Ягненок

Из неоткуда родился звук. Густой, просторный, плотный. Он был похож на гул, который можно услышать только внутри своей головы. Но звук постепенно приближался, как будто выходил из далекого угла подсознания. Он подкрадывался тихо и осторожно, нарастал, заполняя всё пространство. Неизвестно, откуда от возник, но уже было откуда-то известно куда он выберется. И он уже у входа. Глаза широко распахиваются, но ничего не видят. Резкий вздох сорвался с губ, и тут же растворился в черном пространстве. Ни единого звука вокруг, только ее прерывистое дыхание. Легкие жадно забирали кислород, как будто не получали его долгое время. Остекленевшие ладони нащупывают почву, онемевшее тело тоже начинает чувствовать твердую, покалывающую поверхность. Как будто все органы чувств возвращаются в работу один за другим. Во рту появился вкус воспоминаний - горькая слюна, вобравшая в себя спирт, кровь и десятки выкуренных сигарет. Она пыталась сглотнуть этот кошмар, но тело вмиг дало ответную реакцию сухим и колким кашлем. Запах извне был ледяным и пугающим. Земля, железо и чистый страх. Щека все ещё была прибита к сухой пыльной почве. Она медленно отрывает конечности от заледеневшей земли, пытается пошевелиться, но даются только маленькие сгибания пальцами ног и рук. Еще попытка. Резкая острая боль пронзает ее голову стрелой. Рука сама тянется ко лбу, кончики пальцев случайно касаются чего-то неестественного, выступающего из под кожи. Ушиб. От прикосновения тупая, выедающая боль судорогой прошлась по всему лицу, брови напряглись. Сознание начало проясняться, и в голову возвращается ощущение той большой ледяной руки, нежно зарывшейся в ее волосы. Темная тень, прижимающая ее к маленькому окну. Его лицо полностью стерто из памяти. Его голос неестественными, точно неправдоподобными отрывками возвращался в сознание. Она снова открывает глаза. Картина не становится четче, но появляется крохотное понимание, что она на воле. Ветер не ощущался, но его звук стоял в ушах неприятным устрашающим воем, напоминающим плачь женщин. Он шумел где-то вдали, или же обходил ее стороной намеренно. Кулаки прижались к векам, надавливая, растирая. Ничего. Она не видит, потому что темно, или потому что ослепла? Рука опускается, но натыкается на охладевший твердый предмет. Взяв в руки и ощупав пальцами длинный ребристый инструмент, расширяющийся на конце, она поняла – фонарик. Пальцы крутят предмет, пытаясь найти кнопку. Мгновение – и тусклый желтый свет проходит через ее роговицу, отражая часть места, перед которым она стояла. Рассеянный луч опустился на ее босые голые ноги. Она в той же рубашке, напитанной грязью, потом и пылью, пятнами вина. Свет немного дальше падал на землю, усыпанную мертвыми почерневшими листьями. И последней точкой, до которой свет дотягивался своей старой рукой – тонкий черный ствол дерева. Рука повернула источник света, и тот пополз все выше и выше, но так и не нашел конца – прервался и выше дотянуться не мог. Неба не было видно совсем – будто его и не существует здесь. Рука уперлась в землю, онемевшие стопы стали точками опоры. Сколько она уже тут? Она повернула фонарь, и свет упал на ещё один столб. На нем висел белый лист с чернильными буквами, исступленно выцарапанными рукой, как будто в страхе и отчаянии. НЕ ОБОРАЧИВАЙСЯ. БЕГИ. :) Позади что-то треснуло. Сердце вмиг упало мертвым грузом. Глаза застыли на буквах. Их значения бились эхом по ушам. Не оборачивайся. Не оборачивайся. Не оборачивайся. Нога сделала шаг вперед, но, наступая на трупы листьев, застыла от шума который издала. Позади донесся точно такой же звук – кто-то сделал легкий шаг в ее сторону. Распахнутые глаза покосились влево, фонарь в руке не двигался, освещая всю ту же листовку. Тело не знало как себя вести – его переполнял страх. Слепой, звериный импульс, который кричал бежать, сводя мышцы ног судорогой, но при этом парализовал волю