Ягненок

Алиса просыпается лишь ближе к семи часам вечера. Глубокий, нежный сон окутал ее сознание на долгие часы, по всей видимости позволив девушке забыть обо всем хотя бы на это время, расслабить ее тело и разум, отвлечься. С утра она помнила лишь отрезки своих снов. В каких-то мелькали знакомые образы: Эрик, работа, лекции. Словно последние несколько лет ее жизни в нескольких кадрах. Все, что она видела, не любила, не имела интереса, или ненавидела. Блек-аут шторы закрывали ее от всего мира, слышался легкий топот за дверью номера: горничные захаживали в номера, чтобы прибраться. Хорошо, что Алиса сразу повесила угрожающе-красную табличку «не беспокоить» на дверную ручку. В голове было пусто, как и все ее отношение к жизни, как и вся ее жизнь. Но впервые мысли не накинулись на нее сразу после пробуждения. Пришло долгожданное затишье. Но, по всей видимости, думать уже было не о чем. И то, что она очнулась, и, кажется, все конечности на месте, и она чувствует свое тело, хоть и притупленно – вызвало непонятное чувство, смесь облегчения и разочарования. Зимнее одеяло легонечко впитало запах ее тела, и его тепло, твердый матрац под ее телом терпеливо принимал вес ее костей, подушка смялась под головой. Они не отпускали ее нагое тело до последнего момента, и Алисе казалось, что это они и забрали ее куда-то вмиг пропавшие терзания. Полуразряженный экран телефона ослепил ее. В чатах подозрительно много сообщений. Но нет желания даже открывать их. Она проспала все пары, все свои обязанности правильного человека, снова. Работа начинается через 2 часа. Пора собираться. Посетителей было также ничтожно мало, как и в ее прошлую смену. На телефоне светился диалог с Эриком, сообщение «Как провел вечер?» висело непрочитанным уже 2 часа. Но и заходил он в последний раз сегодня в три часа утра. Не написал, почему она не была на парах, и вообще ничего не написал с тех пор, как они попрощались. «По всей видимости,  его тоже не было в колледже» Алиса решилась на звонок, хотя обычно никогда не звонила ему. У них просто не было принято этим заниматься. Им и общаться было не о чем в последнее время. Очень давно. Гудок продолжал идти, странное напряжение нарастало в тяжелом сердце, неведомое чувство изнутри подсказывало, что что-то не так, хотя это был не первый раз, когда ее сообщения не читают по несколько часов. Алиса уже хотела сбросить, как включенный 24 на 7 окружной телеканал резко прервал ее намерение срочным сообщением: - Сегодня в районе Сельвуд произошло особо тяжкое преступление. Полиция сообщает о жестоком убийстве двух молодых людей — студентов 15-го колледжа, 20-летнего Эрика Стэнтона и 19-летней Эмилии Вальдес. Рука, державшая у уха телефон замерла. Гудки все еще раздавались, но Алиса их больше не слышала. «Эрик Стэнтон?» «Эмили Вальдес?» В сознании Алисы вспыхнул образ кареглазой белокурой девушки - той самой, что всегда шла по коридору с лёгкой, самодовольной походкой, будто пространство само уступало ей дорогу. Её волосы, светлые до прозрачности, падали ровными прядями на плечи, а разрез глаз - хитрый, лисий, завораживал всех без исключения. Алиса ни разу не обменялась с ней и парой слов, но всё равно помнила её: яркую, уверенную, окружённую людьми, к которым тянулись остальные. Девушку, которая будто бы жила в другой плоскости - блестящей, шумной, недосягаемой. Образ всплыл слишком внезапно, будто подсказка, которую её собственный разум выдал против её воли, и от этого внутри стало по-настоящему холодно. - По предварительным данным, предполагаемый преступник проник в квартиру около двух часов ночи. Следователи установили, что Эрик был убит в собственной спальне, тогда как тело Эмилии обнаружили на кухне. Характер повреждений указывает на крайне высокую степень