Ягненок

Его ледяные руки крепкой хваткой удерживают бессознательное тело, несут его вдоль тропы. Он слышит её прерывистое дыхание, это давит на его мозг. Она не перестает жалобно стонать даже в отключке. В голову лезут не самые приятные мысли - мерзкие противные опарыши, противоречащие друг другу. Он ускоряется. Взгляд его тяжелый, скрытый под капюшоном. Белое худи намокло насквозь от крови в том месте, где его касалась ее раненая рука. Кровь ручьями перетекала с голени ниже. Смольные пряди волос падали на лоб, липли к шее. Он хотел заскулить вместе с ней. Дверь распахивается одним ударом ноги. Он вносит Алису внутрь теплого помещения, кладет на разложенный диван - свою постель. Кровь мгновенно просачивается на белую ткань простыни, создавая большое красное пятно. Он даже не взглянул на это. Просто отпустил её и отступил на шаг. Деревянная дверь закрывается резким скрипучим хлопком. Тихий щелчок выключателя - и пространство вмиг приобретает теплые краски. Его единственное пристанище. Лесная хижина, построенная больше 15 лет назад. Он не глядит в её сторону, не хочет видеть раны. Это жалкое лицо. Жалкий вид жертвы. Вместо этого он срывает с себя капюшон. Чувствует, как мокрая ткань тяжело отлипает от кожи. Стягивает худи через голову, оставаясь в одной чёрной полувыцветшей футболке. Окровавленная материя падает на пол с глухим шлепком. Рука опускается к карману джинс, пальцы нащупывают резинку. Волосы, отрезанные когда-то под каскад, легким движением стягиваются в небрежный, тугой пучок. Он сжимает веки, опираясь ладонями о столешницу. Всё тело — тетива. Делает вдох. Медленный. Глубокий. Уставший. Запах её крови, смешанный с потом, достигал его даже через три метра. Этот тяжёлый, сладковато-металлический воздух кружил голову. Концентрироваться мешало и дыхание. Громкое, прерывистое, нарочито живое. Он двинулся к камину за спинкой дивана. Поленья полетели в чёрную топку почти сами, брошенные резким, точным движением. Он разжигал огонь на автомате, словно тело помнило каждый жест — щелчок зажигалки, треск первых щепок, нарастающее тепло. Пламя вырвалось ярко и жадно, а следом потянулся запах — дымный, древесный, тёплый. Аромат горящей яблони на мгновение перебил запах девушки, оттеснил его в угол комнаты. Он опустил лицо в ладони, вдавил пальцы в кожу, будто пытаясь разгладить шрамы, стереть их вместе с усталостью. Кожа под пальцами была грубой, неровной, чужой. Ладони скользили по лицу небрежно и жёстко, будто оттирая грязь, или память. «Просто подойди к ней,» — прорвалось сквозь шум в голове. Тихо, почти беззвучно. Колени распрямились. Он заглянул за спинку дивана. Его взгляд скользнул по её вздрагивающей плоти, будто мимоходом, и наткнулся на влажный блеск кожи. Она снова обливалась потом. Фарфоровое тело сияло и переливалось под тёплым, пыльным светом старой люстры, всё ещё похожее на драгоценную вазу, которую кто-то неосторожно разбил. Она всегда была бледной, и раньше он думал, как она вообще дышит. Теперь же эта бледность стала леденящей, оскверняющей. Откуда в таком хрупком сосуде столько крови? Она всё не кончалась. Брови её подрагивали, съезжались к переносице короткими, судорожными рывками. Боль скакала по её телу, словно табун лошадей, втаптывая её в долгий, бездонный кошмар. А в голове у него шипел один-единственный, тихий и назойливый, голос: Зря привёл. Зря. Остальные заглушали его, нарастая, как рёв вихря — перекрикивая, споря, несясь в водовороте. Надо было оставить. Надо было прикончить. Надо было. Надо. Надо. Рука впилась пальцами в шершавую ткань дивана, и он сорвался с места. Матерясь сквозь зубы, распахнул верхний кухонный шкафчик. Внутри, в слоях тихой пыли, ждала своего часа коробка первой помощи. Или всё, что угодно, лишь бы отдавало медициной: бинты, иглы, нитки и огромная гора упаковок с таблетками. Пальцы выхватили баночку знакомых зелёных капсул. Он высыпал горсть в ладонь — штук десять, двенадцать. Должно хватить. Развернулся к Алисе. И замер. «Не проглотит» Следующий шкафчик распахнулся с резким, агрессивным щелчком. На стол тяжело приземлилась мраморная ступка. Туда же полетели таблетки. Раздались глухие, оглушительные удары — методичные, яростные. Он стёр их в порошок меньше чем за минуту. Белёсую пыль развёл водой в стакане, взболтал. Получилась мутная смесь, похожая на мелкий пепел. Подошел к холодному телу. Глазные яблоки двигались под закрытыми веками, отчаянно пытаясь увидеть что-то. Он старается не смотреть. Избегает. Нащупывает ее затылок, с которого уже сорвал сотни волос, медленно приподнимает голову и подносит граненый стакан к тонким полуоткрытым губам. Она делает глотки естественно, под влиянием рефлекса. Медленно, крохотными порциями, она выпивает всё, и голова ее снова падает. Он набирает в шприц прозрачную жидкость — лидокаин. Лёгким щелчком по цилиндру собирает пузырьки у основания. Взгляд скользит по её полурваной руке. Вены проступают сквозь тонкую кожу, будто синие реки. Игла входит медленно, под острым углом, почти ласково. Прокалывает кожу. Прозрачное лекарство впускается в вену. Она не дёрнулась — только дышала, тяжело