и сковывал эти же мышцы ледяными тисками. Прямо над ее головой она слышит усмешку. Легкий выдох. Беги. Беги. Беги. Скованные ноги ожили. И она бежит. Срывается с места, и несется вперед. Занемевшие стопы больше не ощущаются таковыми. Они больше в целом не ощущаются, как и всё её тело. Свет фонаря трясется, теряется, исчезает среди мрака и голых деревьев. Запах этого леса, густой и осязаемый, проникает паразитом в ее носовые пути, затупляя их и затыкая. Она не дышит. Местами под ногами слышался сухой хруст – осенние листочки и ветки подставлялись под ее босые ступни, нанося то легкие, то глубокие раны. Она шипит, но не останавливается. Местами – ноги окунались в липкую сырую почву, которая вязкой субстанцией сразу обхватывала добычу. Стараясь замедлить её темп, поглотить её. Она не понимала, кто позади нее и насколько он близко. Ей было страшно останавливаться. Страшно оборачиваться. Ни боли в груди, ни боли в ногах, ни сжигающего ее глотку дыхания – она не ощущала ничего. Она просто неслась через весь лес, ударяясь плечами в стволы черных деревьев, не чувствуя боли, не чувствуя ничего кроме страха, наполняющего ее тело безумием. Ему не нужна была особая осознанная причина, чтобы заводить тело – это обыкновенный инстинкт выживания, с которым девушке никогда не приходилось сталкиваться. Но именно он сейчас берет вверх над ее сознанием и телом, именно страх берет управление над всей её сущностью. Она не слышит что он идет за ней. Не слышит его шагов. Но чувствует, что он дышит ей в спину. Тело бьется в конвульсиях, которые невозможно подавить. В мыслях пусто, мозг задыхается. Кости плачут. Впереди только пустые, мертвые и бесконечные столбы. Их ветви где-то далеко в небе, не видят того, что происходит ниже, откуда они вырастают. Они чувствуют страх корнями. Они также парализованы. Им некуда бежать. Им также страшно, и они поднимаются всё выше, в попытке убежать, в попытке дотянуться до звезд. Громкое обезумевшее рычание доносится до ее ушей внезапно, и тело вмиг отзывается приступом судорог. Ноги не останавливаются, но путаются друг в друге. Она спотыкается, но продолжает бежать. Рука поднимается выше, рассеянный свет фонаря пытается навестись на источник звука где-то впереди. С каждым шагом звериное рычание становится лишь ближе, громче, и тело реагирует все более непредсказуемо. Крик вырывается из горла, руки бьются в неописуемых конвульсиях. Шея сама судорожно и резко наклоняется то влево, то вправо. Телом управляет что-то кроме нее, оно сгибается в неестественном, омерзительном виде. Из горла рвется что-то очень громкое, но с губ слетают только прерывистые крики вперемешку с плачем. Но рычание полностью завладевает ее вниманием, не давая услышать собственный голос. Кажется, что рычит она сама, этим чужим животным голосом. Дрожащий луч цепляется за две фигуры, приближающиеся к ней. Они в пяти шагах от нее. Разъяренные, бешеные звери. Звук доносился только от белой, четвероногой собаки. Её морда разодралась в беззвучном оскале, обнажая клыки, с которых на землю стекали густые нити запекшейся крови и слюны. Вся шерсть, сбитая в колтуны грязи и чёрных сгустков, топорщилась неестественными прядями, будто само тело пыталось отторгнуть свою шкуру. На Алису смотрел лишь один глаз. Его белок был мутно-молочным, затянутым бельмом безумия, а зрачок — чёрной, неподвижной точкой. На месте второго зияла впадина орбиты, заполненная влажной, тёмной массой. Там, в глубине, угадывались обрывки того, что раньше было глазным яблоком: раздавленная, лопнувшая склера, прилипшая к кости, и тёмная желеобразная масса, в которой копошилось что-то живое. Личинки, белые и жирные, медленно извивались в этой ране, выползая по краям и падая на морду каплями влажной плоти. Уши, некогда острые, висели клочьями кожи на жилистых хрящах, украшенные корками чёрной, как смола, крови. Каждое движение собаки было мукой: тело