жестокости. «В одной квартире? В квартире Эрика?» - Всем, кто располагает какой-либо информацией, просят незамедлительно связаться с полицией. Тупой стук сердца уже не бился как прежде в истерике и панике, пытаясь убежать из тела. Он был грубым, отрезвляющим, словно удары обухом. Кровь, кажется, начала закипать. Но не от жестокой расправы над этим рыжеволосым. Она знала, что он ее обманывает, еще тогда на лестнице всё поняла. Но почему же она так зла? - Понравился подарок? – ударило в ухо Алисы так резко, что она дернулась. Она сразу узнала этот голос. Голос, который обжился в ее голове, как в своем доме, который нагонял на нее панику. Слишком спокойный, тягучий, затягивающий как омут. В нем прослеживался смех, забава. Ему было точно весело. - Зачем ты убил его? Это потому что я убежала? Поэтому убил? - рука вжалась пальцами в край столешницы, пустые глаза застыли в окне кофейни. Алиса не узнавала свой голос. На другом конце раздался ласковый смешок. - Ради тебя, - еще нежнее, будто наигранно, произнес незнакомец. Его голос напрягал и одновременно успокаивал своей честностью. Мужчина повторил шепотом, словно боясь спугнуть девушку, - Для тебя. Ты от меня не сможешь спрятаться, Алиса. Ни в гостиницах, ни в других городах. Я не настолько туп. Алиса чувствовала, что больше нечего спрашивать. Всё уже стало предельно ясно: выхода нет, игра закончена, хотя она даже не успела сделать первый ход. Любой новый вопрос звучал бы жалко и беспомощно - словно она сама подталкивала себя к той грани, за которой остаётся только страх. Девушка расслабила руку, впивающуюся в дубовую столешницу. Она ясно представила, как чья-то холодная, почти бесцветная рука сжимает белый смартфон Эрика в данный момент. Телефон, в котором было много-много тайн и секретов, которые рыжеволосый спортсмен скрывал от Алисы. Она всё знала, даже и стараться не нужно. Но было куда проще скрывать это и от себя самой. Игнорировать также, как игнорируют ее. Но теперь Алиса ощутила, что потеряла якорь, который как-то удерживал ее в этом нормальном обществе. - Я вернусь, ты и соскучиться не успеешь, ягненок. - произнёс он ровно, почти мягко, и именно эта спокойная интонация заставила её кровь звенеть в ушах. Это были последние слова, скользнувшие по её сознанию, прежде чем незнакомец оборвал звонок. Теперь уже никакие якоря не нужны. В 5 часов утра в пыльные окна кофейни, где работала Алиса, пробилось осеннее солнце. Самые приятные и долгожданные для бариста свежие лучи, спустя столько недель тумана и серого небосвода. Она вышла на улицу в одной униформе, закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Холодные лучи сели на щеки и нос, переливались с ее тоном, создавая совершенно новый цвет.  Руки задрожали от стремительного ветра, уши и нос вмиг покраснели от скользившего холода. Алиса открыла глаза, впуская опасный яркий свет в свою роговицу. Глаза начали непроизвольно щуриться, но девушка смотрела в упор, прямо в яркое лазурное небо, где белые пушистые облака уже не нагнетали, не давили на нее. Под поднимающимися игривыми лучами ее милые расслабленные глаза стали ярко-зелеными. Как только что вылезшая трава из под влажной весенней почвы, как новая листва молодой березы, как мох на дне кристального ручья. Как пара изумрудных бусин, не знавшая печали. Уголки высохших губ еле заметно поползли вверх. Это небо, такое живое и чистое, как сейчас, точно не упадет и не раздавит её бедное тело. Когда пришел мистер Дуглас, Алиса сообщила, что вынуждена уйти. Она получила удивленный взгляд, плату за свою последнюю ночную смену и направилась в сторону дома. В 5:30 утра щеколда двери в крохотную квартирку открылась с тихим щелчком. Девушка вошла внутрь. Все было как всегда. Теплый душ, смывающий ночную усталость. Знакомая, чуть