаю, ты реагируешь так же, как и все остальные, — Кацуки шагает вперёд и тычет пальцем в грудь Изуку. Напряжение было высоким. — Чем больше людей, которым на меня не похуй, тем больше у них возможностей разочароваться. И нет ничего, что я ненавижу больше, чем видеть этот взгляд в глазах людей. Я уже говорил это однажды и скажу снова. Мне не нужно, чтобы ты, блядь, что-то для меня делал. Я в порядке сам по се–             Изуку уже плакал, почти отчаянно умоляя Кацуки выслушать его, и его руки были на рукаве рубашки Кацуки, которую блондин сбросил. — Люди, которым ты небезразличен, никогда не будут разочарованы в тебе, Каччан. Мы будем поддерживать тебя, что бы ни случилось. Это нормально — чувство–             — Боже, да завали ебало, — зло говорит ему Кацуки. — Я, блядь, буллил тебя, а теперь ты пытаешься дать мне жизненный совет?             Изуку поджал губы и выдержал злой взгляд Кацуки. Он не должен этого говорить. Определённо не должен. Но всё равно делает это.             Начиная с надломленного, но нормального тона, Изуку медленно повышает голос по мере того, как говорит: — Знаешь, что я думаю, Каччан? Я думаю, ты неуверен в себе. И я думаю, что ты чувствуешь вину, но ты даже не знаешь, как извиниться. Почему ещё ты постоянно поднимаешь эту тему?             Кацуки посмотрел на него злыми глазами.             Но Изуку продолжил: — Каччан, ты отнял у меня много счастливых дней, когда мы были маленькими. Это правда, — Изуку прикусил губу, чтобы остановить слёзы, и сделал паузу, чтобы взять себя в руки. — Но ты подарил мне гораздо больше. Каждый раз, когда я смотрю, как ты прыгаешь, немного позже после занятий каждый день, я чувствую, что воодушевлён. Каждый раз, когда ты куда-то меня ведёшь, я чувствую, что вернул день, потерянный в сидении дома с желанием быть где угодно, только не здесь. Каждый раз, когда ты следишь, чтобы я поел, или чтобы я вовремя лёг спать, или делаешь что-то приятное для меня, даже если у тебя есть оправдания для этого, я чувствую, что обо мне заботятся. Каччан, ты гораздо больше, чем твоё прошлое. Ты неуверен в том, как люди тебя воспринимают, и поэтому ты закрываешься. Потому что ты думаешь, что если убедишь себя, что тебе всё равно, то не будет иметь значения, что они думают.             Кацуки смотрит на него, одновременно злой и удивлённый. И Изуку не отводит взгляда. Он был слегка запыхавшимся, но ему нужно было сказать это Кацуки. Ему нужно было, чтобы другой знал, что, хотя Кацуки и непроницаем, есть некоторые части, которые Изуку может видеть насквозь.             Кацуки наконец ответил, и это было всё так же раздражающе: — Отлично, значит, у тебя развился, блядь, стокгольмский синдро–             Изуку захотелось закричать, поэтому он в раздражении схватился за волосы и оттолкнул Кацуки. — Ты вообще можешь что-нибудь воспринимать серьёзно? Ты знаешь, что я, блядь, имел в виду, и ты не можешь просто отшутиться. Поговори со мной, Каччан! Мне нужно, чтобы ты поговорил со мной, — закричал Изуку.             — Что тут говорить, — выплюнул Кацуки. — Ты, блядь, понял. Сектор приз. Хочешь блядский приз или что? У меня ебаные проблемы. Я не умею принимать счастье. Я не умею, блядь, проигрывать, и я смертельно боюсь этого. Я не знаю, как быть нормальным, блядь, человеческим существом. Что ещё тут вообще можно сказать? — Кацуки даже не ограничивает себя в ругательствах.             — Что ты будешь стараться. Что ты знаешь, что это нездорово — быть таким, — умолял Изуку. — Что ты позволишь мне по–             — Я прожил 18, блядь, лет, и я бы сказал, что я довольно хорош в этой игре. Мне не нужно... — Кацуки по привычке снова начал защищаться. Изуку хотелось ударить другого, но он сдержался.             Вместо этого он практически закричал, снова толкая Кацуки: — Ты думаешь, что с тобой всё в порядке? Каччан, ты даже не можешь признать, что мы друзья. Мы проводим всё свободное время вместе, ты укладываешь меня в кровать, когда я засыпаю на полу, ты рассказываешь мне всё, что тебя раздражает или интересует, и всё же ты никогда не разговариваешь со мной в школе, ты никогда легко не принимаешь что-то доброе, сказанное мной о тебе, и ты даже ни разу не признал, что мы друзья. Ты трус, Бакуго Кацуки. Ты трус, и ты настолько закрыт, что уже не понимаешь, что для тебя хорошо.             — Ты думаешь, что я эмоционально закрыт? — Кацуки толкнул его в ответ, взбешённый. — Охуеть смешно. Ладно. Я признаю. У меня есть проблемы. Ты понял, Деку. Я не могу отличить настоящую доброту от фальшивого дерьма. Ладно, как скажешь. Но ты думаешь, что это я эмоционально закрыт?             Изуку отступил назад, а Кацуки двинулся вперёд, и между ними почти не осталось места, но Изуку стоял на своём. — Что ты пытаешься сказать?             — У тебя не все дома, как и у меня, Деку, — зловеще усмехается Кацуки, и в его глубоких глазах смешались боль, злость и веселье.             — Каччан, — смеётся Изуку. — У меня нет проблем с тем, чтобы быть счастливым.             — Возможно, нет, — Кацуки качает головой в знак согласия. — Но у тебя точно есть проблемы с тем, чтобы злиться. Грустить. Быть кем-то, кроме идеального, беззаботного ублюдка.             Изуку прищурился. — В этом нет ничего плохого. Злость никогда ничего не решает.             — Ты уверен? — Кацуки говорит так, будто знает что-то, чего не знает Изуку. — Но она и не исправляет ничего, правда? Как думаешь?             — Каччан, я не понимаю, к чему это. Какое это имеет отношение к чему... — Изуку почувствовал, что они слишком близко. И напряжение между ними нагрело воздух после дождя больше, чем он уже был.             — Ты так благодушно относишься к тому, как с тобой плохо обращаются, что меня тошнит, — говорит ему Кацуки.             Изуку был не просто сбит с толку. Ему казалось, что они оба произносят слова, но ни одно из них не складывается в связную речь. Кацуки просто выдавал предложения, которые, казалось, имели полный смысл для блондина, но не имели никакого для него. Их общение было на разных волнах, что затрудняло синхронизацию мыслей. Кацуки никогда не хотел говорить то, что имел в виду, в то время как Изуку не мог уловить намёки.             Видя, насколько непродуктивным и откровенно агрессивным стал разговор, Изуку фыркнул и отвернулся, желая пойти домой. Он пойдёт пешком, если нужно. Его сердце было тяжёлым, и Изуку просто хотел пойти домой и плакать.             — Это ни к чему не приведёт, — говорит ему Изуку. — Пока ты не сможешь сказать мне настоящими словами, а не загадочными фразами, я пойду домой.             Изуку пошёл к навесу, где он оставил свой рюкзак, собираясь забрать его и отправиться домой. Его мысли метались так быстро, что он не мог выделить ни одной линии рассуждений. Всё, что он знал, — это то, что он был сбит с толку тем, как начался этот спор, куда он шёл и как он закончился.             Это был их первый настоящий спор за долгое-долгое время, и это тяжело легло на плечи Изуку, когда он отвернулся от Кацуки, который стоял там, освещённый белым уличным фонарём, его одежда всё ещё была влажной.             Когда Изуку отошёл примерно на три метра, Кацуки заговорил. Снова с очередным загадочным заявлением.             — Ты помнишь тот день, когда сломал мою фигурку Старателя? — спрашивает Кацуки, его голос тихий среди природных звуков Исэ.             Изуку замедлился, остановился и развернулся к нему, сбитый с толку, но глядя на Кацуки. Он думает об этом, перебирает воспоминания, прежде чем признать: — ...едва ли.             Это была не та деталь, о которой Изуку много думал. Это было так, будто кто-то спросил его, что он делал днём в тёплый летний день десять лет назад. Это было туманное воспоминание, но Изуку знал, что нечто подобное случилось. Он возился с игрушками Кацуки, когда что-то произошло. Он не помнил многого из того, что случилось потом, кроме небольшой ссоры, которая последовала.             — Мы были на моём заднем дворе. Нам было по пять лет. И глупые дети, — говорит Кацуки, не глядя на Изуку. — В тот день я решил, что, блядь, не выношу тебя.             Изуку почувствовал, как снова наворачиваются слёзы, и он ненавидел, как легко плакал. — В тот день? Из-за такой мелочи?             Изуку всё это время ожидал, что причина, по которой Кацуки так сильно его ненавидел, была каким-то экстраординарным событием. И его друзья, и другие в Исэ, кто знал об их ужасных отношениях в прошлом, тоже так думали: это должно было быть нечто грандиозное. Нечто, стоящее всех лет насмешек и преследований. Может быть, Изуку узнал о другом что-то, из-за чего старший мальчик травил его, чтобы сохранить секрет. Может быть, Кацуки знал о Изуку что-то, что ему очень не нравилось. Но что бы это ни было, Изуку всегда ожидал чего-то безумного. Но узнать, что всё из-за сломанной игрушки, убивало Изуку ещё больше. Он не понимал.             — Из-за сломанной игрушки? — голос Изуку был тихим, и по его щеке текли маленькие ручейки, которые он быстро вытирал. — Из-за глупой сломанной игрушки? — плакал он.             Кацуки всё ещё не смотрел на него. — Я зашёл попить. Всего на пару минут. А ты тем временем возился с игрушками, которые я вынес на улицу, и в итоге отломал руку моей фигурке Старателя.             Плечи Изуку тряслись, и он молча стоял и слушал.             — Мне было почти похуй на ту фигурку, но я был мальнькой сучкой. Даже когда я был мелким сорванцом, я был мудаком. Драматичным мудаком с грёбаными проблемами с гневом. И поэтому я ударил тебя, — тихо выплюнул Кацуки. — Это был самый первый раз, когда я тебя ударил.             Изуку поднял глаза, немного покрасневшие, и взглянул туда, где стоял Кацуки, не глядя на него.             — Это был не маленький шлепок. Я ударил тебя и оттолкнул в грязь. Ты порезал ногу, упав на палку, и у тебя был синяк на челюсти. Я был дерьмовым ребёнком, — сухо рассмеялся Кацуки. — Но знаешь, что ты сделал?             