билось в аритмичных, ломаных судорогах, выгибаясь дугой и резко дёргаясь обратно. Лапы не стояли, а хлестали по земле, скрюченные в неестественных, болезненных углах, будто кости внутри переломаны и срастаются заново с каждым движением. Голова моталась на жилистой шее с такой силой, что слышался сухой хруст позвонков. Это не было животное. Это было воплощение порчи, живой труп в тисках агонии. И, глядя в её безумный глаз, Алиса видела в нём точное отражение собственных, наступающих изнутри, судорог. Лапа в лапу с белым кошмаром, стоял его чёрный двойник. Создание тех же исполинских размеров, но свет не отражался от него, а умирал. Фонарь бился о шкуру чернее поглощающей бездны, и луч бесследно исчезал, тонул в этой глубине, не оставляя даже блика. Его уши были таким же кровавым месивом, клочьями кожи на изломанном хряще. Но он не издавал ни звука. Даже дыхания. Тишина вокруг него была плотной, ватной, высасывающей воздух. Два глаза, живые и влажные, были открыты. Но они смотрели не на Алису. Они смотрели сквозь неё, в какую-то точку за её спиной, в сам мрак, будто видя там нечто, недоступное человеческому пониманию. В отличие от своего дергающегося сородича, он был в движении. Медленном, неустанном, как тиканье испорченного механизма. Тело перетекало с лапы на лапу, каждый мускул играл под смоляной шкурой. Когда-то длинный хвост был отрублен, и на его месте зияла короткая, влажная культя. Его лапы, огромные, как корни древнего дерева, впивались в землю. Когти - длинные, кривые и черные, как обсидиан - медленно выходили из мясистых ножен и погружались в грунт, заставляя почву под ними тихо содрогаться. На нём не было оскала. Пасть была сомкнута, и ни одна складка не морщила идеально гладкую, как полированный камень, морду. Если первый зверь источал безумие и ярость, то этот всасывал всё в себя. Страх, звук, свет, саму мысль о сопротивлении. Он был не источником ужаса, а его абсолютным, безмолвным воплощением. Бездной, которая уже начала затягивать её в себя. Алиса обернулась. Рука больше не ощущала фонарь в руке. Он покоился где-то за ее спиной, продолжая освещать окровавленные тела зверей. Голова смотрела лишь вниз, словно примагниченная глазами к земле. Скованные нижние конечности сделали буквально пару шагов, пока голова не наткнулась на что-то. Пока чье-то дыхание на обожгло ее воспаленный ум. Пока чья-то ледяная рука аккуратно не коснулась ее напряженной шеи. — Какое слово из «не оборачивайся» ты не поняла? Рядом вновь раздался рык. Все тело Алисы вновь обезумело в судорогах. Она болезненно зарычала сквозь зубы. Рука, касавшаяся ее шеи слегка дернулась. — Они напугали тебя сильнее, чем я? — голос был тих. В отличие от рева позади он внушал большее доверие. К нему хотелось прижаться, спрятаться, попросить помощи. Трясущаяся рука потянулась к голосу впереди, но остановилась на середине, — Так быть не должно. Они не убьют тебя. А я могу. Так что ты выбираешь? Ее отшатнуло назад. Она не видела его лица. Но помнила голос. Она не знает кто он. Но помнила, какие его губы на вкус. Она помнила, какие холодные его руки, и, кажется, помнила, что в его безумных ледяных глазах есть еще что-то кроме безумия. Она сделала шаг назад. Легкие больше не пропускали воздух. Тело бросилось влево. Рывком. Ноги, налитые свинцовой дрожью, вдруг распрямились - будто кто-то перерезал невидимые нити, дергавшие за сухожилия. Контроль вернулся внезапно и обманчиво, как вспышка перед окончательной тьмой. Перед глазами лишь пустота. Не темнота, а именно пустота, чёрная и бархатная, которая пожирала краем поля зрения её мысли, её страх, саму память о том, кто она. Всё существование сжалось до узкого тоннеля, на конце которого ничего нет и не было. Руки, онемевшие и чужие, вытянулись вперёд, в этот мрак, не для толчка, а как щуп слепого, чтобы принять удар дерева на кости, а не на череп. И тогда слух обострился до