Ягненок

Toyota Land Cruiser. Переднее пассажирское сиденье. Алисе снова шесть лет. И снова этот сон. И снова леденящее понимание этого. Отец не смотрит на нее. Его лицо было маской расслабленности, но неправильной. Кожа на скулах и лбу натянута, как пергамент, а уголки рта и глаз обвисли, образуя сетку мелких, не отцовских морщин. Он сосредоточен, но не на дороге. Его глаза, прикрытые на миллиметр, следят за чем-то внутри собственного черепа. В тишине салона слышен медленный, ритмичный скрип его зубов, как тиканье сломанных часов. С ним по-прежнему спокойно. Это спокойствие глубокого колодца, куда уже не доходит свет. Алиса делает вдох, и воздух обжигает легкие ледяной металлической стружкой. — Мне холодно и страшно. Слова не звучат, а тонут в плотной вате сна. — Мое тело болит, папа. Отец не шелохнулся. Не моргнул. Даже ресницы не дрогнули. Алиса поворачивает голову, и каждый позвонок издает тихий щелчок. — Пожалуйста, останься. Не дай мне проснуться. Тогда мышцы на его лице стекают. Стекают, как теплый воск, меняя геометрию черепа. И поворачивается к ней не голова, а вся эта медленно формующаяся масса, все больше теряющая схожесть с человеком. Зеленые глаза плывут вправо, неосторожно. Они на нее смотрят. Рассматривают, изучают. Как образец в лаборатории. В этих глазах нет дна, только плоская, мутная поверхность, отражающая искаженное, слишком маленькое лицо Алисы. Её сердце пропускает удар, затем начинает молотить грудную клетку, отдаваясь болью в висках. Мурашки пробегают не по коже, а под ней, будто в мышцах шевелятся черви. Губы отца (еще ли отца?) не шевелятся. Голос приходит отовсюду: из вентиляционных решеток, из складок сиденья, из самой кости. — Я н Е м О г у, Я Г н е Но К. Голос растягивается, ломается на странных обертонах. Это голос, пропущенный через воду и плохую связь. Это голос, который она слышала в трубке, когда он говорил с кем-то чужим. В багажнике что-то бьется.  Серия глухих толчков, словно удары большой пойманной рыбы о пластик. Бум-бум-бум-бум. И тихий, придушенный звук, похожий не на крик, а на хриплое бульканье. Алиса дергается, косясь назад, и ее шея снова щелкает. На заднем лежит одна вещь. Длинная, завернутая в окровавленную полотняную тряпку. Из-под ткани торчит обломок кости, обглоданный, с жёлтым жиром на одном конце. И тряпка слегка шевелится, как будто под ней дышит. А отец все смотрит. Его взгляд больше не стеклянный. Он стал вязким, липким. Алиса чувствует, как этот взгляд расчленяет, а затем размазывает ее по машине. Стирает границы ее кожи. Она не девочка в кресле, а просто сгусток тепла и страха, который он использует. Она пытается отвести глаза, но веки не слушаются. Они зажмурены, но это ничего не меняет. Она все равно видит его. Видит его сквозь темноту своих век. Яснее, чем при свете. Видит, как угол его рта, все еще влажный от стекающей плоти, начинает медленно, неотвратимо ползти вверх. Ее собственные губы слиплись. Они срослись в единый, тонкий, беззубый шов. И когда она пытается вдохнуть, воздух со свистом проходит только через нос, а в горле встает сладковатый, медный комок паники. . . . Она открывает глаза. Снова. Воспоминания врезались в сознание мгновенно, пулей. Перед глазами - когда-то белый потолок. Когда-то. Сейчас же это кошмар из чернеющей плесени и трещин. Сквозь окно проникал почти что серый свет. Секунда. Две. Три. Грудь заболела резко, ухающей болью. Легкие, казалось, вовсе решили сжаться в одну точку, и давление стало невыносимым. Мозг дал команду руке приложиться к боли, но та шла в отказ. Алиса посмотрела на конечность в ужасе. Она не шевелилась. Не поддавалась. Лежала, как мертвая неживая культя. Совершенно бесполезная. От осознания того, что было с ее рукой, ее прошиб  тремор, как маленькое, еë персональное землетрясение, идущее из нутра. Сделать вдох стало невозможной задачей. В глазах продолжало двоиться, троиться. Глаза закатывались от боли. Неясно, болела рука, нога или все тело разом. Боль перебегала по телу беспорядочно, словно играла с ней в догонялки, прикрикивала вслед: «мимо! мазила! Не поймаешь!» Паническая атака – она поняла это сразу. «Дыши. Дыши.» – давал сигнал задыхающийся мозг. И что-то внутри нее скептически спрашивало «для чего?», словно споря не с ней, а с ее системой. «Поднимайся. Сядь» Алиса слушается, потому что ее тело отказывается умирать, и боль лучше унять как можно скорее. Одной работающей рукой девушка опирается о матрац, подпирая свое ноющее тело, ставшее игровой площадкой для боли. Опирается о стену. Дышать становится легче. Она глотает воздух маленькими порциями. Вдохнуть всей грудью не получается, легкие тут же натыкаются на острые шипы. Но вскоре и они проходят, вместе со всем землетрясением. Боль заканчивает игру и застывает в двух местах: в перебинтованной руке и ноге. Она огляделась. Комната напоминала обычную заброшку. Обои свисали с потолка длинными языками серой, иссохшей кожи, обнажая штукатурку, покрытую узором из плесени - бархатистым, черно-зеленым архипелагом на желтоватой карте. Стены не трескались, зияли глубокими, темными щелями, из которых тянуло сырой землей и тлением. Пол