Изуку слушал, понемногу вспоминая то событие, которое до сегодняшнего вечера не имело для него особого значения.             — Нихуя. Абсолютно нихуя, — Кацуки звучал зло. — Ты встал. И улыбнулся мне, сказал, что всё, блядь, в порядке. И извинился за то, что сломал фигурку. После того, как я ударил тебя и повалил на землю. А когда тётя пришла за тобой, ты сказал ей, что просто упал.             Губы Изуку дрожали, и он играл пальцами. — Это... не было большой проблемой.             Кацуки фыркнул на это, но выглядел одновременно злым и страдающим. — Не было большой проблемой... — повторил он ещё раз. — Не было большой проблемой? Деку, это именно то, что я, блядь, имел в виду. Я ударил тебя, я, сука, причинил тебе боль, и вместо того чтобы разозлиться, вместо того чтобы добиться справедливости для себя, ты отмахнулся и сказал, что всё в порядке. Но я не, блядь, тупой, Деку. Я видел это, в твоих больших глазах, которые выдают абсолютно всё, — костяшки Кацуки побелели от сжатых кулаков. — Тебе было больно. И обидно. Только чтобы скрыть это через секунду той беззаботной улыбкой. Ты говоришь, что я всё скрываю за бесстрастным лицом, но ты всё скрываешь за улыбкой. И если спросишь меня, это даже более хреново.             Изуку покачал головой, не желая больше слушать. Он знал, что его глаза уже опухли. — Каччан, прекрати. Ты такой глупый. Я не хоч–             Блондин не остановился. — Я ненавидел тебя, потому что ты был пиздец жалким. Слабым. И может, это было, блядь, глупо — то, что случилось, но ты никогда не доказывал обратного. Всё, что ты делал после этого момента, только доказывало это. Каждый раз, когда я причинял тебе боль, каждый раз, когда говорил тебе что-то, блядь, дерьмовое, каждый раз, когда отталкивал тебя, ты на следующий день улыбался мне в коридоре или наблюдал за мной издалека с таким выражением глаз, будто всё простил. Что бы я тебе ни делал, ты улыбался и притворялся, что всё в порядке. Ты знаешь, как сильно меня это бесило? — голос Кацуки звучал напряжённо. — Что, блядь, с тобой не так.             Изуку закусил щёку, чтобы успокоить голос, и посмотрел на Кацуки с явными следами слёз. — Поэтому ты оставил меня одного после нашей ссоры? За тем кафе «Граунд Зиро»? Когда нам было 15?             Изуку вспомнил, что после того одного спора, когда Изуку впервые поднял руку на Кацуки, блондин в основном оставил его в покое. Но он никогда не понимал, почему. До сих пор.             — Это был первый раз, когда ты действительно что-то сделал для себя. Даже если потом извинился, как сучка, за это, — говорит ему Кацуки, голос полон яда. — Я, блядь, ненавижу людей, которые довольны жизнью в собственном дерьме. Ты отталкиваешь весь свой гнев и всю свою херню, но я вижу в твоих, блядь, глазах, как сильно тебе это больно. Тебя так, блядь, легко читать, Деку.             Плечи Изуку продолжали трястись от шока и боли, когда слышал, как всё это ему пересказывают, а Кацуки продолжал говорить.             — И это не только я, — смеётся Кацуки. — Ты позволяешь всем вытирать об себя ноги. И ничего с этим не делаешь.             Зеленоволосый качает головой. — Нет, не позволяю, — просто чтобы сохранить немного собственного достоинства, хотя он знал, что Кацуки прав.             — О? Не позволяешь? — Кацуки звучал крайне раздражённо.             — Не позволяю, — делает Изуку последнюю попытку спасти себя.             — Позволяешь, — говорит ему Кацуки, направляясь к зеленоволосому, и его слова бьют Изуку по лицу. — Ты позволяешь своей матери. Ты позволяешь другим ученикам. Ты позволяешь самому себе вытирать об себя ноги, а сам улыбаешься и притворяешься, что всё, блядь, в порядке, — Кацуки смотрит на него недоверчиво. — Кто, чёрт возьми, научил тебя этому? Ты думаешь, единственные чувства, которые стоит испытывать, — это беззаботное веселье и постоянная радость?             Кацуки усмехается. — Ты думаешь, это нормально — отталкивать свой гнев, свою печаль, все те эмоции, которые ты считаешь такими негативными? Что ж, позволь и тебя кое-чему научить, Деку. Ты всё равно будешь их чувствовать, хочешь ты того или нет. Это вопрос времени — сейчас или позже. Ты будешь чувствовать злость, печаль, разочарование, как бы сильно ты их ни отталкивал. Ты просто откладываешь это на потом. Ты просто накапливаешь это дерьмо, пока оно не поглотит тебя, и когда ты позволишь ему выйти, и поверь мне, когда я говорю, что ты позволишь ему вырваться, ты даже не будешь знать, что, блядь, с собой делать.             Глаза Изуку расширились. Все эти утверждения, знал Изуку, относились и к Кацуки. Но до сих пор он не знал, что они могут относиться и к нему самому.             — Я не могу... — тихо плачет Изуку. — Я не могу с этим ничего поделать.             — Я хочу видеть, как ты злишься, Деку, — Кацуки прикусывает щёку изнутри и тянется, чтобы приподнять подбородок Изуку. — Я хочу видеть, как ты бесишься. Я хочу видеть, как у тебя вырастут, блядь, яйца, и ты перестанешь глотать дерьмо. От меня. От своей матери. От кого угодно. Конечно. У меня есть, блядь, ожидания. Но ты думаешь, что ты не поддаёшься своим? Люди ожидают от тебя, что ты будешь всеобщим любимчиком, идеальным, что ты будешь, блядь, всегда улыбаться. И, как и я, ты не можешь из этого выбраться.             Изуку качает головой, будто не хочет слышать правду. — Каччан, это трудно. Это труднее, чем ты думаешь.             Кацуки игнорирует его: — Ты когда-нибудь говорил своей матери, насколько она, блядь, давит на тебя? Ты когда-нибудь говорил кому-нибудь, как ты разочарован тем, что отец бросил тебя, потому что я знаю, что ты разочарован. Ты когда-нибудь говорил мне, как сильно ты меня ненавидишь за всё, что я сделал? Ты когда-нибудь говорил кому-нибудь, как ты устал от того, что люди считают тебя пай-мальчиком? Хах, и ты думаешь, что я эмоционально закрыт.             — Я не ненавижу тебя, — Изуку качает головой, закрыв глаза, чтобы Кацуки не видел красноты, когда он плачет. — Я никогда тебя не ненавидел.             Кацуки игнорирует его: — Тебе не надоело быть идеальным сыном? С идеальными планами и идеальным отношением? Тебе не надоело? Я хочу видеть, как ты злишься. Это, блядь, полезно для тебя. Это естественно. Ты позволяешь всем, кроме себя самого, указывать тебе, что чувствовать, как себя вести, что делать, Деку. Даже сейчас, когда ты читал мне нотации, ты слишком много извинялся и слишком мало требовал.             Изуку открыл глаза и уставился на эти красные глаза, теперь наполненные эмоциями. Разочарование, гнев, отвращение, осторожность, но то, что больше всего удивило Изуку: мольба. Большой палец Кацуки поднялся к щеке Изуку, чтобы вытереть слёзы.             — Не плачь, — говорит ему Кацуки.             Изуку очень тихо смеётся сквозь слёзы. — Как я могу не плакать? Ты только что разрушил любой образ комфорта, который у меня когда-либо мог быть.             Тон Кацуки на этот раз был гораздо менее злым, и он продолжал вытирать слёзы Изуку: — Тебе можно чувствовать негативные вещи. Тебе не нужно притворяться счастливым, когда это не так. Взволнованным, когда ты истощён. Довольным, когда хочешь перемен. Ты имеешь право злиться на меня, идти наперекор ожиданиям людей, срываться на других. И ты сказал, что это, блядь, непродуктивно? Херня. Когда отстаивание себя было непродуктивным, Деку?             Изуку прижимается к прикосновению Кацуки, и его заплаканные глаза смотрят на Кацуки, задаваясь вопросом, как блондин может давать этот совет, но не следовать ему самому. — Каччан, кажется, я понимаю. Но...             — Но мне тоже нужно следовать своему совету, только в противоположном направлении? — Кацуки закатывает глаза, но его тон мягкий. — Я понял. Я понял, хорошо?             Изуку покачал головой и взял своей рукой руку Кацуки, лежащую на его щеке. — Нет, ты должен пообещать мне, Каччан.             — Пообещать тебе что, — спрашивает Кацуки.             — Пообещай мне, что ты попытаешься, — тихо умоляет Изуку. — Попытаешься принять свои позитивные эмоции, а я попытаюсь встретиться лицом к лицу со своими.             Кацуки смотрит вниз на более низкого парня перед собой и не убирает руку из этого интимного положения, что само по себе уже можно было бы считать первым шагом. Изуку смотрит на него снизу вверх умоляющими глазами, и Кацуки не торопится с ответом.             Когда он отвечает, Кацуки стукается их лбами и закрывает глаза со вздохом: — Нам есть над чем работать, не так ли.             Это признание было не менее важным. Но Изуку настаивает шёпотом: — Пообещай мне.             Не меняя положения, Кацуки нерешительно говорит Изуку: — Я не даю обещаний, не зная, смогу ли их сдержать.             — Тогда убедись, что сдержишь его, Каччан, — Изуку вглядывается в него. — Ты же сказал мне, чтобы я больше требовал, да? Тогда пообещай мне. Пообещай, что попытаешься. И сдержи слово.             — Деку–             — Нет, — качает головой Изуку. — Не после того, как ты всё это сказал. Не после всего, что ты мне только что рассказал. Пообещай мне, Каччан.             Кацуки смотрит на него с противоречивыми глазами, и Изуку знал, что это непростой путь к изменениям и непростое осознание того, что тебе вообще нужны перемены. Многие годы сделали Кацуки тем, кто он есть. И потребуется долгий процесс, чтобы всё это распутать.             Но в конечном итоге Кацуки говорит ему, отводя взгляд: — Обещаю.             Изуку выглядел удовлетворённым этим пока, но всё ещё было что-то, что, казалось, вертелось на кончике его языка, и Кацуки это заметил.             — Что теперь? — спросил блондин, поглаживая большим пальцем щеку более низкого.             Голос Изуку звучал неуверенно, когда он заговорил: — Ты... действительно меня ненавидишь?             