потертая на локтях красная футболка. Пыльный пол под босыми ступнями, безразличный к прикосновениям. Быстрый омлет на раскаленной сковороде, и затем - тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, в сторону которых не смотрели уже много лет. Она сидела, спокойная, в левой руке зажав тонкую сигарету вместе с холодным бокалом. Завтрак был окончен. Алиса переместилась в спальню. Голоса из телевизора, настроенного на канал с безымянным сериалом, заполнили пустоту монотонным гулом. Она прилегла, и сознание почти сразу потонуло в неестественно глубокой дремоте. В 10:30 Алиса уже сидела на паре по истории искусств, у окошка на последнем ряду. Спокойный голос преподавателя порой вынуждал ее прикрыть глаза. Лучи, пробивающиеся через стекло, теперь грели ее фигуру, и Алиса чувствовала, как медленно тает под их теплом. Волосы ее были распущены, она опустила голову на парту, спрятав лицо в руках. Ее дыхание было спокойным, как у дремлющей кошки. В коридоре группа, где буквально вчера учился Эрик Стэнтон, была весьма тихой. Краем уха удалось расслышать: они идут на похороны сегодня в 17:00. К Алисе никто не подошел. В 15:30 лучи солнца приобрели огненно-оранжевый цвет и медленно опускались на городок, горячо согревая его, точно любящая мать обнимала своего единственного ребенка перед сном. Тогда все ее одногруппники уже вышли из здания и разошлись, кажется вовсе не обращая внимания на рыжий свет, окутавший все небо, окрасивший его в виданные только на старых картинах пастельные тона. Алиса медленно дошла до деканата, кабинет № 23. Вошла без стука. Взяла ручку и подписала несколько бумаг, не читая. Название документа мелькнуло в глазах секретарши, и та едва заметно задержала взгляд на девушке, но ничего не спросила. Процедура заняла пять минут. Через четверть часа Алисе выдали на руки папку с документами. И только выйдя за ворота колледжа, не сделав и десяти шагов, она остановилась у серого мусорного бака. Откинула крышку. Бросила внутрь папку со всем, что было: аттестатом, зачётами, медицинской картой - всей своей официальной жизнью. Алый небосвод шептал ей, что она поступает правильно. В 16:00 Алиса скиталась по центру, провожая последний кроваво-красный закат. Руки и лицо покалывали от холода, быстро опустившегося на город параллельно с исчезающими лучами красного диска. Последние слова, которые девушка произнесла вслух до наступления сумерек, были слова, адресованные ее матери по телефону. Алиса сказала ей, что любит ее. И что у нее все хорошо. В 18:05 Алиса зашла домой, поставив на стол черный пакет с двумя бутылками полу-сладкого. На дне пакета спрятались 2 сине-белые пачки «Kent», и первым делом Алиса вытащила именно их. Она медленно затягивается, дым почти что не выходит из ее легких. Не выпуская сигарету изо рта, девушка дотягивается до темной статной бутылки. Первый бокал улетел во мгновение, Алиса не успела даже почувствовать горько-сладкий вкус на языке. Склонившись над столом, она усмехнулась себе под нос. Любые мысли стали становиться ей забавными, даже та, что твердила: «возможно, он уже где-то здесь». Комната стала наполняться шумом набирающейся воды где-то в стороне ванны, ее любимой «third day of a seven day binge», и ароматными хвойными свечами, купленными когда-то в торговом центре. Невольно девушка стала наполнять все тихое пространство разными шумами, и не забывала заливать в себя побольше вина. Теплая, еле обжигающая вода коснулась ступней, и немного привыкнув к температуре, девушка погрузилась в ванную целиком. Вода обжигала ее тонкое бледное тело, ее маленькую грудь, костлявые руки. Запах табака звучал в унисон вместе с хвоей, создавая уникальные ноты настоящего страха. Алиса вдыхала этот страх, но больше не ощущала его внутри. Голова заметно