Ягненок

— Я хочу убить тебя. Он пришел на исходе сумерек, когда дом растворялся в едином массиве мрака. Молчание Алисы звучало как согласие. Она не шевельнулась, все так же свернувшись калачиком на матрасе, уставившись в облупившуюся штукатурку стены. Джеффри нависал над ней сгустившейся тенью. Его слова были лишены всякой игры. Это была голая, стопроцентная истина, откровение, лишенное всего, кроме святой искренности. И от этой интимности признания в ее груди что-то шевельнулось. — И, возможно, я убью тебя. — Джеффри роется в кармане, извлекая приготовленную ампулу. Опускается на корточки. — Но я дам тебе шанс выжить. — Зачем? — её голос утратил былую звонкость, слова прозвучали чистым хрипом. Она отчётливо слышала за спиной: мимолётный звон стекла, шелест рвущейся бумаги, щелчок откручиваемого колпачка. — Так будет честно, — произнёс он спокойно и уверенно, затягивая в шприц полупрозрачную жидкость, ровно столько, сколько требовалось. Единственной его надеждой было покончить со всем как можно скорее. Алиса всё поняла, когда он потянул к себе её руку, обхватил ладонью запястье и начал методично, почти неприятно продавливать кожу в поисках вены. От внезапного осознания она дёрнулась и повернулась, уставившись на него в испуге. — Что ты делаешь? — попытка вырвать руку не увенчалась успехом. Он лишь сильнее сжал её, провернув кожу, словно ткань. Взгляд: ледяное, абсолютное безразличие. — Не надо… Он снова притянул её руку к себе, теперь уже с откровенной агрессией. Его пальцы болезненно впились в плоть, и от этого к глазам сами собой подступили слёзы. Джефф поднёс иглу к синей, подобно подводной реке, вене. — Не дёргайся. Дождавшись её смирения, он уверенным движением проколол кожу. Его руки, как у прирождённого хирурга, действовали без единой заминки, без намёка на дрожь. Жидкость вливалась под кожу, неся с собой холодную волну боли и раздирающего зуда. Алиса почти физически ощущала, как незнакомый препарат смешивается с её кровью и устремляется вглубь, нагружая тело тяжёлой, чужеродной тяжестью. — Пока твой разум ещё способен что-то уловить, я объясню правила нашей последней игры. — Джеффри сделал паузу, давая словам просочиться в её затуманенное сознание. Он внимательно наблюдал, как зрачки Алисы, расширенные от препарата, безуспешно пытаются поймать фокус на его лице. — Если ты поймаешь меня, то победа твоя, и можешь поступить как пожелаешь. Он задумался, его взгляд на миг обратился внутрь себя, будто сверяясь с неким внутренним уставом. Медленным, почти ритуальным движением он извлек пустой шприц и прижал подушечку большого пальца к крошечной ранке на её руке, промассировав её с неожиданной, клинической аккуратностью. — Можешь даже убить. — Его голос прозвучал абсолютно ровно. Это был просто факт, один из возможных исходов. — Тебе решать, мышкой остаться или стать кошкой. Алиса медленно моргнула. Слова доходили до неё сквозь нарастающую ватную пелену, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы собрать их в смысл. Губы её были сухи. — А как… — её голос сорвался на хрип, и она сглотнула, пытаясь смочить горло, — как нужно ловить? Уголок рта Джеффри дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя. Скорее тенью чего-то, что когда-то могло бы быть усмешкой. — Говорят, на войне все средства хороши. — Он отвёл взгляд, его пальцы отпустили её запястье, оставив на коже бледные, а затем быстро алеющие полосы. — Какие сможешь, такие и применяй. В наступившей тишине мысль ударила Алису с ясностью лезвия. «Невозможно». Она чувствовала, как холодок от укола растекается по венам, а пол под ней будто медленно плывёт. Её мускулы отзывались вяло, с запозданием. «Но если шанс есть… пусть даже он лишь на словах…» Она сжала пальцы другой руки, пытаясь ощутить хоть какую-то силу, хоть намёк на контроль. Гвоздь впился в ладонь, и эта маленькая, реальная боль стала якорем. «Не могу же я просто сдаться». Её взгляд, всё ещё затянутый мутной пеленой, медленно пополз вверх, пока не столкнулся с его глазами, двумя айсбергами в безветренном море. Но, достигнув их, она не нашла ни ожидаемой насмешки, ни даже простого любопытства. В них плескалась та же ледяная пустота, что и в её собственных. Его лицо, голос, осторожные движения - всё складывалось в странное, почти невероятное впечатление: будто и ему от происходящего было так же тяжело, так же физически неприятно. И в этой немой разделённой тоске заключалась новая, совершенно невыносимая форма жестокости. Он поднялся во весь рост, резко пнув пустой шприц в дальний, затянутый мраком угол. Сделал шаг к двери, но на полпути остановился, будто