Изуку тут же почувствовал, что его вырвет в ожидании ответа, но он услышал, как Кацуки вздохнул. И убрал руку со щеки Изуку, чтобы провести по волосам зеленоволосого, прежде чем решить впервые за всё время их отношений быть честным насчёт своих мыслей об Изуку: — Нет.             Изуку почувствовал, будто знал это внутренне, но ему нужно было подтверждение. Кацуки всегда был прямолинейным во всём, кроме своих чувств к нему. Он мог быть честным почти во всём остальном, кроме своего восприятия Изуку. И в такие моменты, как этот, Изуку просто нужно было, чтобы Кацуки сказал ему прямо, а не заставлял догадываться и искать скрытый смысл.             Изуку смотрит на него снизу вверх, глаза сияют от облегчения и переполняющих чувств. Блондин стоит напротив него, волосы всё ещё слегка влажные, и смотрит на более низкого парня сверху вниз. И Изуку хочется ещё немного насладиться этим сильным, но странным моментом. Тем, где он может снова и снова перебирать в голове все слова, которыми они с Кацуки только что обменялись, и наслаждаться этим.             Однако, прежде чем у него появилась такая возможность, Изуку увидел вспышку синего света. И его глаза метнулись в том направлении, чтобы обнаружить, что на парковку въезжает машина. При этом нарушении Кацуки отступил, засунув руки в карманы, и повернулся к источнику помехи.             На парковку въехала не просто какая-то машина, а, похоже, полицейская. Поскольку Исэ был очень маленьким городком, и Изуку, и Кацуки знали весь небольшой состав полиции, так как они, вероятно, выросли, катаясь на велосипедах рядом с полицейскими, или, возможно, их родители были с ними знакомы. Сирена прозвучала один раз, и Изуку с Кацуки направились к полицейской машине, которая подъезжала к автомобилю Кацуки.             Любопытствуя и гадая, не влипли ли они в какие-то неприятности, оба парня начали идти к полицейской машине. Когда они оказались в пределах слышимости, полицейский опустил окно, и оказалось, что это мистер Хадаши, который довольно хорошо знал его мать.             — Мистер Хадаши? — спросил Изуку, выглядя, вероятно, как развалина. Его глаза определённо были красными, на лице, скорее всего, засохли дорожки от слёз, а одежда была почти сухой, но явно выглядела так, будто он играл под дождём.             Мистер Хадаши помахал рукой и выглядел удивлённым. — Мидория? Я тебя искал. Я объезжал весь город в поисках тебя и увидел случайную машину на школьной парковке. Оказывается, это вы двое. Бакуго, и тебе добрый вечер.             Изуку подошёл к окну и слегка наклонился, нахмурив брови. — Вы меня искали? Что-то случилось?             — Э-э-э, — мистер Хадаши просто почесал затылок. — Это зависит.             — От чего? — нахмурился Изуку, озадаченный. Он повернулся, чтобы посмотреть на Кацуки, который просто прислонился к машине и пожал плечами в ответ Изуку.             — От того, в порядке ли ты, — говорит мистер Хадаши. — Так ты в порядке?             Изуку яростно замотал головой. — Да! Я в полном порядке. Подождите, почему это зависит от того, в порядке ли я? Что происходит? И почему вы меня искали?             — А, эм, — полицейский выглядел немного виноватым, когда начал рассказывать Изуку. — Ну, я получил звонок в службу спасения около часа назад. От Инко. Ну, от твоей мамы.             Сердце Изуку упало, и его кулаки автоматически сжались. Вы, должно быть, шутите, — подумал он про себя.             — И, — продолжил мистер Хадаши. — Она была в истерике. Плакала и умоляла, и всё такое. Говорила, что ты пропал и что тебя нет. И тогда я спросил её, когда она последний раз была с тобой на связи, — полицейский лениво помахал руками. — Протокол, понимаешь? И она сказала, что ты написал ей ранее, что вернёшься домой поздно, около 10. И я сказал ей, что всё в порядке и нужно подождать до 10. Ты не пропал. Ты, вероятно, пошёл с друзьями и не уточнил, где. Моя дочь иногда так делает. Это не такая уж большая проблема.             Изуку почувствовал головокружение и не мог поверить, что его мать на самом деле–             — Но она настаивала, что ты пропал и что мне нужно прийти и найти тебя. Она угрожала вызвать других полицейских, так что я решил просто найти тебя, чтобы она немного успокоилась. Хотя должен сказать, я был уверен, что с тобой всё в порядке. Я бы посоветовал, зная, какая Инко, просто писать ей, когда ты будешь дома–             — Она вызвала полицию... — говорит ему Изуку, будто желая подтверждения. Его голос был нетвёрдым, и он был напряжён.             —...да, — мистер Хадаши выглядел немного виноватым.             — Она вызвала полицию, хотя я сказал ей, что вернусь домой около 10, — голос Изуку был напряжён, и он проверил телефон. — Сейчас 9. Буквально 9:23.             — Мидория, я просто делаю свою работу, — мистер Хадаши протянул обе руки. — А твоя мама настаивала, чтобы я тебя нашёл.             Изуку резко повернулся к Кацуки, который выглядел настороженным. Изуку знал, что, должно быть, выглядит сейчас напряжённым. Вена грозила лопнуть на его лбу, и он чувствовал одновременно смущение, стыд, злость и печаль. Любое мимолётное счастье, которое он мог бы испытать сегодня, было полностью перевёрнуто вверх дном.             — И где она сейчас? Она дома? Или в участке? — спросил Изуку, голос очень жёсткий и на мгновение пугающий.             Мистер Хадаши говорит ему: — Она должна быть дома. Я сказал ей, что нет необходимости ехать в участок.             — Хорошо, — говорит Изуку. — Отлично.             — Подожди, Деку, — начал Кацуки.             Однако, прежде чем Кацуки успел закончить какую-либо мысль, Изуку уже сорвался с места в направлении дома. Он не потрудился попрощаться или забрать свой рюкзак из-под навеса. Зеленоволосый просто побежал в направлении своего дома на максимальной скорости, петляя по окрестностям, чтобы выбрать самый быстрый маршрут. Всё это время гнев и печаль бушевали в его голове.             Его мать была параноиком, это правда. Он принял этот факт много лет назад. С трёх лет и старше она разрешала ему общаться только с избранной группой людей. И она всегда ограничивала то, что он делал. Он должен был оставаться в пределах пешей доступности от дома. Он должен был отвечать ей в течение часа. Он должен был быть дома до 8 вечера. Он должен был всегда принимать её правила, иначе не выходить на улицу вовсе. А когда он достаточно подрос, ему разрешили возвращаться домой позже, но не позднее 10 вечера. Он мог быть вне пешей доступности, но она предварительно проводила с ним долгую беседу. Каждый раз, когда он просился погулять, это было похоже на битву на поле боя. Напряжение было настолько густым, что его можно было резать ножом.             Так что да, он знал, что она чрезмерно опекает его. Но это? Вызвать полицию до того, как он сказал ей, когда вернётся домой? Это было нечто иное. Это было хуже, чем звонок в его школу, чтобы помешать ему посетить то самое мероприятие, которое он организовывал. Это было хуже, чем украсть годы детского и подросткового опыта. Ему было стыдно. Он видел этот взгляд жалости в глазах полицейского, в глазах его друзей, на губах Кацуки. Они все знали о его ситуации и сочувствовали ему. И теперь эта женщина зашла так далеко, что вызвала полицию на взрослого человека, который должен сам решать, идти ли ему домой в 10 вечера, что было щедро.             Изуку бежал до тех пор, пока его лёгкие не начали отказывать, но гнев, бурливший в его душе, толкал его вперёд. Его шаги оставляли большие брызги оставшейся дождевой воды повсюду. Он не мог сказать, хочет ли он плакать или кричать. Он сильно бил ногами по земле с каждым шагом, и ему нужно было попасть домой сейчас. Он не знал, что скажет, когда увидит её. Он не знал, что сделает. Он совершенно терял рассудок.             Он повернул на свою улицу и увидел свой дом вдалеке. Крыльцо было освещено, а дверь была широко открыта, но он не видел свою мать. Она словно патрулировала, входя и выходя из дома, ожидая, когда он приедет домой.             Изуку чувствовал гнев только при мысли об этом и бежал ещё быстрее. Его ноги готовы были подкоситься, но он вбежал на подъездную дорожку и на крыльцо. Добравшись туда, Изуку упёрся руками в колени и тяжело задышал, пытаясь отдышаться. Его грудь вздымалась, восстанавливая кислород, и он поднял голову.             Наконец, Изуку вошёл в дом и увидел свою мать, сидящую на кухонном табурете, держащую в руках кружку с чем-то, выглядящую взволнованной и испуганной, бормочущую себе под нос с опухшими красными глазами и слезами по всему лицу. Когда она наконец заметила его у входной двери, глаза женщины расширились, и, выглядев так, будто к ней вернулась вся её жизненная сила, она снова заплакала и окликнула его.             — Изуку? — позвала Инко, вставая с табурета. — Ты дом–             — Ты вызвала полицию, — просто констатировал Изуку ровным голосом. Его глаза были налиты кровью, а кулаки сжаты по бокам.             Инко проигнорировала его, хотя он знал, что она слышала. — О боже! Почему ты так выглядишь? Ты выглядишь ужасно! Ты поранился? Ты поранился, да? Вот почему ты должен был слушаться м–             — Ты вызвала, — снова начал Изуку, на этот раз его тон был гораздо серьёзнее, и он чётко произносил каждое слово. — Полицию.             Казалось, воздух выкачали из дома, и даже ветер снаружи начал свистеть немного громче. Скоро снова пойдёт дождь. Оставалось только ждать. Глаза Изуку были необычно тёмными, и он чувствовал, как теряет контроль над всем самообладанием, которое выстраивал годами подавления своих чувств. Это было похоже на плотину скрытого гнева и разочарования, из которой сквозь трещину сочилась вода, готовая прорваться.             