помутнела. Заржавелый кран в ванной стал двоиться в глазах, рука с сигаретой и бокалом вина стала слабее. Алиса допила третий бокал, и теплая волна разлилась по пищеводу, к желудку, доходя до кончиков пальцев, согревая изнутри. Алисе показалось, что она выпила сегодняшнее горячее солнце. Звуки песни доносились с кухни как сквозь вату - приглушенные и отдаленные. «Неужели, чтобы успокоиться, надо было просто напороться на какого-то ебанутого психа? Больше не думаю о деньгах, больше не думаю, как построить семью. Больше не думаю о том как устала. Больше не надо продолжать пытаться.» Глаза Алисы расслабленно покосились на стиральную машину, на которой стояла ждущая своего часа бутылка с половиной содержимого в себе. Она вдруг поняла, почему так много людей подсаживаются на это. Алиса не была алкоголичкой, она вообще не пила до того как переехала в этот чертов город. И она до сих пор не пила ни с кем, даже с Эриком. Только в одиночестве. Это были ее самые последние деньги: в этих двух бутылках вина, и в этих пачках сигарет. Взгляд девушки упал на бедра. Истерзанные. Зачем она сделала это тогда? Точно, она все еще помнит эту боль, она возвращается к ней ухающими ударами в голове и учащенным ритмом сердца, стоит ей только вспомнить. Боль от порезов, хоть и немного, но помогала заглушить траур по своему отцу. В голову полезли теплые воспоминания о совместных праздниках. О днях, когда папа и она, шестилетняя, ездили на рыбалку, где он зимними утрами отвозил девочку в школу, чтобы она не замерзла. А еще, о том, как он покупал ей всё, что она хочет. Любую шоколадку, любую игрушку. И его теплая улыбка, отпечатанная в сознании девушки, стала одновременно ее блаженством и проклятием. «Может, мы увидимся с тобой сегодня, папа. Может, я смогу обнять тебя уже сегодня» - приняв такую мысль, девушке стало еще легче. Она сделала еще глоток. Она и раньше была хрупкой, но теперь худоба стала другой - колючей, изможденной. Жизнь студентки-одиночки, вынужденной выживать без поддержки, делала свое дело. А еще - этот город. Затхлый, дышавший на ладан, он казался живым существом, паразитирующим на ее силе. Он не просто давил - он методично высасывал из неё всё: тепло, надежды, саму суть. Почему-то друзья не заводились. Ни одна компания не становилась своей. Возможно, что-то было не так с ней. Или с ними. Она смотрела на сокурсников и не видела в них людей - лишь наборы масок, оживлённых чужими, непонятными ей сценариями. А потом пропала и она сама. Свое отражение в грязном витринном стекле она уже не узнавала. Её новыми, верными спутниками стали сигаретный дым и дешёвое, обжигающее горло пойло. Ладонь легла на глаза. Девушка рассмеялась себе под нос. А потом резко замолчала. Выдохнув, она вышла из ванной. Не став вытираться и сливать воду, она тихо вошла в спальню, предварительно оглядев ее. Вода множественными каплями стекала по ее телу, образовывая лужу. Взгляд уставших и пьяных глаз упал на столик с зеркалом, за которым девушка обычно красилась по утрам. Алиса усмехнулась и села за столик, оглядев свое лицо. Впалые щеки, сухие и тонкие но покрасневшие от вина губы. Легкий румянец. Большие полузакрытые глаза. Единственный комплимент который она слышала от других. «Какие у тебя красивые глаза» Кажется, именно так и сказал Эрик, пытаясь подкатить к ней в день их первой встречи. Алисе он никогда не был интересен. Но её томила жажда общения - острая, почти физическая тоска по человеческому голосу, обращённому именно к ней. И она позволила себя увлечь. В ту же ночь они переспали. Алиса не чувствовала ничего. Лишь наблюдала со стороны, как её тело берут, используют, как вещь, которая временно оказалась в руках Эрика. После этого они изображали пару. Спали ещё несколько раз - без страсти, без