болезненной, режущей ясности. Как будто всё внутри уха натянулось в струну. Она услышала не просто шелест собственных шагов в мокрой траве. Она услышала их. Чёткий, мерзкий шорох. Четыре пары лап. Cкользили по лесной подстилке с мокрым, причмокивающим звуком, синхронно и неумолимо. Они уже не были позади. Они были рядом. По бокам. И в одно мгновение - впереди. И её тело, ещё не получив команды от разума, уже замирало, спотыкаясь, пятками врезаясь в землю, пытаясь затормозить. Остановилось по их воле. Она их не видит. Она чувствует. Клыки смыкаются на запястье ее правой руки. Щелчком. Хрустом раздробленных костей. Наточенные зубья полностью проскальзывают в ее кожу, словно в кусок зефира. И непередаваемые удары изнутри разрывают ее на части, крик невозможно остановить, горло расходится слоями. Ее разум больше не принадлежит ей – он во власти белого дьявола. Пасть закрывается на ее голени, не касаясь берцовой кости. Он впивается в мягкое белое мясо. И ее обузданное тело, полностью потерявшее контроль, падает вперед, лицом в сухую землю. Оно не обмякло. Оно окаменело. Словно клыки пустили мгновенно парализующий яд. Тело полностью парализовано. Оно во власти черного дьявола. Больше она не кричит. Белого зверя разрывает от бешенства, он трясется, рвет мясо с ее руки. Хруста больше не слышно. Вместо него раздается влажный, чавкающий звук отрываемых волокон, как будто кто-то с силой рвет мокрую ткань. Каждый рывок его головы выворачивает, обнажает то, что никогда не должно было видеть солнце: молочно-белую пленку сухожилия, вдруг вспыхнувшую на воздухе, алый мышечный слой, жир жёлтой свечой. Она все еще в сознании. Он задел вены, и кипящая кровь хлещет фонтаном, заливая слюнявую пасть пса желанным соком. Тот, кажется, в своем приступе даже не замечает этого, продолжая превращать ее руку в кровавую лохмоть. Его единственный глаз залит багровой пеленой. Но Алиса не ощущала той боли от своего тела. Она его не чувствовала вовсе. Безумие и боль напали на неё изнутри. Оно всегда было внутри, и теперь, проснувшись, как стая бешеных псов, прогрызало себе путь наружу. Оно разрывало грудную клетку изнутри, невидимыми клыками дробило рёбра, откусывало куски от её сердца, которое билось уже не в панике, а в каком-то последнем, угасающем бешенстве. Это было состояние вне ада, ибо в аду есть хоть какая-то логика страдания. Здесь же её разум плавился в кипятке чистого, концентрированного страха. Понятия «воздух» не существовало - лёгкие, полные огня, не могли вдохнуть саму идею дыхания. Время то растягивалось в вечность между ударами сердца, то проваливалось в пропасть, унося с собой секунды её агонии. Внутри всё пришло в хаотичное движение. Органы смещались, перетекали, словно фигуры на шахматной доске. Печень давила на лёгкое, желудок подпирал сердце, а кишечник вязался в тугой, холодный узел где-то в пустоте таза. Невозможность двинуться, сбросить это внутреннее давление, было худшей пыткой. Сознание, запертое в парализованной оболочке, металось по клетке черепа. Оставалось лишь одно животное, ясное желание: взять что-нибудь острое и провести линию от яремной впадины до пупка. Просто вскрыть себя, как тугой мешок, и выпустить наружу весь этот кипящий, шевелящийся кошмар из своих кишок и органов, достать их своими же руками. Распотрошить свою тюрьму. Выпустить свое безумие. Алиса слышала свой крик. Он оглушал её изнутри, глотка расслаивалась. Но губы были лишь тонкой, неподвижной щелью. Крик оставался запертым, и от этого становился ещё громче. Её собственным голосом он выл в полой темноте её горла. Ее тело было полностью покрыто холодным потом. Глаза не моргали. Они были широко распахнуты, впивались в темноту земли под ней. Она смотрела в эту чёрную, холодную глубину, как в открытую могилу, и это было единственным, что ещё связывало её с миром. Небо заволокло туманом. Нет верхушек этих старых сосен. Как будто у них есть глаза на их пиках, и они пробираются сквозь непроглядный туман, тянутся к небу, чтобы не видеть ужасов, творящихся на этой земле. Перед кровавым зрелищем встала высокая черная фигура. Он был зол и равнодушен одновременно. — Дьяволы, — пронеслось по лесу, доставая до ушей псов. Если бы их уши не висели на ниточке, они бы дернулись в сторону голоса. — Она для #vL@!