Инко, наконец, поняла, что Изуку относится к этому определённым образом, и внезапно перешла в защиту: — Конечно, вызвала! Я не знала, где ты, а ты просто не отвечал на мои сообщения или звонки! Что я должна была делать, Зуку? Ты мой малыш. Я должна убедиться, что с тобой всё в порядке–             — Ты могла бы просто довериться мне, — Изуку сжал телефон в руке от разочарования. — Я написал тебе, что буду дома в 10. Было только 9, когда ты позвонила в полицию.             — Ты не сказал мне, где ты, Изуку, — голос Инко был спокойным и таким же сладким, как всегда. И Изуку с каждой секундой это начинало бесить.             — Мне 18. Я могу голосовать. Я могу водить машину. Я взрослый человек по закону. И всё же я не могу сам решать, куда мне идти? — спросил Изуку, его тон был недоверчивым, пока он смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Его терпение было на исходе.             — Ты всё ещё живёшь в этом доме и подчиняешься моим правилам, Изуку, — напомнила ему Инко. — Что я сказала, то и будет.             — Если ты будешь продолжать в том же духе, то я не останусь здесь надолго, — сказал ей тогда Изуку, его голос был напряжённым, а тело наполнено тяжестью гнева.             Глаза его матери сильно расширились, и Изуку покачал головой, желая рухнуть от того, как тяжело жить в этом доме. — Даже если ты перестанешь, я не смогу больше жить в этом доме, мама. Я не могу больше так, — голос Изуку дрогнул.             — Изуку, не говори так, — Инко крепко сжала свою кружку. — Ты устал и не понимаешь, что говоришь.             Изуку делает шаг вперёд, чувствуя, как его давление поднимается с каждым словом: — Я прекрасно понимаю, что говорю, мама, — он начинает говорить более твёрдо и громко: — Я больше не могу так, — он повторяет.             Инко снова говорит ему: — Ты не это имеешь в виду. Тебе нужно подняться наверх, принять душ. Сегодня я спущу твоё поведение, но мы поговорим об этом утром–             — Нет, — говорит ей Изуку. — Давай поговорим об этом сегодня вечером! Ты была готова к этому несколько минут назад, разве нет, мама? — он делает ещё шаг вперёд с намёком на улыбку на лице, которая показывает, что он сдался.             Он продолжает: — Почему ты не готова сейчас? Потому что я не просто кланяюсь и не извиняюсь за то, что пришёл домой раньше, чем обещал? — на его лице безумная улыбка, будто он сходит с ума.             Инко молчала, но её рот был открыт. Она смотрела на Изуку, будто видела другого человека. Будто видела монстра. Если она так хотела постоянно видеть улыбку на лице своего драгоценного мальчика, то вот она. Улыбка, лишённая счастья.             Изуку продолжал, делая один шаг к ней, его голос становился громче по мере того, как он говорил: — Ты ожидала, что я приду домой и поблагодарю тебя за то, что ты так заботишься? Настолько, что вызвала полицию и заставила их тратить время? Им есть чем заняться, мама. Ты понимаешь это? — Изуку говорил с ней так, будто она глупая. — Им есть чем заняться, кроме поисков обычных взрослых, занимающихся обычными делами в обычное время! Со мной всё было в порядке, мама. Со мной всё было в порядке! Мне не нужно, чтобы ты дышала мне в затылок каждую минуту!             Инко выглядела осторожной, но сохраняла ровный тон: — Изуку, ты знаешь, это потому, что я волн–             — Потому что ты волновалась за меня, — Изуку драматично размахивал руками, будто был пьян, и кружился на месте. — Потому что я твой драгоценный маленький мальчик. Потому что ты заботишься обо мне. Потому что ты знаешь, что для меня лучше, — Изуку рассмеялся. — Мама, ты знаешь, сколько раз у нас был именно этот разговор? Ты знаешь, сколько раз я слышал эти слова из твоих уст?             — Изуку, ты в порядке? — Инко смотрела на него так, будто он сходил с ума. — Ты сам не свой. Ты пугаешь меня, Зуку.             Изуку только усилил её впечатление, рассмеявшись над её реакцией. — Я сам себя пугаю, мама. Всё меняется так быстро, что я едва поспеваю. Мир движется вокруг меня так быстро, а я только начинаю спотыкаться, чтобы найти своё место. И всё же я чувствую себя более живым и осознанным, чем когда-либо. Разве это не безумие? — он вытирает глаза и снова смеётся. Он перешёл от одного тяжёлого разговора там, на влажной, душной парковке, к другому, как только переступил порог собственного дома.             Инко покачала головой, сжавшись. — Изуку, тебе нужно идти в кровать. Сейчас же.             — Нет, — говорит ей Изуку, чувствуя прилив силы от того, что просто ослушался мать. Он зашёл слишком далеко, он знал это. Он выглядел безумным, он тоже это знал. И всё же это произошло, когда 18 лет сдерживаемого гнева вырвались наружу, и он не знал, что делать с собой.             — Я уложу тебя в кровать силой, Изуку, — спокойно предупредила его Инко. — Не испытывай меня.             Изуку пожимает плечами и криво усмехается. — Я просто сбегу.             — Что? — Инко моргает, глядя на сына, шокированная таким ответом.             — Я сказал, — повторяет Изуку, сдаваясь. — Я просто сбегу из дома».             Инко была в шоке, и Изуку интересно, достаточно ли этого, чтобы спокойная и собранная женщина потеряла самообладание.             Инко качает головой. — Ты никогда так не сделаешь. Ты хороший мальчик, Изуку.             Изуку улыбается ей. — Мама, тебя удивит, если я скажу, что я не настолько хороший мальчик? Тебя удивит, если я скажу, что сбегаю из дома по крайней мере раз в неделю? И делаю то, о чём только мечтал и за чем наблюдал, как это делают другие? Кстати, — Изуку притворяется заинтересованным, почёсывая подбородок. — Почему я вообще чувствую, что должен сбегать? Разве в моём возрасте мне нельзя просто выйти? Пойти в кафе-мороженое? Или на каток? — а затем он пожимает плечами, будто ему всё равно. — Так думает весь мир. Но только не ты, очевидно.             Инко покачала головой и уставилась на него в ужасе. — Нет. Нет, этого не происходит.             — Мама, тебя шокирует, что я делаю много глупостей, когда выхожу из дома? Я заплываю далеко в океан. Я пробираюсь на озёра ночью. Я исследую заброшенные здания тут и там. Я также иногда получаю травмы, — тычет Изуку ей в лицо. — Маленькие порезы тут и там от камней или веток. Иногда ещё синяки. Но я такой маленький и не могу о себе позаботиться, да? И поэтому меня всё время нужно держать взаперти в этом доме, да? — саркастически смеётся Изуку.             Инко топает ногой по ковру. — Достаточно. Изуку, ты перешёл все границы. Я не знаю, что на тебя нашло или почему ты такой сегодня вечером, но ты будешь иметь последствия, — её голос дрогнул. — Я поставлю трекер на твой телефон, и ты не выйдешь из дома, даже для проекта. Я свяжусь с мистером Тошино–             Парень, о котором идёт речь, просто лениво улыбнулся, но на его лице не было юмора. — Я перешёл все границы? Ты вызвала полицию, — он повторил в третий раз.             — Ты уже это говорил, — сказала Инко, голос теперь более резкий, но всё ещё приторный, и Изуку интересно, что нужно, чтобы она по-настоящему разозлилась.             — А ты не дала мне ни одного объяснения, которое не было бы глупым, — хихикает Изуку, сам не свой, он хочет умереть.             Он знал, что выглядит безумным, и всё же не мог заставить себя думать здраво и ходить вокруг да около в разговорах с ней, как привык.             Инко выглядела так, будто собиралась расплакаться от его слов. — Ты думаешь, что забота о тебе — это глупо? — она звучала так обиженно. — Ты думаешь, что моё желание, чтобы ты был в безопасности, — это глупо, Изуку?             — И вот ты опять, — Изуку поднял руки и указал на неё, повернувшись к невидимой аудитории. — Вот она, народ! Экспонат номер один! Я называю это «Манипулирующая мать». Она милая. Она заботится о тебе. Но, мальчик мой, когда она не получает ответов, которые хочет или ожидает, она заставляет тебя чувствовать себя плохим парнем, притворяясь жертвой. И, боже, как же она заставляет тебя чувствовать себя виноватым.             Голос Изуку то и дело срывается, пока он говорит, и он начинает плакать, всё ещё говоря: — Она скажет всё мило и мягко, так что если ты проявишь какие-то негативные эмоции, то будешь выглядеть злодеем. Она перекрутит твои слова так, чтобы это выглядело, будто она тебе не нравится! Разве она не потрясающая? — Изуку кланяется невидимой аудитории в их разрушенной гостиной.             — Зачем ты так поступаешь со мной, Изуку? — Инко говорит с очень мягким выражением лица, её голос умоляющий.             — И ты снова это делаешь! — указывает Изуку, плача вместе с ней. — Ты всегда так делаешь, мама! Если я говорю что-то неудовлетворительное, ты замолкаешь. И ты говоришь такие вещи, из-за которых я чувствую себя плохим и неблагодарным сыном. И в итоге я думаю, что это была моя вина. Разве это справедливо? — Изуку смотрит на свои ноги. — Разве это справедливо? — повторяет он, закрывая лицо руками.             — Я просто делаю свою работу как мать, — говорит ему Инко, выдвигая свои аргументы. — Потому что как мать я делаю то, что должна, чтобы сохранить своего сына в безопасности. Даже если тебе это не нравится. Когда у тебя будут дети, ты поймё–             — Когда у меня будут дети, — говорит Изуку, теперь абсолютно серьёзно, хотя тихие слёзы текут по его щекам. — Я не буду повторять твоих ошибок. Я не буду их душить. Я не заставлю их чувствовать, что они не могут говорить со мной о некоторых вещах из страха, что я сорвусь, — Изуку постепенно повышает голос, приближаясь к матери для усиления эффекта. — Я не буду манипулировать ими, заставляя чувствовать себя виноватыми за то, что они не со мной 24/7. Я не заставлю моих детей–             — Изуку, ты повышаешь голос. Тебе нужно успокоиться. Помни, чему я тебя учила. Злость никогда не решает... — начала Инко, её слова были очень осторожными.             — Нет! Мне это надоело! — закричал тогда Изуку, разразившись крупными, заметными слезами, глаза стали ещё краснее, пока он смотрел на мать.             