был усыпан мусором, останками комнаты: скрученными в агонии кусками паркета; горстками рассыпанной штукатурки, похожей на пепел. Рядом с дверью стоял скелет шкафа: каркас с двумя уцелевшими полками, кривыми и нагруженные невидимым весом. И только сейчас, сквозь запах пыли, сырости и забытья, она почувствовала другое. Запах свежего хлеба. Чистый, обманчиво-домашний. У её ног, на уцелевшем квадрате чистого пола, будто на островке, стояла плоская фаянсовая тарелка с идеальным треугольником сэндвича. И кристально чистый стакан воды. Беспокойно ровная поверхность жидкости поймала серый свет из разбитого окна и держала его, как линза. «Отрава», — прошипел в голове первобытный страх, холодный и острый. «Он бы не убил так», — отрезало сознание, сухое и циничное. Но желудок, предательский и живой, не слушал доводов. Запах скрутил его, как мокрую тряпку, выжимая изнутри панику. Ощущение было таким же физическим и отвратительным, как если бы внутри извивался слизень, обожженный солью. Она притянула тарелку ближе. Взяла сэндвич. Остывший, но мягкий. И тогда взгляд упал на них. На дно той же безупречной тарелки, прямо под отпечатком от хлеба, лежала аккуратная горсть таблеток. Салатовых, матовых, размером с ноготь мизинца. «Ну уж нет». Мысль ударила, как ток, почти вырвавшись наружу голосом. Рука с хлебом замерла на полпути ко рту, превратившись в памятник нерешительности на фоне гниющего мира. Слюна наполнила ее рот, как собачью пасть. Сколько она не ела? Сколько она вообще спала? Сколько дней прошло с тех пор, как ее похитили? Неважно. Она вгрызается в кусок хлеба, как изголодавшаяся лисица взрывается в плоть зайчика. Во рту стало еще больше слюны. Зрачки в одно мгновение расширились, как у дикой кошки. Желудок сворачивался в больном оргазме. Язык сразу опознал жареную курицу, омлет с черным перцем, свежие хрустящие помидоры. Глаза закатились от удовольствия, как во время настоящего экстаза. Она пыталась вспомнить, когда ей нравилось просто есть. Когда она в последний раз испытывала настоящий аппетит, настоящее удовольствие от еды, а не ела, пересиливая себя, просто чтобы...не умереть? Это новое чувство. Оно прекрасное. Оно восхитительное. Вкус мяса, запах мяса. Живой, настоящий, не тошнотворный. Голова приятно закружилась не от боли, а от наслаждения. Порция была сожрана меньше чем за минуту. Она понимала одно – она совершенно не наелась, и это ее ужасно удручало. Она могла бы съесть еще один, еще два, три. Сейчас бы и сырая, живая птица показалась ей вкусной и аппетитной. Она сглатывает, все еще чувствуя это ассорти вкусов на языке. Его не хочется запивать этой водой, но еë губы и глотка настолько иссохли, что она даже глотала с трудом. Теперь она замечает: ее ступни тоже перевязаны бинтами. И она совершенно не в своей одежде. В белой футболке достаточно большого размера. И штаны – спортивные, черные, потертые в коленках, достаточно изношенные, как и футболка. Алиса подносит ворот к носу. Металл. Запах крови. Запах того мужчины. Тело вновь содрогнулось. Он ее касался, переодевал ее. Бинтовал ее. Что еще он с ней мог сделать, пока та находилась без сознания? Алисе казалось, что она просто игрушка, с которой тот играет до поломки. Чинит. Затем снова ломает. И это будет продолжаться. До тех пор, пока... еë нельзя будет починить обратно. Тогда что? Тогда убьет? Это было единственным предположением, последней идеей. Иначе зачем она ему нужна? Упирается в живую ногу. Стопа заныла, но боль терпима, что удивительно, после того, как ей пришлось пробежать через весь лесной массив совершенно босой.  Наступает на вторую ногу. Она словно немая. Шевелится, в отличие от руки, но не ощущается своей. Она идет. Перекошено, непрямо, но идет. Легким надавливаем она приоткрывает дверь. Та поддается без единого звука. Снаружи ее встречает такой же серый тусклый вид крутой деревянной лестницы, ведущей вниз. Ступеньки маленькие, узкие и совершенно не внушают доверия. Но внизу не было никого. Лишь две облезлые арки, слева и справа, ведущие в другие комнаты. И большая двустворчатая дубовая дверь, смотрящая прямиком на нее. Выход. Весь вид дома напоминал древний заброшенный особняк, в котором не жили уже сотни лет. Блеск парадной хрустальной люстры скрыт под многослойной пылью. Повсюду лежал мусор. Но на стенах не было ни одного граффити, как будто ничья нога не ступала за порог этого дома, с тех пор как владельцы его покинули. Как будто это место обходили стороной намеренно. Дом угасал сам по себе, все еще находясь в ожидании своего хозяина. Алиса прислушалась. Ни звука. Дом стоял в полной, невозможной тишине. Такую же тишину она слышала, проснувшись в лесу. Густую, заполняющую и удушающую. Дверь приоткрылась шире. Она сделала медленный шаг вперед. Доска под ней не предала её – не издала ни звука, надежно поддерживая. Второй шаг дался с таким же успехом. Она вышла из комнаты полностью. Легкие сразу вдохнули соленую пыль. Пахло сухим деревом. Но не старостью, а благородной ветхостью. Пахло ценностью. Пахло чем-то дорогим и ошибочно забытым. Ты ощущаешь не страх, находясь здесь. Ты испытываешь тоску, которую этот дом желает с