желания, просто потому, что так было удобнее. Иногда Эрик казался заботливым: покупал ей кофе, который она терпеть не могла, или забирал с собой в клубы, где тут же растворялся в толпе друзей, оставляя её одну у барной стойки. Иногда она приходила к нему, и он не давал ей спать до утра, грохоча игровым джойстиком и крича что-то в микрофон своим приятелям. «Славное было время», - подумала она теперь, размазав пепел на бедрах. Но бессердечную промелькнувшую мысль «Он и правда заслужил смерти» Алиса смела на выпитую бутылку вина. У нее не так много косметики, так что она взяла первую попавшуюся кисть и открыла палетку темных готических теней, которой никогда не пользовалась. Долго раздумывая, девушка все-таки зачерпнула кистью темно-вишневый оттенок с небольшими блёстками и опустила ее на веко, неровно дрожащими руками распределяя цвет по глазу. Проделав то же самое со вторым, девушка набрала черного оттенка и тонко распределила его на нижнее веко. Когда ее отец был жив, она разрешала себе краситься также ярко. Ресницы девушка неосторожно подкрасила черной тушью, а губы – винного цвета блеском. Вот и все ее умения в макияже. Она видела себя в зеркале и впервые за долгое время улыбнулась своему отражению.  Она красивая, но трудности жизни очень сильно спрятали это от нее и от остальных. Но Алиса и правда красивая. Тонкая бледная шея, на которой оставлял засосы и синяки Эрик, очень аккуратные и яркие ключицы, выраженная линия челюсти, такое милое и нежное личико. Девушка коснулась своей щеки, прошлась пальцами по маленькому лбу, зарылась пальцами в черные волосы. На её теле не было ни одной родинки, она была будто отлита воском. Фарфоровая. Пластинка сменилась на «scary love». И она, надев белую длинную рубашку, вышла на кухню за второй бутылкой вина и новой сигаретой. Голова девушки сильно кружилась, и музыка, и ее тихое подпевание стали в какой-то момент казаться слишком далекими, слюна во рту стала особенно горькой. Но девушке это нравилось. Она боялась все меньше. Взглянула на часы - 23:55. Ей почему-то казалось, что он вот-вот появится. Как случается во всех сказках: вся нечисть просыпается в полночь. В голове - вата. В ногах - не своя тяжесть. Смех рвался наружу без причины. «Интересно, как он убьет меня?» Она заметила, как тень от вазы на столе живет своей отдельной жизнью - пульсирует и колышется. Попытка поставить бокал на стол превратилась в сложную миссию: рука не хотела слушаться, и стекло с глухим стуком встретилось с поверхностью. Девушка продолжала петь, захлебываясь словами, когда краем затуманенного взгляда уловила движение в конце коридора. Там, на неровной стене, плясало и колыхалось что-то большое - тень, которой не должно было быть. Огромная, бесформенно-тяжелая, она будто дышала в такт её пьяному сердцебиению, то съеживаясь, то расползаясь по штукатурке. Алиса прищурилась, пытаясь поймать фокус. «Это от вина», - пронеслось в голове вязкой, ленивой мыслью. Просто пятна перед глазами. Галлюцинация от дешёвого винца, сотканная из усталости и темноты. Она громче затянула припев, пробуя звуком отогнать наваждение. Но в следующую секунду тень качнулась вперёд - чётко, недвусмысленно,  и холодная игла осознания, острая и трезвая, на секунду рассеяла алкогольный туман. Тень в коридоре двинулась вперёд - необычайно высокая, беззвучная, пожирающая пространство. Он и правда напоминал Смерть, только без косы - сам по себе был достаточно леденящим орудием. Мужчина медленно повернул голову. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по ней, ее накрашенным глазкам, сочным вишневым губам, голым ногам,  и остановился на полупустой бутылке у ее ног. – Напилась, чтобы было не так страшно? – голос был низким, усмехающимся. Спокойным. Алиса, всё ещё пьяная, но уже пронзённая трезвым уколом, сделала глоток воздуха. – Это… против правил? – выдавила она, и её собственный голос прозвучал неузнаваемо - дерзко и хрупко одновременно. Она пыталась заглянуть в его глаза, но приглушенный дрожащий свет от свечей не позволял ей сосредоточить плывущий взгляд на мужчине. – Забавная ты, ягнёнок. Но мужчина не подходил к девушке ближе, лишь оперся и закрыл за собой дверь кухни. – Кричать тоже не будешь? – Ни к чему этот спектакль. Парень снимает свой капюшон, подходит к девушке, прижимая ее к подоконнику. – Ты убиваешь ради забавы? – Только ради неё, -  горячий полушепот опалил ухо пьяной девушки, он словно дразнил её этим странным сближением. - Эти два дня, пока ты изводилась как сумасшедшая… это было замечательно. Приятная дрожь возбуждения от мыслей, что он следил за ней, прокатилась по всему ее телу, руки еле держались от необдуманных касаний. Губы Алисы растянулись в улыбке. В настоящей, непритворной улыбке. – Прости, что испортила вечер. Хочешь, притворюсь, что боюсь, и мы закончим начатое? Ты же этого хочешь? – Голос её звучал хрипло, почти шёпотом. Пьяные глаза встретились с его, ладони легли на плечи – твёрдые, неподатливые. В нос ударил запах сырой земли и железа. «Я что, флиртую с ним?» Её вмиг стало раздражать и то, что лица почти не видно из-за света и помутневших глаз, и это молчание, эта ледяная неподвижность. – Шрамы на лице прячешь? – улыбка скользнула по её губам. Пальцы потянулись вперед, не спрашивая разрешения, нашли край маски у виска, потянули за шнурок. Материя бесшумно соскользнула. Приглушенная музыка, кажется, зависла или оборвалась. Тишина. Густая, звенящая. Алиса смотрела. Рот… это был не рот, а ландшафт боли – изрезанный, стянутый грубой кожей, паутина шрамов и ожогов, будто кто-то пытался стереть лицо кислотой или огнём. Кусок истории, написанный мясом и страданием. – Нравится? – спросил он. Голос не изменился. Он остался тем же низким, ровным, лишённым всего. Она не ответила. Внутри что-то переворачивалось. Алкогольная волна ударила в виски, смешав ужас с чем-то тёмным, острым, почти желанным. Это был не чистый страх – это был страх как на американских горках, тот, от которого сердце бьётся в глотке, а в жилах бурлит и кипит токсичное, пьянящее возбуждение. Он возвышался над ней, высокий, опасный, явно несущий смерть. Но он не двигался. Он её не трогает. Что-то не так. Она закрыла глаза и потянулась к возвышавшемуся над ней силуэту. Туда, где, как ей казалось, должны были быть губы. Нашла их – сухие, потрескавшиеся, шершавые под её собственными. Она прикоснулась, пытаясь понять, зачем это делает. Алкоголь вопил в крови о прикосновениях – любых прикосновениях. Её горько-сладкий язык скользнул по его нижней губе, влажный, пытаясь смягчить трещины, будто она могла зализать раны, как животное. Он стоял неподвижно. Не отвечал. Не отстранялся. В темноте за её веками это начало походить на странный, вывернутый сон. Всё было не так. Не должно было так быть. Не должно было быть маньяка в её квартире. Не должно было быть того, что она его ждала. Не должно было быть того, что он не причиняет боли. И уж точно не должно было быть этого – её поцелуя в изуродованный рот монстра. От этих мыслей её отбросило назад, как током. Она резко отстранилась, убрав руки с его плеч. Воздух снова стал просто воздухом – холодным, трезвым, пахнущим пылью и опасностью. Тут же она почувствовала холодную грубую пятерню, впивающуюся в ее мокрые волосы. – Давай всё же по моим правилам. Не было боли, только оглушительный грохот. Её лоб встретился с дубовой столешницей костяным щелчком. Сознание погасло мгновенно, как перегоревшая лампочка. Без судорог, без вздоха. Только безвольное тело, упавшее на холодный кафель, в лужу растёкшегося вина.