Инко, испуганная криком, уронила кружку на пол со звоном. Поскольку она была пластиковой, она не разбилась; однако кофе, который был внутри, выплеснулся на пол и пропитал её тапочки. Он растёкся по ковру в их гостиной, и Изуку знал, что коричневое пятно навсегда напомнит ему эту ночь. Изуку посмотрел на него, затем снова на мать, чьё лицо было шокированным и недоверчивым.             — М-мне... — Изуку чувствовал, как его грудь вздымается, но он нервничал. Он никогда раньше не говорил ничего подобного своей матери, и у него была привычка никогда этого не делать. — Мне н-надоело, мама. Меня тошнит от того, что приходится отталкивать... — он снова плачет, вспоминая то, что сказал ему Кацуки, и продолжает: — ...свои негативные эмоции. Мне надоело, что нужно быть идеальным. Быть счастливым всё время, даже когда это не так. Быть благодарным за всё, даже если это причиняет мне боль. Отрицать то, что моё тело чувствует естественно, только чтобы не заставлять других чувствовать себя плохо, — Изуку сжимает низ своей рубашки, просто чтобы было за что удержаться.             — Я учила тебя так, чтобы ты вырос в достойного молодого человека, Изуку, — оправдывалась Инко. — Негатив только тянет тебя вниз. Он только причиняет тебе боль. Он затуманивает твои суждения, и в итоге ты делаешь ужасные вещи и говоришь то, чего не имеешь в виду. Я не хочу этого для своего сына. Я хочу, чтобы ты вырос счастливым и жизнерадостным ребёнком, способным только дарить любовь. Что в этом плохого?             — Плохо в том, что я чувствую, что не могу дать ничего, кроме любви. Я такой одномерный для других людей, без эмоций, кроме положительных, и меня топчут вс... — говорит ей Изуку, вскидывая руки.             — Я не хочу, чтобы ты давал что-то ещё, кроме любви! Это всё, что тебе нужно в жиз... — пыталась убедить его Инко.             — Не будь наивной, мама, — сухо смеётся Изуку. — Если бы любовь была всем, что нам нужно, почему ушёл папа?             Выражение лица Инко в ответ на это было таким, будто он подстрелил её, и затем он увидел это: гнев, поднимающийся внутри неё, входящий в её тело, как дождь в пустынную долину. Он сделал это.             Инко открыла рот, затем снова закрыла его. Словно сдерживая себя, она хватает свои вещи со стойки и топает в сторону своей комнаты. Изуку не собирался этого допускать.             Зеленоволосый побежал впереди неё к её комнате, бормоча: — Нет, нет, нет, нет, нет.             — Изуку, — её тон не шутил. — Пожалуйста, отойди.             — Нет, — Изуку встал перед её дверью, преграждая ей вход. — Я заслуживаю этого разговора, мама. Ты должна мне его.             Инко посмотрела на него тогда, с такими же красными глазами. — Я не собираюсь говорить об этом человеке.             — Он подарил тебе меня, — Изуку указал на себя. — Если уж на то пошло, почему мы не можем просто ценить это?             Инко тогда выглядела так, будто была на пределе. — Он был эгоистом и никогда не взрослел. Вечно хотел куда-то идти, что-то делать. У него были мечты, которые были больше его обязанностей. Он никогда не хотел осесть и быть с семьёй.             — Хотел, — возразил Изуку. — Ты просто никогда не хотела идти с ним. Он не был идеальным. У него не было приоритетов, но ты тоже никогда не пыталась. Ты никогда не хотела никуда идти, делать что-либо!             — Мне это не нужно! — наконец повысила голос Инко. — У меня были ты и он. И этого было достаточно.             — Мама, у тебя нет никаких амбиций, кроме меня, — плачет Изуку, качая головой. — Ты открыла магазин, потому что тебе нужно было зарабатывать деньги, а не потому, что тебе нравилось делать индивидуальные заказы. Ты никогда не хотела увидеть мир, испытать больше, чем есть в этом городе! И... и это нормально. Если ты счастлива, это нормально. Но это не значит, что я тоже должен так жить. Это не значит, что я должен жить каждый день, гадая, что там ещё, за пределами, или что могло бы быть.             — И что теперь? — Инко звучала горько. — Ты просто собираешься покинуть этот город, переехать в какой-то город и пойти в какую-то претенциозную школу? А что будет, когда ты никого там не узнаешь? Когда будешь скучать по своей мамочке? Что будет, когда ты поймёшь, что, что бы ни случилось, ничто не сравнится с домом?             — Тогда я буду приезжать домой! В гости! Мама, ты упускаешь суть, — качает головой Изуку. — Суть в том, что я хочу иметь возможность вернуться и возможность уехать, не чувствуя, что разрываю нас на части. Почему это должен быть выбор? Почему я должен выбирать между своим счастьем и твоим?             — Наше счастье может быть одинаковым, Изуку, — заявила Инко.             — Конечно, пока это твоё определение счастья, да? — рассмеялся Изуку.             — Нашего счастья, — повторила Инко.             — Правда? — призвал её к ответу Изуку. — Потому что ты знаешь, чем я хочу заниматься в жизни. Ты всегда знала. С детства и до сих пор ты видела, как я смотрел на спортсменов, на Каччана. Ты видела, как я мечтал, рисовал и анализировал, как они двигаются. Ты знаешь, чем я хочу заниматься, и знаешь, где у меня лучшая возможность делать то, что я люблю. И всё же ты всё ещё думаешь, что мой лучший шанс здесь? Я... я люблю Исэ, но я не собираюсь умирать здесь, не увидев другие места. Не сделав... большего.             Инко замолчала.             — Так посмотри мне в глаза, мама, — взмолился Изуку. — И скажи мне снова, что ты знаешь, что означает моё счастье.             Слёзы Инко собирались у краёв её глаз, её рот постоянно дрожал, когда она отвернулась и вытерла лицо. И её слова были наполнены агонией, когда она заговорила снова, полностью проигнорировав его вопрос.             — Почему ты должен был вырасти, Изуку, — Инко отошла от него. — Почему ты должен был измениться. Нам было идеально. Ты и я. Мамочка и с–             — Ты боишься перемен, мама, — говорит ей Изуку и запрокидывает голову к потолочным светильникам, будто слёзы упадут обратно в его слёзные протоки. Он всхлипывает. — Ты как этот город, — обвиняет Изуку. — Застряла в прошлом. А я не планирую оставаться с тобой.             Инко смеётся над его тщетной попыткой. — Изуку, куда ты пойдёшь? Тебе некуда идти, кроме как сюда.             Изуку ненавидит то, как она смеётся над ним, поэтому он говорит ей прямо: — Меня приняли в Университет Васэда в Токио. Я возьму кредиты и буду выплачивать их десять лет, если потребуется.             Смех его матери прекратился тогда, её тело застыло, а глаза отчаянно вглядывались в Изуку, пытаясь понять, не ложь ли это. Но Изуку смотрел на неё прямо, так что она знала, что он серьёзен. Он был абсолютно серьёзен, и ей нужно было понять сейчас или никогда, что если она не изменится, он больше не будет привязан к этому дому вместе с ней. Инко была совершенно тихой, не говоря ни слова, просто глядя на него в ужасе. Так, будто он предал её самым страшным образом.             — Мама... ты знаешь, как сильно меня испортило то, как меня воспитывали? — его голос теперь был тихим.             Губы Инко дрожали, и он видел, как её руки трясутся, но она ничего не сказала.             — Когда я разговариваю с тобой или с кем-то ещё, я всегда должен думать, что сказать, чтобы сделать всех счастливыми, даже если я не счастлив. Если я злюсь, или мне грустно, или даже... ревную, я чувствую, что должен оттолкнуть это. Когда мы близки к ссоре, я должен сделать глубокий вдох и подавить свой гнев или разочарование. И я повторяю в своей голове "Не злись. Злость никогда ничего не решает", как мантру, потому что ты всегда учила меня никогда не быть несчастным или неблагодарным.             Изуку прикусил губу. — Но только потому, что я подавляю это, не значит, что это исчезает. Оно здесь, просто накапливается. И я даже не знаю, как справляться со своим гневом больше. Даже сейчас, я... я даже не могу себя контролировать, потому что не знаю, что делать, — говорит Изуку между маленькими всхлипами. — Я зол. И мне грустно. Я... разочарован. И я чувствую, что мир проходит мимо меня быстрее, чем я могу удержаться. И я не знаю, что делать, — он всхлипывает между маленькими рыданиями. — Мама, я не знаю, как справляться с этим, потому что меня никогда не учили быть в порядке с этими чувствами, — Изуку вытирает лицо.             Инко до сих пор ничего не сказала.             Изуку посмотрел на свою мать, мягко улыбась. — Ты хотела, чтобы я всё время улыбался, да? Вот моя улыбка, — он выдавливает её. — Тебе это приятно? Тебя это удовлетворяет, мама?             Инко смотрела на свои руки.             — Нет, не отворачивайся. Посмотри на своего сына, — говорит ей Изуку. — Ты так сильно хотела, чтобы я улыбался, да? Тогда посмотри на меня, — Изуку плачет, пока улыбается. — Я должен быть таким всегда? Это сделает тебя счастливой?             Когда Мидория Инко отказывается отвечать, Изуку роняет фальшивую улыбку и вздыхает. Он знал, что его мать была хорошим человеком. Он знал, что у неё есть замечательные качества, которыми он гордится, что унаследовал их, включая её трудолюбие. Но это не оправдывало её плохих качеств.             — Я люблю тебя, мама... — прошептал Изуку. — Я просто хочу любить себя тоже.             И затем Изуку уходит, поднимаясь по лестнице, чувствуя, как все слёзы, которые он сдерживал, комком застревают в горле. А снаружи Изуку слышит, как снова начинается дождь, и он больше не хочет здесь находиться. Он не хочет быть в этом доме, вдыхать этот воздух, чувствовать всё напряжение и тяжесть, вплетённые в каждую половицу, каждое волокно ковра, каждый квадратный сантиметр этого дома. Он не мог остаться здесь сегодня ночью, не тогда, когда его мать и этот разговор только что проникли в каждый уголок его мозга. Он чувствовал себя таким виноватым. Ему было так плохо из-за всего, что он сказал и сделал Инко сегодня. Но он постоянно напоминал себе. Ему было позволено чувствовать гнев. Ему было позволено постоять за себя. Ему было позволено погрузиться в боль, в печаль, и не отталкивать её, чтобы не становилось только хуже.             