тобой разделить. А она давит на тебя непосильным грузом. Алиса подползает к лестнице на цыпочках. Взгляд снова пробегает по первому этажу, и, не замечая ничего подозрительного, она начинает спускаться, останавливаясь после каждой ступеньки. Те, несмотря на измотанный вид, не смеют издать скрипа, оставляют её движения полностью анонимными и незамеченными. На середине длинной лестницы она почувствовала резкий запах горького табака. До безумия знакомый. Она много курила, самых разных марок, но эти она помнит наизусть и могла бы расписать по каждой ноте. Ведь это Richmond KLAN – сигареты, которые всегда курил её отец. Они отдавали нотками копченого чернослива, совсем немножко, в основном потому что ароматизатор в них был табачный, не свойственный фабричным сигаретам. Но детский острый нюх мог его распознать. И сейчас Алиса узнала его именно по этой легкой нотке. В голове сразу возник кадр открытой желтой пачки, бело-жемчужной бумаги фильтра с именем бренда и серебрянными полосочками- разделителями. Это первые сигареты, которые она попробовала, насмотревшись на отца, вальяжно курившего их на балконе. Своим присутствием запах успокаивал и напрягал её одновременно. Она подняла голову, внюхивалась, словно ищейка, пытаясь выловить, откуда исходит столь ностальгический аромат. Но тут левая ножка, опускавшаяся на ступеньку, не нашла её. Один неверный шаг, одно мгновение, и Алиса с охом летит вниз, больно ударяясь ребрами и головой о крепкие ступеньки. Она распласталась на холодном грязном полу с оглушающим грохотом. Все старания поддерживающих ее досок пошли насмарку. С губ сорвался стон. В глазах потемнело. Она упала прям на раненную руку, и боль разнеслась до мышц лица, слезы плеснулись из глаз. Запутанные волосы упали на ее лицо, полностью закрыв обзор. Пока мир сузился до пульсирующей боли в правой руке, а в ушах стоял шум и писк, к ней сделали шаг. Встали рядом с ней. Выпустили тот самый дым из широкого рта. Присели на корточки. — У тебя что, хобби – себя калечить? — было сказано равнодушно, с ленивым любопытством. Алиса стиснула зубы. Здоровая рука судорожно пыталась стать опорой для тела, но не удержалась. Ледяная лапа подхватила ее, не давая снова упасть. — Не трогай меня! — истерично сорвалось с ее губ. Рука ее отдернулась сразу же, словно от огня. Но мужская ладонь, что удерживала ее, лишь сильнее сжала ее предплечье. В его глазах-айсбергах родилась ярость. Но вмиг ослабла. Он усмехнулся. Его голос полился нежно и мягко, словно тянущийся расплавленный сырок. — Да что ж такое... Сначала всасываешься в мой рот, а теперь тебя даже коснуться нельзя. Вы, женский пол, все такие ебанутые? Жар ударил в лицо. Хотелось немедленно провалиться сквозь пол. — Я бы поспорила, кто из нас более ебанутый.  Его улыбка расползлась еще шире. Безумный оскал. — Раз такая сильная и независимая – вставай сама. — мужчина оглядел ее хитрым взглядом, поднял пряди волос, свисающие на ее лице, чтобы посмотреть в ее глаза. Он улыбался, но улыбка не дошла до глаз. В них читалась только холодная, размеренная уверенность. Спокойствие хищника, который уже просчитал все ходы. Он что-то задумал. И это знание казалось ему чрезвычайно забавным. Алиса не отводила от него взгляд. Она впервые увидела его лицо при таком ярком свете. Темные веки, и верхнее и нижнее. Словно намазаны тенями, но нет. Цвет глаз выглядит еще более безумным. Она никогда и ни у кого не встречала голубой такого оттенка. Он был похож на льдину, айсберг. Он ассоциировался лишь с зимой. Суровой и беспощадной. Бессердечной. Теперь Алисе открывались шрамы, которых не было видно в ночи леса, в кофейне, в тусклом свете ее кухни. Большинство напоминало ожоги от химического вещества, или от пожара. Разорванные, ободранные. Лицо казалось белым именно за счет них. Бровей не было, судя по всему, тоже из-за шрамов. Шрам, рассекавший его щеки, был давно зажившим. Не кровоточащий рубец. Просто история. Он натягивал кожу, создавая впечатление постоянного, ужасающего оскала. Улыбка, которую нельзя снять. Алиса отметила про себя, что без всего этого: без шрама, без ситуации, без ледяного взгляда, его черты могли бы считаться привлекательными. Резкие, четкие. Линия профиля - носа, губ, подбородка - была почти что правильной, холодно-геометричной. Лицо худое, вытянутое, с сильной челюстью. Оно странно контрастировало с широкой шеей и плечами, которые теперь подчеркивала простая одежда: расстегнутая черная зипка, облегающая футболка, спортивные штаны. Ткань обрисовывала мощный, тренированный торс, делая его присутствие в этой замкнутой комнате еще более подавляющим. Мужчина склонил голову набок, изучая её с тем же безразличным любопытством, и вдруг показал между пальцев наполовину сгоревшую белую сигарету. — Хочешь? Он глубоко затянулся, не отрывая от неё ледяных глаз. Выжидающе. Маняще. Непредсказуемо. Секунда, две, и струйка густого, едкого дыма плавно поплыла ей прямо в лицо. Он тихо фыркнул, выпрямился во весь рост и сделал шаг назад. Теперь он просто наблюдал, как она, сжав зубы, пыталась собрать тело, не слушавшееся её, воедино. Каждая её неуклюжая попытка подняться казалась