*$&?dF%. Если он узнает, что вы сделали, ваши кишки будут обмотаны вокруг каждого ебаного столба. А вы будете продолжать дышать. Пасти раскрылись синхронно. Кровь хлестала фонтаном, заливая сухую мрачную землю под собой. Все успокоилось по щелчку пальца. Вернулось тело. Вернулся разум. Легкие начали дышать. Вернулась боль. Зуд и жар в конечностях начал ощущаться лишь сейчас. Протяжный животный крик вырвался сам, естественно. Псы испуганно отошли в сторону, не отрывая взгляд от мужчины. Тот окинул взглядом обездвиженное женское тело, раны на руке и ноге. Кровь вытекала пульсациями. Тело содрогалось рваными ритмами. Рука была разорвана и руку почти не напоминала. Он нахмурился. Раздраженно с выдохом цокнул и отвел взгляд. Сердце предательски дернулось. — К востоку отсюда кто-то потерялся. Сбегайте, проведайте. — Слова были адресованы дьяволам. Они облизали окровавленные пасти, недоверчиво переглянулись и побежали прочь, растворяясь вдали леса. Мужчина подошел ближе к кровавой жертве. Ее лицо все также было вжато в землю, а тело полностью покрыто потом. Алиса продолжала реветь от боли. От пережитого ада. — Ты ошибаешься, если думаешь, что мы закончили. Тебе лучше подняться по-хорошему. Алиса слышала каждое слово как будто через стену. Через режущую боль своей руки. Тело ощущалось, но не могло шевельнуться. И тогда она чувствует руку, зарывшуюся в волосы на ее затылке. Он поднимает ее рывком одной руки, и она вскрикивает. — Встань на ноги. Сейчас же. — занемевшие ступни касаются земли, живая рука тянется к затылку. Позади ухмыляются. — Вот так. А теперь слушай внимательно. Нам с тобой помешали две сучки, и я очень зол. Поэтому сделаем всё по-быстрому. Темный силуэт выпрямил руку и вмиг свет фонаря ослепил ее. Он направлял луч перед ней. — Видишь впереди сломанное дерево? Кивни если видишь. Глаза, залитые слезами, не видели ничего перед собой кроме теплого мутного свечения. Она шмыгнула носом. Пыталась вглядеться. Не получалось. Сжала зубы, пытаясь не издать звука. Рука сползла с затылка, грубыми движениями вытерла слезы с ее глаз. — Теперь смотри. Видишь? Глаза открылись. Впереди, в метрах тридцати стояла сломленная сосна, пораженная когда-то молнией. Голова качнулась вперед. — Добежишь до него и победишь. Я побегу через двадцать секунд после тебя. Догоню тебя раньше и ты проиграешь. И, пожалуйста, не оборачивайся. Мы тут не одни. — В ее живую руку падает включенный фонарь. Он грубо толкает ее в спину. — Начинай. Алиса рванула, собрав в кулак остатки сил и ту выносливость, что ещё держалась на ломких нервах. Но это уже не был бег. Она плелась. Каждый шаг правой ногой - чистый, огненный акт воли. Наступать на укушенную голень было все равно что вбивать в открытую рану раскалённый гвоздь. Боль вырастала из земли с каждым касанием, пронзая ногу до самого бедра холодной, тошнотворной волной. Кровь вытекала уже не струйкой, а тяжёлыми, тёплыми ударами, пульсациями, падающими на лесную подстилку. Левая рука висела у плеча бессмысленным, чужим грузом. Мясо, разорванное клыками, стало холодным и непослушным, как кусок сырой говядины, привязанный к кости. Оно болталось при каждом движении, отдавая в мозг не боль, а странное, леденящее ощущение пустоты — будто часть её просто исчезла, оставив после себя лишь этот мёртвый придаток. Её походка стала ковыляющей, разбитой походкой раненого зверя, который уже не спасается, а просто отползает умирать подальше. В голове кружились обрывки мыслей — попытка вести счёт шагам, чтобы не сойти с ума