Но это не значит, что сидеть в этом доме, с матерью прямо внизу, было не трудно. И поэтому он не остался. Он не мог. Изуку не мог оставаться здесь сейчас. Зайдя в свою комнату, зеленоволосый начинает мерить пол шагами и плачет в ладони. Он был в панике и бредил. Внутри него всё ещё накопилось так много эмоций, желающих выплеснуться наружу, но шлюзы были открыты лишь настолько. Он достал телефон и набрал несколько номеров. Никто не ответил, и Изуку почувствовал себя более одиноким, чем когда-либо. Он чувствовал себя абсолютно и совершенно одиноким в мире, который в этот день захотел плюнуть ему в лицо. Ему нужен был кто-то, любой. И он не мог оставаться в этом проклятом доме ни секунды.             Бросив всё, кроме телефона, Изуку спустился вниз по лестнице. Огни в гостиной всё ещё горели, и Изуку увидел, что Инко сидит в одном из кресел, и она даже не повернула голову, когда он проходил мимо гостиной. И Изуку заплакал ещё сильнее, сдерживая звуки, пока не открыл дверь и не вышел из дома под дождь. Если раньше она не знала, что он уходит из дома без предупреждения, то теперь знала. И даже не посмотрела на него.             Изуку рыдал в ночной воздух, как только вышел на крыльцо, заставляя своё тело двигаться вперёд, хотя оно хотело рухнуть от умственного истощения. И он шёл по улицам Исэ, пока дождь во второй раз за сегодня пропитывал его насквозь. Его рубашка снова прилипла к телу, но всё вокруг казалось оцепеневшим.             И он просто хотел что-нибудь почувствовать. Он едва мог видеть сквозь ливень, и его единственными путеводными огнями были белые уличные фонари, слегка размытые дождём. Изуку шёл некоторое время, гадая, когда же его слёзные протоки высохнут, но они казались бесконечными.             Он никогда так не разговаривал со своей матерью, никогда так не отпускал свои ментальные ограничения, никогда так себя не вёл, и он не знает, что делать.             Изуку оказывается, скорее намеренно, чем нет, перед дверью, принадлежащей кому-то очень знакомому, дрожа от холода, потому что дождь теперь был холоднее, чем раньше. Его губы, наверное, посинели, глаза определённо были красными, но он даже не мог заставить себя думать об этом. Изуку гадает, стоит ли стучать.             Но он устал гадать, когда его тело автоматически потянулось вверх и нажало на дверной звонок, будто ему это было нужно. Он гадает, выйдет ли тётя Мицуки или дядя Масару, чтобы поприветствовать его. Если да, Изуку не совсем уверен, сможет ли он объясниться в таком состоянии. Он был абсолютным развалиной.             Он стоит там, у входной двери, некоторое время, дрожа на месте и всё ещё плача про себя. Он хотел остановиться, но не мог. Каждый раз, когда он пытался успокоиться и заставить слёзы прекратиться, одна мысль о том, что случилось сегодня вечером, — и снова водопад.             Изуку уже собирался совсем сдаться и признать, что будет бродить по улицам Исэ до утра, или по крайней мере пока не найдёт в себе смелость вернуться в свой дом, когда дверь дома семьи Бакуго открылась. И показался раздражённый Бакуго Кацуки с кругами под глазами, агрессивно держащий дверь, будто готовый начать драку.             Но как только блондин увидел, кто был на его крыльце, красные глаза спортсмена расширились при виде явно расстроенного состояния Изуку, стоящего под проливным дождём и выглядящего так, будто он готов сдаться.             — Деку? — спросил Кацуки, не уверенный, действительно ли он видит Изуку на своём пороге в такое позднее время.             Изуку бесполезно вытер глаза и попытался выровнять голос, но он всё равно вышел всхлипами: — П-привет, К-Кач-Каччан, — всхлипнул он. — Прости, что появился в такое время, — его голос стал ещё тише к концу, когда его самообладание достигло предела, и он снова заплакал. — Я-я просто... мне просто некуда сейчас идти. И я просто не могу вернуться домой, — он покачал головой, и его грудь сотрясалась. — Я не хочу тебя беспокоить, но я просто не знаю, куда идти. И я просто... я только что поругался с мамой, и мне очень больно. И я просто не могу сейчас быть дома. Так что, пожалуйста, можно я просто зай–             — Иди сюда, — говорит ему Кацуки, отступая назад, чтобы Изуку мог войти.             И Изуку, неправильно поняв слова Кацуки, заходит внутрь и сразу же бросается на блондина, обхватывая руками плечи спортсмена и немедленно разражаясь рыданиями. Ему просто нужен был кто-то сейчас, чтобы обнять его, позволить ему кричать и плакать. Изуку был в отчаянии и при первой же возможности набросился на блондина. Кацуки, застигнутый врасплох, просто стоял там секунду. Не обнимая другого так, как Изуку было нужно.             Вместо этого он просто стоит минуту, пока Изуку обмякает на его теле, а его плечи трясутся. Одежда Кацуки мгновенно пропитывается дождевой водой и слезами.             — Так я полагаю, разговор не удался? — спрашивает Кацуки, его голос низкий и ровный.             Изуку качает головой, не утруждая себя словесным ответом, и цепляется за более высокого парня, продолжая плакать.             Кацуки просто вздыхает, затем слегка наклоняется, чтобы поднять Изуку и положить более низкого парня к себе на руки, как невесту. Изуку всё ещё обхватывал его за плечи, но Кацуки держал его, говоря ему.             — Пойдём, нужно тебя высушить и уложить в кровать, — говорит Кацуки ему, и Изуку было всё равно, где он окажется. Он был просто рад, что не в своём доме.             Кацуки заботится о нём хорошо, в своей обычной молчаливой манере. Блондин ведёт его в гостевую спальню, где Изуку останавливался в первую ночь, когда был здесь, и усаживает Изуку на край шёлковой кровати, стараясь не намочить одеяло. Парень не хотел отпускать, но Кацуки мягко отвёл его руки, пока не смог пойти и принести полотенце и сухую одежду.             Когда Кацуки вернулся, Изуку всё ещё тихо плакал, но это уже перешло во всхлипы, а не в полноценные рыдания. Это было хорошо, потому что означало, что Изуку выходит из своего срыва. Теперь его голова просто была в тумане, и всё, чего он хотел, — это быть с кем-то. И чтобы его обнимали, и заботились о нём. Кацуки высушил его волосы полотенцем, стараясь не быть слишком агрессивным. А затем стянул его рубашку и тоже вытер его полотенцем.             Когда Изуку высох, прежде чем Кацуки успел надеть другую рубашку, Изуку шепотом сказал другому оставить её. Он сегодня ляжет спать без неё. Кацуки колеблется, но всё равно подчиняется, прежде чем спуститься к ногам. Блондин снимает мокрые шорты, вытирает его бёдра и ноги полотенцем, осторожно двигаясь. И отступает назад, поворачиваясь после того, как бросает Изуку пару боксеров в качестве штанов для сна. Тем временем Кацуки идёт переодеваться в новые штаны и тоже снимает рубашку, учитывая, что он намочил её ранее во время объятий Изуку. Эта последовательность действий длилась бесконечно, с того момента, как Изуку прибыл в дом, и до того, как он полностью переоделся.             Когда Кацуки переодевается в новые штаны, блондин возвращается в гостевую комнату со стаканом воды в руке. — Выпей это.             Изуку протягивает обе руки и берёт его. Медленно поднося стакан ко рту, он утоляет жажду в сухом горле, пока стакан не становится наполовину пустым, затем ставит его на тумбочку. Некоторое время тихо, и Изуку просто не может заставить себя много говорить. Да и Кацуки, похоже, не собирается его принуждать, за что он благодарен.             Он не хотел пересказывать всё это заново. Блондин просто стоял несколько минут сбоку от кровати, пока Изуку сидел на краю, глядя в пустоту. Дождь снаружи не прекращался, и в комнате было ужасно темно. Но их глаза привыкли к тёмно-синему оттенку спальни и блеску шёлковых простыней и одеяла.             Наконец, Кацуки тихо говорит более низкому парню: — Я пойду к себе в комнату. Ты будешь в порядке?             Изуку поворачивается, чтобы посмотреть на красивого блондина, наполненного тем, что он теперь знал как зарождающуюся любовь. — Каччан.             Парень, о котором идёт речь, отвечает: — Что такое.             — Можешь остаться со мной на ночь? — спрашивает Изуку, гадая, не слишком ли это много, но в конечном счёте ему всё равно.             — Я буду на противоположной стороне комнаты, — говорит ему Кацуки.             Изуку качает головой. — Нет. Здесь, в этой кровати.             Глаза Кацуки расширились от этого предложения, и он смотрит на кровать, прежде чем его взгляд возвращается к Изуку. — Дек–             — Пожалуйста, — прошептал Изуку. — Я просто хочу, чтобы кто-то был рядом.             Кацуки выглядел сбитым с толку на мгновение, будто боролся сам с собой. Но голос Изуку был настолько пропитан отчаянием и мольбой, что было невозможно сказать "нет". И поэтому Кацуки молча направился на другую сторону кровати.             Изуку перебирается на левую сторону, забирается туда, где было заправлено одеяло, и откидывает его. Он медленно скользит под одеяло, пока не устраивается на мягких подушках.             Рядом с ним Кацуки тоже откинул одеяло и скользнул под него на противоположную сторону, лёг прямо, скрестив руки поверх одеяла. Изуку просто смотрит на него сбоку, и он желает, чтобы мог прикоснуться к другому. Прямо сейчас он хотел и нуждался ни в чём ином, кроме этого. Прикасаться и чтобы прикасались к нему. Изуку так сильно хотел его, и в этот момент разлада в своей жизни он чувствовал, будто нуждается в этом. Тело Изуку тянулось к Кацуки, как луна к солнцу. Глаза блондина всё ещё были открыты, будто он думал, и Изуку не хотел, чтобы он засыпал. Не тогда, когда он был так близко. Не тогда, когда они могли сделать так много большего.             