жалким, почти смешным спектаклем, поставленным исключительно для него. Девушка задыхалась от своей беспомощности. Ком поднялся к ее больному  горлу, встав там шипами. Даже единственная здоровая рука отказывалась ей повиноваться. Раздался тихий всхлип. «Началось...» Две мощные руки, не встречая сопротивления, которым можно было бы пренебречь, подхватили ее тело и легко приподняли. Контакт с его кожей, холодной через ткань, пробрал Алису ледяными мурашками. Омерзительно. — Пусти! Пусти! Пусти! Не трогай меня! Отъебись! — её крик, сдавленный и хриплый, разорвал тишину и унесся в коридоры, умножившись жутким эхом, будто из каждой тени вторила ей ещё одна испуганная Алиса. Она брыкалась впустую, её ноги били по воздуху. Собрав последние силы, она ударила его кулаком в грудь. Жалкий, детский удар, который лишь отозвался болью в её собственных костяшках. На лице похитителя не осталось и следа прежней насмешливой игры. Оно стало резким, как щелчок затвора. Но Алиса не видела этого, она зажмурила глаза, пытаясь отгородиться от реальности влажным мраком. Её бросили в пыльное нутро старого винтажного кресла. Пружины жалобно скрипнули. И тут же по лицу прошла резкая, жгучая волна от виска к подбородку. Звон в ушах. Только потом мозг осознал: пощечина. Правая щека вспыхнула ровным, унизительным жаром. Крик в её горле умер, захлебнувшись шоком. Она распахнула глаза. Он стоял над ней, его лицо почернело от сдержанной ярости. Он не кричал. Он нависал, заставляя её вжаться в прогнувшуюся спинку, и его голос прозвучал тихо, но с такой плотной, тяжелой угрозой, что воздух словно сгустился. — Ты меня сейчас страшно злишь, Алиса. Брыкаться и кричать будешь, если я действительно решу прикончить тебя. Похититель провел подушечкой большого пальца по её нижней губе, заставив мышцы непроизвольно дрогнуть, и вставил между них тлеющую сигарету. Она замерла, не смея даже выдохнуть. Точка, где его кожа коснулась её, горела, будто от лёгкого ожога. Он медленно достал из-за пояса нож. Длинное, узкое лезвие поймало тусклый свет, когда он поднёс его к её лицу, почти касаясь ресниц. —  Твоя задача ближайшие тридцать минут не уползать и не отводить взгляд. — Лезвие холодным плоским краем легко прижалось к её шее, чуть ниже челюсти. Его голос упал до опасного, густого шёпота. — Нарушишь эти простые правила, и я сделаю из тебя слепого, безногого инвалида. А потом найду твою мамашу. А ты будешь ползать тут, от стенки к стенке, как безмозглый червь. Ты поняла меня? Отвечай. — Поняла, — выдавила она сквозь сигарету, дым щипал глаза. Он улыбнулся, мышцы его лица разгладились. — Умница. — Он убрал нож, удовлетворённо отступив на шаг. — Посиди пока смирно. Мужчина вышел из комнаты. Все ее тело было парализовано страхом, места на теле, которых он касался, все еще ощущались зараженными, хотелось оторвать там кожу. В нос нагло пробирался сигаретный дым, манил, соблазнял. Она сжала фильтр в зубах, вдохнула. Такому было сложно сопротивляться. Затянулась полной грудью, и дым казалось заполнил всё её нутро. Выдох. Тело вмиг приятно занемело и, казалось, вознеслось над пыльным креслом. Приятно. Расслабляет. Хоть что-то. С другой комнаты послышался тихий голос. Жалобное подвывание, похожее на собачье. — Иди. — равнодушно было сказано кому-то еще. Не Алисе. Кто-то стонал, и звук доносился словно из закрытого тряпкой рта. Алиса смотрела в проход, не моргая. Ожидая. Медленно, шатаясь, у порога показалась фигура. Сгорбленная, бледная, хромая. Их глаза встретились сразу. Ее, Алисы, зеленые и ошарашенные. И ее, незнакомки, карие и зашуганные. На ней не было ничего кроме черного нижнего белья. Босые ноги ступали по пыльному паркету-елочке. Руки прятались за спиной, связанные с кистей до локтей зеленой изолентой. С насильно закрытого бинтами рта выступала слюна, стекая по подрагивающему подбородку. На лбу красовалась серьезная рана, похоже от резкого удара об угол стола. Кровь стекала по ее носу и щекам речками, застывая и чернея. Макияжа на ней не было. Короткая пацанская стрижка, блонд, но на корнях уже выступали ее родные, темные. Большая, обвисшая грудь, еле удерживаемая лямками. Широкие бедра. У нее была идеальная женская фигура, воплощение женственности. Естественности. Она ступала медленно, решаясь на каждый шаг. Боялась за каждый. Алиса не сводила с нее глаз, незнакомка тоже. Они смотрели друг на друга, точно примагниченные. Мужчина вышел вслед за ней. На фоне её хрупкой фигуры он казался громоздким и неестественно большим. Девушка была невысокой, едва ли доходила до его груди, что делало движения мужчины рядом с ней ещё более подавляющими. Алиса внутренне сжалась. Ощущение было знакомым и леденящим. Предчувствие. Неясное, но плотное, как тяжесть в животе. Она знала, что сейчас что-то случится. И знала, что ничего хорошего ждать не стоит. Он ухватил незнакомку за плечо. Та съежилась мгновенно. Повернулась к нему. Он не сказал ничего. Просто показал пальцем на кресло, стоящее прямо напротив Алисы. Знак был понятен сразу. Прихрамывая на левую ногу, девушка послушно села. Глаза ее косились вправо, следили за предметом ее опасности, который лишь