от этого однообразного ужаса. «Один... два...» Но цифры расползались, как чернила в воде, путались и убегали, не вставая в стройный ряд. Оставалось лишь чувство - чувство, что она движется по бесконечному, тёмному лесному массиву. — Десять секунд. Сердце пропустило немощный удар. Губы поджались от отчаяния. Насколько же близко был его голос. Мёртвое дерево маячило впереди невыносимо далёким призраком. «Не успею», - пронеслось в голове холодным, фактологическим знанием, как два плюс два. Быстрее, чем сейчас, она уже не побежит. Это был её потолок, её предел, выжатый до капли из разбитого тела. Вспотевшая, липкая ладонь так крепко сжала фонарь, что суставы побелели. Тело, противясь каждой мышцей, наклонилось вперёд, в бездну перед собой. Десять шагов за пять секунд. Это не бег. Это предсмертное ползание на двух ногах. Но её глаза, выжженные и сухие, впились в цель - в трещиноватую кору, в сухой сук. Они больше не видели ничего вокруг. Только дерево. Она делает один глубокий, хриплый вдох. Закрывает глаза, отрезая себя от ужаса, который дышит ей в спину. И отпускает. Полностью, без остатка вверяет свою жизнь ногам, которые вот-вот подкосятся, и своему нутру, где клубится последний, слепой инстинкт выживания. Она бежит. Не думая о скорости. Не думая о времени. Не думая о разорванной руке, о хлещущей крови. Мысли исчезли. Осталось только движение. Стремление точки А к точке Б. Агония, превращённая в механический акт. Она - просто стрела, выпущенная в ствол. И летит. Но резко мир переворачивается. Нога цепляется за сук, за что-то растущее в земле. И падает плашмя на землю. Как пешка, сбитая щелчком пальца. В голове пустота. Позади шаги. — Я, конечно, понимал, что у тебя нет шансов. Но чтоб вот так… — Лес поглотил его безумный нарастающий смех. — В следующий раз хоть немного напрягись. Девушка перевернулась на спину. Над ней нависал высокий мужской силуэт. Сама тень, принявшая форму её конца. Из широко раскрытых глаз текли горячие, солёные струи, смешиваясь с потом на лбу. Всё её тело пронзила бесконечная, сумасшедшая дрожь, сотрясавшая кости, будто внутри трепетала пойманная птица, бьющаяся о клетку рёбер. Дышать стало невозможно. Воздух, густой и тяжёлый, отказывался заполнять лёгкие. Она судорожно вцепилась пальцами в грудь над сердцем. — Поднимайся. Тащить не буду. Когда она, рыдая, попыталась встать на подкашивающиеся ноги, его нога со всей силой врезалась ей в бок. Воздух вырвался из легких, и сознание поплыло. — Ублюдок... — прошептала Алиса, снова предприняв попытку подняться, но ослабшие конечности не слушались ее. От отчаяния она взвыла. Он молча оценил ее дрожащую фигуру, его взгляд скользнул по кровоточащей ноге. — Жаль тратить время. Прежде чем она успела что-то понять, он сделал один резкий шаг, и его кулак со всей силы врезался ей в висок. Сознание оборвалось - резко и бесповоротно. Взгляд, ещё секунду назад полный животного ужаса, остекленел и ушёл вглубь. Тело обмякло, безвольной куклой раскинувшись на земле. Она больше не видела черного силуэта. Она больше не видела страх. Живая кипящая кровь продолжала литься из ее конечностей. Изуродованные стопы были детской игрой по сравнению с остальными частями тела. Он сделал шаг вперед, приблизился, нагнулся. Его безразличные глаза заполнялись жалостью. Жалость. Тупое, глухое сострадание, всплывшее из самых потаённых глубин, словно труп со дна. Оно было бесцветным и безвольным, но оно было. И это раздражало его с такой силой, что губы непроизвольно исказила плотоядная усмешка. Еще секунда, и мужчина безразлично поднял ее на руки. Не тяжелее пера. Мокрая, кровавая и изнуренная. Пальцы непроизвольно впились в ее тонкую кожу сильнее. Он задержал взгляд на её лице всего на 5 секунд. Зубы стиснулись. Черный силуэт удалился вместе с ней дальше, вглубь леса. И Алиса, уже давно отключившись от мира, точно слышала, как лес шептал им что-то вслед.