Изуку едва соображал, когда спросил Кацуки.             — Ты можешь обнять меня? — спросил Изуку, его голос был мягким и явно полным желания. Настолько, что значение слова "обнять" можно было оспорить.             Внимание Кацуки немедленно переключилось, и он повернул голову туда, где Изуку лежал на боку, повернувшись к блондину, отводя взгляд, но его тело было явно направлено в сторону более высокого парня. Кацуки, казалось, не ожидал такой просьбы, потому что Изуку слышал, как он неловко заворочался в постели.             — Ты слишком многого просишь, Деку, — мягко предупреждает его Кацуки.             Сердце Изуку готово было разбиться снова, но ему это было так нужно, что он не мог сдаться.             — Тогда будь великодушен сегодня, — шепчет ему Изуку. Кацуки снова выглядит сбитым с толку и растерянным.             — Я не... — начал Кацуки, его голос, казалось, стал более искренним. — Я не предназначен для таких прикосновений, Деку, — и Изуку точно знал, что блондин имел в виду. Кацуки привык к грубым, сильным, агрессивным прикосновениям, которые были чисто сексуальными. Он не привык к мягким объятиям, предназначенным для близких друзей и любовников. Блондин продолжил: — Я не умею.             Изуку вглядывался в глаза Кацуки, которые были повёрнуты к нему, и зеленоволосый мог бы догадаться об этом в Кацуки. И он чувствует, что если бы это был обычный день и он был в здравом уме, он бы понял. И ему было бы не всё равно. И он определённо не стал бы делать то, что хочет сделать дальше. Однако это был не обычный день, и его рассудок сейчас был нарушен, и поэтому, в момент нужды и желания, Изуку медленно приподнялся на локте, скользнув немного ближе к Кацуки, и протянул руку.             Спортсмен следил за ним всё это время, от выражения лица Изуку до того, как его шея была обнажена, открывая восхитительную гладкую кожу. Кацуки наблюдал, как Изуку протягивает руку, чтобы схватить его собственную руку, словно направляя его. Изуку берёт правую руку Кацуки, которая просто лежала там, и подносит её ближе, пока она не направляется к его телу.             — Тогда прикасайся ко мне так, как ты умеешь, — прошептал Изуку соблазнительно, глаза слегка прикрыты, пока он подносит руку Кацуки к своему телу, кладя большую грубую ладонь спортсмена на грудь, поверх идеальных набухших сосков от холода в комнате, и вниз по его торсу.             Кацуки позволяет зеленоволосому играть мгновение, прежде чем убрать руку и отвернуть голову. — Деку, прекрати.             Изуку не понимал. Что в Изуку было такого непривлекательного, что Кацуки не хотел его так, как он хотел его. Парень пододвинулся ближе, пока его тело не оказалось совсем рядом с боком Кацуки, и Изуку потянулся, чтобы нежно коснуться челюсти Кацуки, поворачивая его лицо так, чтобы он посмотрел Изуку в глаза. В тусклом синеватом оттенке спальни Изуку всё ещё видел блеск красного, и ему так сильно хотелось, чтобы Кацуки коснулся его, любым способом, ему было всё равно.             — Почему, — прошептал Изуку, прижимаясь лбом ко лбу Кацуки. — Ты не хочешь?             Затем зеленоволосый перекинул ноги через бёдра Кацуки и подался телом вперёд, пока не оказался сверху на Кацуки, оседлав бедро блондина, в то время как его верхняя часть тела всё ещё лежала на Кацуки. Изуку был всего в нескольких сантиметрах над более высоким парнем, и его ладонь лежала на острой челюсти Кацуки. Их губы были на расстоянии почти пяти сантиметров друг от друга, и они касались друг друга грудью.             Кацуки дышал ему в рот, всё ещё не касаясь губами. — Деку, ты этого не хочешь. Твою ж, — выругался он, когда Изуку толкнулся бёдрами вниз.             Изуку нависал губами над губами Кацуки, и они оба играли в игру, где подбирались так близко-близко, но никогда не касались, прежде чем спросить его: — С чего ты взял, что знаешь, чего я хочу, Каччан?             Кацуки звучал непреклонно, когда сказал Изуку следующее. Руки блондина теперь были на его бёдрах, не пытаясь столкнуть Изуку, но и не притягивая его ближе: — Ты, блядь, зол, опечален, разочарован, и тебе, наверное, сейчас одиноко, как чёрт знает что, Деку, — прорычал он в ухо Изуку. — Ты. Не. Хочешь. Этого. На моём месте мог быть кто угодно, и ты бы думал, что хочешь именно этого.             Изуку качает головой в знак отрицания и так сильно хочет поцеловать его, но его губы просто играют с Кацуки, прижимаясь к нему всем телом, лицом прямо перед ним, едва в сантиметре друг от друга. — И что?             — И что, — зло говорит Кацуки низким голосом. — И то, прекрати, блядь, это. Если зайдёшь дальше, пожалеешь утром, Деку.             Изуку красиво рассмеялся и сел, пока не оказался верхом на бедре Кацуки. Изуку откинул голову назад, используя свои руки, чтобы играть со своими торчащими сосками, заставляя Кацуки смотреть, как он играет со своими милыми маленькими бугорками. — Ты меня не останавливаешь.             Но Кацуки не мог ответить. Изуку тоже это видел, под полуприкрытыми веками. Кацуки смотрел, как он играет со своими сосками, крутит и щипает их, приоткрывая губы, будто хотел что-то в них положить. Что-то солёное или, может быть, даже горьковатое. Глаза блондина пристально следили за ним, слова потерялись у спортсмена, который лежал под ним.             Изуку, чтобы усилить игру, снова начинает тереться о колени Кацуки, следя за тем, чтобы прикусить губу и лениво улыбнуться Кацуки. Затем он закрывает глаза, откидывает голову назад и издаёт тихий стон, наслаждаясь трением, которое обеспечивает ему Кацуки.             Через мгновение блондин, о котором идёт речь, вышел из оцепенения, приподнялся в сидячее положение, с Изуку всё ещё у него на коленях, и схватил парня за подбородок. Изуку чувствовал себя таким маленьким по сравнению с Кацуки, но наслаждался ощущением того, что находится на нём вот так. Он моргнул, глядя на Кацуки снизу вверх своими большими оленьими глазами.             — Тебе нужно, блядь, спать, Деку, — предупреждает его Кацуки, его глаза темнеют. — Ты, сука, в бреду. Ты одурманен всеми своими грёбаными эмоциями. Тебе просто нужно, чтобы кто-нибудь тебя трахнул прямо сейчас, чтобы отвлечься, и ты, блядь, этого не заслуживаешь.             Изуку приподнял бровь, глядя на Кацуки, который выглядел таким серьёзным. — И тебя волнует, чего я заслуживаю? А если я этого хочу? — Изуку просто нёс чушь. — Мне пойти попросить кого-нибудь другого?             Это было неправильно говорить, потому что внезапно их положения поменялись, и Изуку оказался на спине, в то время как Кацуки прижимал его сверху. Сила блондина была нереальной, и Изуку знал, что не сможет пошевелиться, даже если попытается. Он посмотрел на Кацуки снизу вверх с глазами, полными похоти, а на лице Кацуки было дикое, почти злое выражение.             — Ты выйдешь из этой комнаты, чтобы тебя трахнул кто-то другой, и я убью его, — предупреждает Кацуки тёмным тоном. Изуку уже заметил, что Кацуки часто так угрожает.             Изуку искушает его: — Тогда трахни меня, Каччан.             Откровенная просьба шокировала Кацуки, который смотрел сверху вниз на это веснушчатое лицо, глядевшее на него с такой нуждой. Губы Изуку были слегка приоткрыты, грудь тяжело дышала, а соски всё ещё были твёрдыми как никогда. Изуку знал, что он делает что-то. Он взглянул вниз и увидел, что в штанах Кацуки образовался небольшой бугорок. Итак, если что, Изуку теперь знал, что способен привлечь Бакуго Кацуки.             — Нет, — заявляет спортсмен, нахмурив брови. — Прочисти свою грёбаную бошку. Утром ты будешь, блядь, ненавидеть саму мысль о том, чтобы быть со мной.             — Но будешь ли ты? — Изуку полностью игнорирует Кацуки. — Каччан, тебе больно? — зеленоволосый кивает головой в сторону паха Кацуки. — Я могу помочь. Ты же сказал, что разочарован, да?             — Блядь, — бормочет Кацуки про себя, повернув лицо в сторону, а затем снова смотрит на Изуку. — Блядь! Заткнись, — выдыхает он. — Я иду обратно в свою комнату. Тебе нужно спать.             Изуку потянулся вверх, чтобы схватить Кацуки за челюсть и притянуть блондина обратно вниз, и тот поддаётся слишком легко, и они танцуют вокруг тел друг друга на кровати. — Но почему? Мне говорили, что я очень хорош в минете, — говорит Изуку Кацуки.             И это поднимает агрессивность Кацуки на новый уровень, потому что при этом комментарии Кацуки прекращает их маленькую игру и толкает плечо Изуку в матрас, другой рукой беря зеленоволосого за лицо, большим пальцем тыкая в его губы.             — И кто, сука, сказал тебе это? — глаза Кацуки горят, а его тон опасен.             Глаза Изуку расширяются, но он чувствует, как возбуждается ещё сильнее от одной только мысли, что Кацуки может ревновать.             Блондин наклоняется, сильнее вдавливая его плечо в матрас, и засовывает палец в рот Изуку, рыча низким голосом: — Это то, чем вы с Ублюдком занимались? Ты сосал его член? — голос Кацуки был чистым ядом.             Изуку ничего не говорит, но вместо этого наслаждается этим выражением лица Кацуки больше, чем следовало бы.             Это приводит другого в ещё большую ярость. — Скажи мне, задрот, — Кацуки засовывает большой палец глубже в горло Изуку, и более низкому парню это нравится. — Он заставляет тебя встать на колени? Держу пари, он, блядь, отводит твои волосы назад, пока шлёпает своими яйцами по твоему подбородку, — Кацуки выглядит очень злым. — Боже, я хочу убить его. Стоит ли мне?             — Зачем? — смеётся Изуку, когда Кацуки вытаскивает большой палец, за которым тянется ниточка слюны. — Кто я для тебя?             