встал рядом с ее креслом. — Что происходит?... Кто это? — Спросила Алиса. — На самом деле, я не знаю кто это. Как ее зовут, сколько ей лет, чем она занимается…— его голос звучал ровно, почти задумчиво. — Но по счастливой случайности, нам довелось встретиться. И теперь она здесь, в роли моей ассистентки. Вместе мы покажем тебе небольшую демонстрацию. Плохо. Плохо. Плохо. Сердце не давало покоя, билось в ее груди как умалишенное. — Какая демонстрация? — Выкрикнула Алиса, и тут же почувствовала, как дрожь от её голоса отозвалась в коленях. — Отпусти ее! — Тс-с-с-с. — Он поднял палец, не сводя с Алисы ледяных глаз. Его рука медленно переместилась на макушку незнакомки, пальцы вцепились в её волосы, заставляя её голову запрокинуться. Девушка забилась, её стон превратился в захлёбывающийся всхлип. Мужчина наклонился к её уху, пока взгляд его был прикован лишь к девушке напротив. Его лицо было лишено насмешки, лишь сосредоточенная, тяжёлая серьёзность. — Скажи, Алиса, — Его голос упал до густого, почти интимного шёпота — Видела ли ты, как человек умирает? Сердце перестало биться. Оно упало, провалившись через ее грудную клетку, осталось где-то на дне таза. Девушка напротив тоже осознала. Ее глаза распахнулись и налились слезами. Она отчаянно застонала, и голос ее эхом пронесся по всему этажу. «Нет. Нет. Нет.» — Не надо. Пожалуйста, отпусти ее. — Алиса поддалась вперед, встала с кресла, и тут же встретила недовольный взгляд убийцы. — Мы еще даже не начали, что за бунт? Я не стал тебя связывать. Всецело доверился. Не подведи меня, ягненочек. Вернись на место. — Раздался приказ. Он приковал ее тело назад, к спинке кресла. Как же легко стать послушной, когда в тебе нет ничего. Снова это отвратительное чувство - безысходность. Напротив нее сидит совершенно невинная девушка. Связанная по рукам, без возможности даже слова внятного сказать из-за белой материи. Полностью запертая в своих действиях. И Алиса ничем не отличается от нее. Такая же загнанная, такая же зашуганная. Ее руки повязаны без изоленты. Ноги и так не могут никуда унести её. И язык ее будто оторван и выброшен куда-то в угол. Мужчина, удовлетворенный, опустил свой взор на незнакомку. Рука, крепко сжимающая ее короткие волосы, вцепилась теперь во всю ее голову. Обхватила, словно волейбольный мяч. Пальцы больно впились в череп, будто фиксируя положение ее головы. Другая рука с ножом протянулась к напуганному лицу. Она вскрикнула. Не более. Лезвие пролезло через бинты между ее губ, и разрезало материю одним быстрым движением. Похищенная лишь прерывисто дышала. Не смела говорить. Убийца смотрел. Чего-то ждал, но после лишь выдохнул огорченно. — Молчаливая жертва - радость для многих. Но не для меня. Его рука прижала её голову к мягкому подлокотнику, открывая вид на связанные запястья. Движение было методичным, почти бережным. Одним резким рывком туго натянутая изолента разорвалась. Следующим - он сорвал зелёный гипс, как ненужную кожуру. Он убрал нож за пояс. Две его ладони обхватили её кисть, маленькую, хрупкую, с проступающими синими прожилками. В его руках она выглядела не частью тела, а объектом. Пластмассовой куклой, которую пора ломать. И он сломал. Не с усилием, а с одной чёткой, выверенной траекторией. Рука выгнулась под углом, которого в природе не существует, и раздался звук. Влажное, глухое щелканье, как будто ломали не кость, а пучок сырых прутьев, обёрнутых в кожу. Теперь её рука была перепроектирована жутким, невозможным зигзагом. Реакция пришла с задержкой. Сначала лишь короткий выдох, будто от неожиданного щипка. Потом пустота в глазах, мгновение чистого, немого непонимания. И только потом, когда мозг наконец составил картину из боли, вида и звука, из её горла вырвался звук. Не сразу крик. Сначала низкий, протяжный стон, как у раненного животного. Он нарастал, поднимался по гамме, превращаясь в хриплый, надрывный вой, в котором не было ничего человеческого. Он рвался прерывисто, захлёбываясь, но не останавливаясь. Голова Алисы закружилась. Мир поплыл, оставив только огненную волну, поднимающуюся к горлу. Всё произошло слишком быстро. Слишком быстро со стороны агрессора и слишком медленно со стороны тела жертвы. Она не успела ничего понять, пока крик незнакомки не врезался ей в уши, становясь единственной доказанной реальностью. Он не отпускал руку блондинки. Нет. Он продолжал сжимать, выкручивать, превращая живую руку в ненужную изуродованную конечность. В рудимент. Укушенная рука Алисы дернулась, ощутив фантомную боль своей сестры по несчастью. Он, явно, довольный, закрыл глаза. Прислушался, впитывал этот пронзительный ор. Питался им. Насыщался. Улыбка озарила его лицо. В глазах заблестело что-то еще более опасное. — Я вспомнил. Сара - так тебя звали, да? Услышал твой крик и сразу вспомнил… — Похититель задумчиво прошел за спинкой кресла, вставая теперь слева от скрюченного стонущего тела. — Ты назвала меня уродом, когда увидела. Психопатом, уродом, мразью, уебищем. Кажется, как-то так? В ответ - продолжающийся ор. Она, кажется, и не особо понимала смысла его слов, либо же не слышала их вовсе. Боль была громче, и Алиса это