и влажно. Он был почти благодарен за это спокойствие. Уколы наносились вокруг самой раны. Игла проходила через ещё живую, нетронутую плоть, и каждый прокол смешивается с нарастающей тревогой. Он даже не позволял себе думать о том, что будет дальше. Как можно сшить всё это обратно? С чего здесь вообще начать? — Ебаные псины. Надо было перебить их сразу. В голову полез старый образ: чья-то рука, тяжёлая и уверенная, гладит этих чертей по головам. И голос сухой, как щепка, раскалывается внутри черепа: «Эта ярость когда-то была надеждой, Джефф.» Пальцы сжали шприц так, что побелели костяшки. Глаза остекленели и встали, как стрелки на сломанных часах. Чёрные полосы, сухие и шершавые, сползлись на её ране. С запястья всё ещё устало сочилась кровь. Кожи там уже не было, только огромный остров из красного мяса и желтоватых сгустков, пульсирующий тихим ужасом. — Посмотрел бы я сейчас на тебя, урод. Он вытаскивает ватные диски, топит их в спирте до прозрачной тяжести. И начинает тереть небрежно, почти яростно, будто пытается стереть не только кровь, но и сам этот образ, и этот голос, и всё, что пришло вместе с ними. Берет в руку иглодержатель, заправляет иглу, натягивает нейлоновую нить. Подносит инструмент к краю кожи. Пытается вспомнить, что дальше. «Провести иглу через оба края раны строго перпендикулярно к коже, на одинаковом расстоянии от краев» Рука сосредоточено отмеряет полсантиметра от раны, все его тело стало самой сущностью напряжения. Игла входит с одной стороны и выходит с другой, проходя в глубине раны. Рука Алисы не дергается. Она, обколотая обезболивающим, ничего не чувствует. Пальцы медленно вытягивают нить, оставляют небольшой хвостик и делают несколько переплетений сбоку от раны, для надежности шва. Пот проступил на лбу. Его раздражает его напряжение. Он повторял эту схему раз за разом: спирт, вата, стежок, затягивание узла. Движения были жёсткими, вымученными, будто он шил не кожу, а мешковину. Швы умножались, пока рана наконец не закрылась, насколько это вообще было возможно. Теперь вдоль всей её кисти, от локтя до запястья, тянулся огромный, грубый шов. Неровный, неидеальный, размашистый, как дорога, проложенная в спешке. По краям выступали кровавые ручейки. Останется памятник: не изящная линия, а рубчатый, багровый шрам, который будет напоминать ей о пережитом кошмаре всю оставшуюся жизнь. Но она, по крайней мере, не умрёт. Не в его доме. Он снова протирает опухшую рану антисептиком, и, наконец, обвязывает весь кошмар бинтами. Взгляд скользит по голени. Кровь больше не сочилась, рана затянулась коркой запекшейся тьмы. Промыть, перевязать, и ладно. С антисептиком в одной руке, и бинтом в другой, он присаживается к ее ногам. Обрабатывает, обкалывает лидокаином, все-таки накладывает небольшие швы на прорези от зубов. Закрывает ногу повязкой. Теперь он смотрит на её лицо и уже не отводит взгляд. Тени, что ложились на веки прошлым вечером изящной дымкой, теперь расплылись чёрными пятнами, будто синяки под самой кожей. Помада с губ была сгрызена её же зубами и смыта слезами, оставив лишь бледный, потрескавшийся контур. Тёмные волосы, лишённые формы, раскинулись по подушке неестественной, мёртвой копной. Грудь её поднимается и опускается рвано, с хриплым присвистом на вдохе, будто внутри что-то ломается с каждым разом. Но она дышит. И этого пока достаточно. Рука замерла в воздухе, затем медленно потянулась к пуговицам на её рубашке. Пальцы неуклюжие, не привыкшие к мелким застежкам, расстегнули первую кнопку. Потом вторую. Методично, сверху вниз, пока ткань не расступилась, обнажив бледную, уязвимую кожу. Глаза впились в угол комнаты, не посмев наблюдать за тем, что делают его руки. Он приподнял её осторожно, почти невесомо, стянул мокрую, грязную ткань, отяжелевшую от крови и пота. Выбросил её в сторону, где она упала бесформенным комком. Теперь её тело лежало открытое, дышащее, охлаждённое испарениями, но уже медленно согревающееся под рассеянным светом и тихим жаром камина. Пусть дышит. Пусть согреется. Он натягивает на обнаженное тело тонкое сухое одеяло, пряча ее от мира и от себя. Поленья в доме разгорелись так яростно, что воздух стал густым и обжигающим. Дышалось с трудом. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто дым намертво сплёлся с тяжестью в груди. И что-то определённо разгоралось в нём самом, стоило ему снова на нее взглянуть. Ненависть. Жалость. Вина. Презрение. Сумбур чувств, никак не связанных, но вцепившихся друг в друга мёртвой хваткой. Он сполз на пол. Зарылся в ладони. Дыхание стало тяжелым. Она напоминала ему редчайший космический цветок, смятый в кулаке, брошенный на дорогу и раздавленный шинами сотен автомобилей эконом класса. Он грезил о том, чтобы быть таким же желанным, космическим цветком. Нет, он желал быть лучше. Быть может, тогда бы его выбрали. И вот оно — среди всего клубка непонятных чувств затесалось одно крошечное, неудобное, которое туже других стягивало узлы. Желание спасти. Посадить этот смятый цветок в правильный грунт, дать правильный свет и правильную воду, и посмотреть — нет, доказать, на что она способна.