При этом вопросе Кацуки словно очнулся, потому что блондин отступил на шаг и посмотрел на Изуку так, будто вопрос обжёг его. Изуку, теперь немного сбитый с толку, ждёт какого-то ответа от другого, но не получает ничего, так как Кацуки отпускает его прижатое плечо.             А затем он просто заявляет: — Я не собираюсь делать с тобой этого дерьма, и это окончательно. Ты не выйдешь из этой комнаты, и это окончательно. Я не твоя мать. Я не хочу, блядь, принимать за тебя решения. Ты уже натерпелся этого дерьма. Но это? Я не позволю тебе уйти и трахаться только потому, что тебе нужно отвлечься, — Кацуки говорит ему, протягивая руку, чтобы убрать прядь волос Изуку за ухо.             Изуку понимал, откуда исходит Кацуки, и всё же чувствовал себя в некотором роде отвергнутым.             Глаза Изуку снова начали слезиться. — Почему я недостаточно хорош?             — Не смей, блядь, спрашивать это, — Кацуки выглядит расстроенным из-за этого вопроса и снова наклоняется. Спортсмен снова был сверху Изуку, но на этот раз гораздо более мягким образом. На этот раз Кацуки кладёт руку ему на талию и приближает свои губы к подбородку Изуку, едва касаясь, словно перьями, губами разных частей тела Изуку. — Я же сказал тебе, Деку.             Изуку смотрит на него, сердце бешено колотится. Кацуки был таким нежным сейчас, будто знал, насколько хрупок разум Изуку в данный момент. Спортсмен просто опускается по его торсу и талии, глядя на Изуку снизу вверх. — Спи. Ты не захочешь меня утром.             Изуку, видя, насколько осторожно обращается с ним Кацуки, почувствовал, как его отчаяние понемногу уходит, уступая место чему-то другому: чувству влюблённости в Кацуки. Кацуки, даже не подозревая о чувствах Изуку, не собирался пользоваться его безумным и отчаянным состоянием, даже когда было ясно, что блондин, по крайней мере, физически влечён к нему. Кацуки по наивности думал, что Изуку вдруг начал так чувствовать к кому угодно из-за того, насколько ужасным был его вечер, в то время как на самом деле Изуку уже испытывал это чувство в некоторой степени, а этот вечер просто заставил его почувствовать, что он в этом нуждается.             И поэтому он мягко говорит ему: — А если всё же захочу?             Кацуки отводит взгляд. — Не захочешь.             Изуку просто вздыхает и позволяет своему телу расслабиться — знак для Кацуки, что он больше не будет пытаться. А затем он откидывается на кровать, глядя в сторону. Кацуки сидит на том же месте несколько минут, и они позволяют тишине застыть между ними, давая Изуку ещё больше успокоиться, а Кацуки — над чем-то поразмышлять.             Зеленоволосый, спустя ещё несколько минут расслабления и размышлений, ненавидел то, что Кацуки был прав. Он был абсолютно бесстыден в своём отчаянии, и он не собирался наслаждаться полным опытом, если всё это время он просто молился, чтобы это его отвлекло. Тем не менее, он чувствовал себя в некоторой степени отвергнутым.             Затем слева от него Кацуки медленно забирается обратно под одеяло и пододвигается прямо рядом с Изуку, обвивая рукой его талию и прижимаясь к нему сзади.             Изуку приподнимает голову и смотрит вниз, прежде чем оглянуться на Кацуки. — Каччан?             Кацуки мычит.             — Что ты делаешь? — тихо спрашивает Изуку, закусывая губу.             — Обнимаю тебя. Как ты и просил, — говорит Кацуки, возвращаясь к тому, с чего всё началось. — Я, блядь, полный ноль в этом, но я могу... попытаться. Как... друг, — Изуку сначала был шокирован тем, что блондин наконец признаёт, что они друзья, но ему также было горько, что Кацуки делает это не потому, что хочет.             Изуку раздражённо пытается снять руку Кацуки со своей талии. — Мне не нужна твоя жалость, Каччан. Пожалуйста. Если ты не хотел этого раньше, не заставляй себя делать это только потому, что тебе жаль. Пожалуйста, просто отстань от м–             — Заткнись нахрен, — рычит Кацуки и притягивает его ещё ближе к своей груди. — Я не делаю того, чего не хочу делать.             Изуку прекращает попытки освободиться и оглядывается на Кацуки, но спортсмен уже закрыл глаза. Он удивлён.             — Так что просто лежи смирно и иди спать, — говорит ему Кацуки усталым голосом. — Я не против. Только на одну ночь.             Изуку хотел сказать что-то ещё. Но Кацуки явно не хотел больше разговаривать, поэтому Изуку медленно откинулся обратно, чувствуя тепло руки Кацуки на своей коже. Изуку был уверен, что Кацуки никогда никого так не держал, но это было приятно. И это тоже было тем, о чём Изуку, возможно, пожалеет утром.             — Только на одну ночь, да, — прошептал Изуку про себя, когда человек позади него заснул несколько минут спустя. И с этим он безнадёжно пожелал, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась.             Кацуки был прав. Он действительно чувствовал себя немного неловко рядом с Кацуки, особенно когда они собирались в школу рано утром. Кацуки на самом деле забрал рюкзак Изуку из-под навеса прошлой ночью, и поездка на машине была немного странной. Потому что прошлая ночь была эмоциональными американскими горками, включая конец. Они не говорили о том, что произошло, и Изуку был благодарен за это, потому что честно не знал бы, что сказать.             Однако, несмотря на небольшую неловкость, Изуку знал, что через одну-две встречи они вернутся в нормальное русло. Это не могло продолжаться долго, и, помимо странности прошлой ночи, у Изуку, по крайней мере, есть обещание, данное между ними, что они оба попытаются. Изуку попытается больше принять свои негативные эмоции, а Кацуки попытается больше принять свои позитивные, а не прятать их за маской безразличия и апатии.             Был тихий день. Изуку знал, что в какой-то момент ему нужно будет вернуться домой, но пока что у него была школа, которая прошла как обычно. Ничего особенного. А когда уроки закончились, Изуку знал, что скоро начнётся командная тренировка на беговой дорожке. В конце концов, была всего лишь пятница.             Изуку гадает, будет ли он сегодня что-то делать, и решает просто рискнуть. Посмотреть, был ли Кацуки только на словах, а не на деле. Только разговоры, и никаких действий. Изуку идёт к торговому автомату и покупает вишнёвый Gatorade.             И когда он выходит из школы и направляется к беговой дорожке, вместо того чтобы смотреть снаружи, как он обычно делает в дни командных тренировок, когда никого нет, чтобы видеть, как Изуку и Кацуки взаимодействуют, зеленоволосый открывает ворота и проходит через них. Он ступает на траву, а затем на полиуретановую беговую дорожку. Прыгуны с шестом как раз разминались, но, увидев, что кто-то, не входящий в их команду, подходит, все приостановились, чтобы посмотреть.             Они знали, кто он. Изуку был тем парнем, который всегда приходил посмотреть на Кацуки издалека. Изуку был всеобщим любимцем со слухами о его захватывающей стороне. Изуку был известен тем, что в целом ужасно ладил с Бакуго Кацуки. И всё же он был внутри ограды.             Киришима толкнул Кацуки, который стоял ногой на скамейке, наклонившись, чтобы завязать свои беговые туфли. От толчка Кацуки поднимает глаза на Киришиму, который кивает в сторону Изуку. И когда Кацуки поворачивается, они встречаются взглядами и удерживают его. Изуку немного нервничал, но был полон решимости. Он был полон решимости сделать это первым шагом в миссии Кацуки «попытаться». Он знал, что все смотрят на них, пока Изуку приближался к нему, даже если остальная часть команды, включая тренера, делала вид, что ведёт другие разговоры.             Когда Изуку был всего в тридцати сантиметрах от звёздного спортсмена, он остановился. Это был Кацуки, с которым он редко взаимодействовал: тот, кто был в школе, редко говорил с ним, окружённый людьми, звёздами, огнями, камерами, статьями. Тот, чья сцена была миром, и чьи звёзды были слишком далеки для Изуку, чтобы дотянуться. Но сегодня Изуку решает, что уменьшит это пространство между ними.             Кацуки просто смотрит на него, будто гадая, что тот сделает. Изуку просто залезает в сумку, достаёт ту самую дурацкую вишнёвую газировку и протягивает её Кацуки. Блондин смотрит на него, а затем на бутылку, протянутую ему, как подарок. Команда определённо наблюдает за этим взаимодействием, ожидая, что Кацуки скажет что-то резкое или отбросит бутылку.             Спортсмен на секунду оглядывается на свою команду, а затем снова смотрит вниз на Изуку.             Не отрывая взгляда, Кацуки протягивает руку, чтобы взять бутылку, и говорит более низкому парню: — Спасибо, задрот.             Изуку не знал, что его сердце билось быстро, пока не почувствовал огромное облегчение, когда Кацуки, перед всеми, искренне принимает его подарок и предложение заботы, даже со словом благодарности. Если в толпе и был шок, Изуку не обращал на него внимания. Вместо этого его полное внимание было сосредоточено на Кацуки. Где-то в толпе Изуку был уверен, что Кайто что-то чувствует, но это его тоже не слишком волновало.             Кацуки открывает бутылку, делает глоток и снова завинчивает крышку. Изуку держится за лямки рюкзака и смотрит на небо.             Через мгновение Изуку снова опускает голову, ветер развевает пряди зелёных волос по его глазам, и он улыбается Кацуки, прежде чем сказать: — Наверное, я пойду домой.             И он поворачивается, наслаждаясь погодой и воронами, сидящими на телефонных проводах, собираясь сделать пару шагов к воротам, когда Кацуки окликает его сзади, достаточно громко, чтобы люди могли слышать.             — Эй, задрот, — кричит Кацуки.             Изуку поворачивается на полпути и кричит в ответ: — А?             Кацуки подбегает к нему, проводит рукой по своим светлым волосам, а затем смотрит вниз на парня. — Хочешь посмотреть на нашу тренировку? Изнутри.             Глаза Изуку загораются. И он улыбается, так ярко, что его глаза сужаются в щёлочки. А затем он смеётся. — Конечно.