тоже чувствовала. Взгляд ее метался от жертвы к маньяку, в страхе она лишь ждала, каким будет следующее действие. — Странно, ведь я даже не тронул тебя тогда. Откуда такая ненависть, м? — глаза его нежно посмотрели на Алису. Смотрела. Хорошо. Он схватился за вторую, левую руку Сары. — Скажи мне это еще раз. Назови меня уродом снова. Сара обернулась резко, пытаясь успеть вырваться. Но поздно. Раздался длинный хруст. Суставы вывернулись одним бесцеремонным движением, и её рука прогнулась под тем же незнакомым углом. Следом уже лишь сдавленный крик, как вой ветра в замурованной шахте. Беспомощный. Капитулирующий. Теперь обе её руки безвольно свисали, похожие на две разломанные в обратную сторону палки, лишь подрагивающие в такт шоковому ритму сердца. Нечеловеческий, изуродованный вопль вмиг впитался в перепонки Алисы. Он не был похож на крик о помощи. Это была реакция на адскую боль вместе с невозможностью себя спасти. Это было безумие самого отчаяния. Она была похожа на бабочку, пойманную любопытным, методичным ребёнком. Он не отпустит её, пока не оторвёт все лапки и не смнёт крылья в комок пыльцы. Пока не вытравит в ней саму волю к движению. Пока она не начнёт молить о том, чтобы это закончилось - даже если концом будет смерть. Алиса ощутила его возбуждение - не страстное, а холодное, спокойное, как у хирурга, поглощённого сложной операцией. Его взгляд был нежен и безгрешен. Он ломал её, словно куклу, а не что-то живое. И в сознании всплыло: она сама, в песочнице на заднем дворе, под бесконечно голубым летним небом. Она сидела над куклами, в одиночестве. Любопытство брало верх - и она методично откручивала им пластмассовые руки, выгибала резиновые суставы до щелчка. Они гнулись с тупым сопротивлением, и от этого было приятно. Она верила, что им больно, что они хотят кричать, но не могут. Не должны показывать ей свою боль. Как же ей хотелось услышать что-то от них. Хотя бы вздох. В ход шли украденные с кухни ножички, ножнички, иголочки. Все это было вонзено в их глазки, ножки, промежность. Лишь бы они показали, что им больно. Она верила. Сара теперь была такой же куклой. Бабочкой, неудачно залетевшей в западню к человеку, для которого живое - лишь материал для эксперимента. Алиса покрылась ледяным потом. Девушка напротив теряла сознание от боли. И Алисе хотелось бы тоже. Он приподнял Сару за волосы, без усилия притянув её обмякшее тело к своему лицу. Одной рукой, будто поднимая пустую одежду. Её сломанные руки бессмысленно болтались вдоль туловища, тяжёлые и не принадлежащие ей. — Какая прелесть, — его шрам растянулся у самого уха рыдающей девушки. Но его глаза - плоские, светлые льдинки - были прикованы только к Алисе. В них читалась та же утомлённая ясность. Лишь в самой глубине зрачков мерцал крошечный, холодный огонёк, признак нечеловеческого, почти интеллектуального удовольствия. — Маленькая. Милая. Напуганная. Сломанная… Я мог бы ломать тебя медленно и мучительно, наслаждаясь каждой секундой твоей боли. Или убить сразу, без лишнего шума. Забить, как овцу. Я мог бы превратить твою жизнь в кошмар наяву. Хотел бы перевернуть в тебе всё. Ведь ты, совершенно свободная, сама связываешь себе руки. Я догадываюсь, почему. Он говорил шёпотом Саре. Но каждое слово, каждый выдох был обращён к Алисе. Его взгляд впивался в неё, прощупывая каждую дрожь, каждый мускульный спазм, как будто она была прозрачной и он видел, как внутри неё бегут по кругу сигналы паники. — Прости меня. Пожалуйста, прости, — голос блондинки был мокрым от слёз и соплей, скрипучим от истерики. — Это я уродка. Это я уебище. Я мразь. Я дам всё, что попросишь. Деньги, у меня их много... Я никому никогда не скажу про тебя. Про нас. Отпусти меня… это всё, что я прошу! Он склонил голову, будто прислушиваясь к редкой музыке. Щель его рта дрогнула в подобии улыбки. — Ах, сладость... Скажи это ещё раз. Назови себя так снова. — Я уродка. Я мразь... Я уебище... и жалкая падаль. — она захлёбывалась словами, выплёскивая их, как последнюю валюту для выкупа. — Да. Вот так. — Его голос прозвучал одобрительно, почти ласково. — Хорошо, что ты это поняла. Он выпрямился, его тень накрыла её целиком. Всё тепло исчезло из его тона, остался лишь сухой, методичный звук. Он отсчитывал ее, как отец провинившегося ребенка: — Но я не прощу тебя, Сара. Нельзя просто извиниться за необдуманные слова. Ты разве не знала? Во взрослом мире так не работает. Слово имеет силу. И твои слова были... разрушительными. Он произнёс это последнее слово с лёгким ударением, как бы пробуя его на вкус, наслаждаясь его весом и той безнадёжной тишиной, что воцарилась после. Они посмотрели друг другу в глаза. Его холодные и спокойные. И ее, Сары, внезапно утерявшие последнюю надежду на спасение. — Я думаю, тебе больше это не нужно. Я заберу. Рука сжала тонкую шею и повернула Сару. Тело девушки, ведомое, поддалось вперед. Указательный палец уперся в выпуклую влажную поверхность её глаза. Вошёл, как в плотный студень, продавливая и скользя в сторону внутреннего уголка. Палец проваливался глубже, пробираясь во впадину. Тело Сары выкрутило изнутри, как от удара током. Из горла вырвался клокочущий, булькающий звук, смесь захлёба и удушья. Ноги беспорядочно забили по полу в слепой, животной попытке отползти от центра боли, который теперь пульсировал внутри её черепа. Её сломанные руки лишь дёрнулись и бессильно упали обратно, неестественные углы костей подрагивая в такт каждому спазму. Они не могли защитить, не могли оттолкнуть, не могли даже закрыть лицо. Это была чистая, беспомощная агония. Реакция стоящего перед девушкой высокого силуэта была кошмарна: он улыбнулся, обнажив свою белую пасть. Наконец-то долгожданное возбуждение зудящей волной накатило на всё его тело. Истошный ор нравился ему до безумия, придавал ему сил, был его зарядом, его батарейкой. Он стоял, наклонившись к её лицу, проводил красными мокрыми пальцами внутри её глазной впадины, словно искал что-то. И вслушивался, не скрывая своего обезумевшего, извращенного взгляда. Алиса зажмурилась, горло сжал рвотный спазм. Мир поплыл. — Не отводи взгляд. Смотри на меня. Алиса вздрогнула вновь. Он не смотрел на нее, но слова эти точно предназначались ей. Выкуренная сигаретка давно была зажата между ее жевательных зубов. Дышать было сложно, воздух спрятался. — Смотри сюда, Алиса! Она заставила себя открыть глаза как раз в тот момент, когда он, с мокрым чавкающим звуком, извлёк окровавленный шар. Вопль, который сорвался с её собственных губ, был заглушён новым, леденящим душу криком жертвы. И тут что-то мягкое, тёплое и липкое шлёпнулось ей на босую ногу, покатившись к пальцам. Она посмотрела вниз. Глазное яблоко, с обрывками нервов, смотрело на неё пустым, стеклянным карим зрачком. Это был последний рубеж. Алиса резко наклонилась вперед, и её вырвало прямиком на пол. Вода и непереваренный сэндвич горькой кислотой смешались с пылью и запахом смерти. Она, рыдая и давясь, опёрлась лбом о подлокотник. Он слушал, как её рвёт, с видом разочарованного натуралиста. Слабость. Одна лишь слабость. Но затем его взгляд зацепился за то, как её пальцы, белые от напряжения, всё ещё впиваются в подлокотник. Второй глаз, всё ещё живой, застыл широко раскрытым. Он не моргал и не отводился - лишь смотрел в лицо тому, кто делал это. Но это был не взгляд. Это была фиксация в чистом животном ужасе. Зрачок, сжатый в точку, метался в кроваво-красной паутине лопнувших капилляров, заливших белок ржавыми разводами. Она не могла говорить. Не могла просить. Горло выдавало лишь один продукт - непрерывный, хриплый вой, который то поднимался до визга, то спадал до булькающего клокота, когда дыхание сбивалось от судорог. Звук шёл на износ, рвал связки, пока глотка не начинала отказывать, выдавая лишь беззвучные, открытые спазмы рта. Но глаз всё ещё смотрел. Запоминал. Пока мог. И мужчина взглянул прямо в этот бедный, одинокий глаз. В его дрожащем, залитом кровью зеркале отражалось всё, что будоражило его кровь. Вот оно, чистое, неразбавленное понимание. Осознание конца. Бездонный, немой ужас, который уже не может выразить себя словами. И всё это из-за него. Исключительно для него. Он смотрел, не моргая, как знаток, оценивающий редкое вино. Он хотел напиться этим. Впитать каждую секунду этого распада, каждый отсвет паники в мутнеющей радужке, пока глаз ещё видел, ещё понимал, кому принадлежит лицо, в которое он смотрит в последний раз. Следующим шагом было лезвие ножа, воткнутое в ее глаз и провернутое по часовой стрелке, как ключ в замочной скважине. Зрачок так и остался на месте. Лишь дрожь остановилась. Для него время и пространство застыли навечно. Тело поддалось и дернулось в такт спазмам. Затем кончик ножа поддел что-то мягкое и нежное внутри и сорвал это, как плёнку с яичного желтка. Только плёнка эта была тёплой, упругой и намертво приросшей. Под ней оказалась не жёлтая, а тёмно-алая, почти чёрная масса, которая тут же хлынула и растеклась по её лицу мутными, жирными разводами. Это не было похоже на кровь из раны. Скорее, на то, как разламывают испорченное, тухлое яйцо. Липкое, густое, с неправильной текстурой. А сама глазница после этого осталась тёмной, гладкой и пустой, как скорлупа, из которой только что вылили содержимое. Теперь мир Сары стал вечной тьмой. Она прерывисто дышала, а он разжал руку, державшую ее шею. И она упала вглубь кресла, поддергивая ногами. — Ягнёнок, — его голос прозвучал почти нежно, притягивая её взгляд. Алиса, с трудом оторвав голову от подлокотника, уставилась на него полными слёз и отчаяния глазами. — Отпусти её, — выдохнула Алиса, и слова повисли в воздухе, лишённые даже отзвука приказа. Это была мольба, выдавленная из парализованной воли. — Я могу, — согласился он легко, как будто речь шла о передаче соли за столом. Его палец указал на фигуру Сары, сжатую в тиски боли. — Но посмотри на неё. Куда она пойдёт? Она не видит. Вообще. Единственное, что ещё работает - ноги. И что? Ты думаешь, она выберется из этого леса, её подберут, и жизнь наладится? Он сделал паузу, дав Алисе вглядеться в эту картину: в трясущееся тело, в лицо, залитое тёмной влагой из пустых глазниц. — О тебе, живой и здоровой, никто не беспокоился. А она, такая как сейчас, никому не будет нужна. Никому. Уверен, через час она уже будет жалеть, что я не перерезал ей глотку сразу. Руки… — он качнул головой с показным сожалением, — не срастутся. Видеть она не будет. И даже если поползёт… лес тёмный. Звери голодные. И не только звери. Выхода два: медленно умереть здесь или медленно умереть там. Разница лишь в том, сколько страха и боли она успеет пережить до конца. — Ты монстр. — Вовсе нет, — парировал он спокойно, почти с лёгкой обидой. — У монстров нет эмоций. А во мне их... полно. Но раз уж ты так уверена в своей оценке... Он сделал паузу, его взгляд переключился с Алисы на конвульсирующую фигуру у его ног, а затем обратно. В его голосе появились нотки холодной заинтересованности. — ...Тогда, пожалуй, решай её судьбу сама. Я могу её добить. Без мучений. Милосердно. Он склонил голову к Алисе, понизив голос до доверительного шёпота, в котором сквозила лишь сталь. — Либо мы её отпустим. Она поползёт. Куда глаза глядят. Ха-ха…Вернее, куда её толкнёт страх и инстинкт. Решай, Алиса. Ты ведь человек. Прояви человечность. Алиса замолчала. Её молчание было громче любого крика. Оно было густым, тягучим, полным понимания того, что её только что заставили подписать себе приговор, каким бы ни был её ответ. И в глубине этого молчания, в самом тёмном его углу, начала шевелиться мысль, от которой стало ещё страшнее. Какой бы она выбор ни сделала, он уже выиграл. Что бы она не решила, ее выбор убьет блондинку. И вина будет висеть на Алисе. Алиса замолчала, опустив голову. Внутри неё бушевала буря из обломков мыслей. «Почему это всё происходит со мной?» «Почему он просто не убил меня тогда? Почему?» «Как же я его ненавижу...» Она закрыла глаза ладонью, пытаясь физически сдавить этот ужас, заставить его прекратиться. Она не видела, как палач бросил скулящее тело на пол и приблизился. Его тень накрыла её. Затем его рука, липкая от запёкшейся крови, легла ей на спину. Она вздрогнула, но не отпрянула. Его губы приблизились к её уху, и он прошептал с нежностью, в которой таилась леденящая надежда: — Выбор не такой сложный, ягненок, правда? И парадоксальным образом этот чудовищный, нежный шёпот убийцы... расслабил её. Мурашки пробежали по коже, но напряжение в плечах спало. Это была капитуляция. Он был прав. Выбора не было. Только правда. А правда была в том, что она не хотела, чтобы девушка напротив страдала еще больше. Она хотела, чтобы этот кошмар для кого-то другого закончился. Она медленно подняла голову. Её взгляд, стеклянный от слёз, скользнул по искалеченному телу на полу, по тому месиву из боли и плоти, которым когда-то была девушка. Она увидела, как та бессознательно дёргается. Кем она была до этого? Чем занималась? О чем мечтала? Как много зла сделала? Всего этого больше не существует. Тишину в комнате разрезал шёпот, сорвавшийся с губ Алисы. Тихий, дрожащий, но неумолимо чёткий: — Добей её. Уголки губ Джеффа дрогнули, а затем расплылись в широкой, почти блаженной улыбке. В его глазах вспыхнуло не злорадство, а чистая, безраздельная гордость. Он похлопал её по спине. — Умница, — произнёс он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. — Теперь ты начинаешь понимать. Он повернулся и, без тени колебаний, выполнил её волю. Её первое повеление. Её первый шаг в его мир. Алиса не отвела глаз. Она заставила себя смотреть, как будто в наказание. Она видела, как лезвие вошло в спину с глухим, влажным звуком, который навсегда отпечатался в её памяти. Она видела, как то последнее, слабое напряжение навсегда покинуло тело на полу. И случилось странное. Шум в ушах прекратился. Дрожь утихла. Внутри всё замерло, будто её саму погрузили в ледяную воду. Она ожидала, что её вырвет снова, что хлынут слезы, что накатит волна вины. Но вместо этого внутри воцарилась оглушительная, безразличная тишина. Внутри нее сломалось что-то важнее костей. А проснулось что-то иное. Холодное. Чуждое. Оно не было злым или добрым. Оно просто было. Как закон гравитации. Как тот факт, что ночь сменяет день. Убийца вытер нож о штаны и повернулся к ней. В его взгляде не было насмешки. Было почтение к тому, что только что в ней родилось, словно он тоже это почувствовал. — Вершить судьбы не так сложно, теперь понимаешь? Алиса молча подняла на него глаза. Она всё ещё его ненавидела. Она не знала, что это за холод внутри. Но она знала, что это точно правда. И это было страшнее всего. Взгляд девушки тоже резко стал холодным, но сами глаза все еще красные от истерики, горло все еще болит. — Как тебя зовут? — спросила она. Голос был ровным, без интонации, как автоматический ответ. В нём больше не было ни паники, ни злости. Он убрал нож, оставив на кармане тёмный влажный след, и посмотрел на неё. Искал в её глазах игру: страх, ненависть, расчёт. Не нашёл ничего. Лишь пустоту, глубже чем отчаяние. — Джефф. Он представился так, будто они действительно только что встретились. В баре, на остановке, в нормальном мире. — Дай мне закурить, Джефф. Она выплюнула смятый, мокрый окурок под ноги. Он упал прямиком в лужу ее еще теплой рвоты. Рука протянулась к нему с будничной требовательностью. Как будто всё, что только что произошло, было лишь долгим, утомительным предисловием к этой сигарете.