споткнувшись о собственную мысль. Медленно, почти нехотя, обернулся. Алиса не шелохнулась. Она сидела, обхватив колени, сгорбившись в тёмном пятне матраса. Её красные, воспалённые глаза неотрывно слепили его спину, а теперь лицо. Маленькая. Потерянная. Он не произнёс ни слова. Просто вернулся, опустился в тень у противоположной стены и уставился на неё из темноты. Первая реакция тела на неизвестный препарат началась спустя десять минут. Это была головная боль - сначала мелкая и незаметная, но боль ускорялась и увеличиваясь каждую минуту. В черепе что-то ухало и бухало, словно мозг взял на себя функцию сердца и гонял кровь произвольными толчками. Затем все сменилось резкой и режущей, затем сдавливающей, как будто сам череп ее начал уменьшаться и стискивать мозговое мясо как пресс для котлет. Сознание то оживало, то снова где-то терялось. Чтобы сконцентрироваться, Алиса прожигала взглядом точку в комнате, где в последний раз сидел Джефф. Думала разглядеть, но все плыло, и темная комната накрывала лишь больше теней на мужчину, полностью скрывая убийцу. Затем пришел жар. Он был медленным, но самым действенным, и начался с её лица. Щеки заметно покраснели и стали похожи на два созревших яблочка. Алиса закрыла лицо ладонями, чтобы охладить горящее лицо. Руки ползали по лбу и щекам, оттягивая вниз веки, пытаясь снять с себя эту жаркую кожу. Но жар быстро перебросился по всему телу, особенно опаляя ноздри, так что становилось невозможно дышать. Жар нарастал так быстро, что она ощущала себя горящей в настоящем огне. Пальцы ног жгло так, словно кожа уже сожглась и огонь добрался до мяса, поджаривая его и обугливая фаланги. При каждом вдохе носовые пути обдавало страшным огнем и причиняло Алисе страшную боль, заставляло ее задерживать дыхание и буквально задыхаться. — Горю. — прошептала она в темноту на выдохе, Джеффу, прекрасно понимая, что он ничем ей не поможет. В голове росла и кричала лишь одна идея, одно требование от горящих нервных связей: Потушить. Потушить. Потушить. Алиса хватает стакан, от которого отпила глоток сегодняшним днем. В нем еще было много воды. Она обливает горящие стопы, и ничего не чувствует. Как будто никакой воды не было. Как будто она испарилась сразу же как соприкоснулась с ее раскаленной кожей. Трогает пальцы, щупает, надеясь что это правда просто реакция на наркотик, и она не горит на самом деле. Сует пальцы рук в стакан, и снова ничего, сует мокрые пальцы в ноздри, чтобы потушить. Нет. Не работает. Не помогает. Она не тушится.  Это уже не было обычным жаром, не было и болезнью. Это было растворением в собственном плавильном котле. Такого не испытывают даже при самой высокой температуре. Здесь горело каждое ее нервное окончание. Огонь шел изнутри, будто кто-то поднёс спичку не к коже, а к костному мозгу. Она чувствовала, как её собственные кости накаляются докрасна, становясь раскалёнными прутьями в тлеющей плоти. Мышцы на них коричневели, текли, скукоживались и отслаивались, как обгоревшая кожица с куриной ножки, оставляя после себя липкий, дымящийся след. Кровь в жилах нагревалась. Она булькала, шипела и вскипала, как живой бульон. Внутренности вспухали и опадали, их мякоть дребезжала, шкварчала и медленно превращалась в уголь, заполняя её изнутри тяжёлым, едким дымом. Она переставала быть человеком. Она становилась едой. Готовым блюдом. Чем-то мясным, сочным, распадающимся на волокна. Вкусным. И самый ужас заключался в том, что сознание не гасло. Оно оставалось на медленном огне, наблюдая, как тело превращается в пир. Ее отпускало на секунд десять максимум, а затем очередная волна огня накатывала на всю нее разом. Рука потянулась к поясу штанов и оттянула их вниз, судорожно и неосторожно срывая их до лодыжек. Она извивалась на матрасе, без возможности и сил произнести что-то, хоть что-либо внятно. Какие-то слова пролетали в прожжённой голове, как будто она все еще пыталась вспомнить, что знает. Но это были случайные, совершенно несвязанные друг с другом наборы букв, и она пыталась озвучить их, как в бреду, чтобы не забыть. Но они, в беспорядке со стонами и хрипами,  пропадали в сумеречном свете, так и не обретя смысл. Агония, самая настоящая, не дает кричать даже если больно очень сильно. Она убивает эту возможность мгновенно. Она превращает тебя в заложника кошмара. И Алиса не кричала, лишь сумбурное что-то и невнятное выпадало с ее губ вместе с густой слюной. Скорчившись, она могла лишь ждать и надеяться, что это закончится. Когда Алисе показалось, что уже гореть нечему - она уже сгорела дотла, превратившись в углеобразную массу, все прекратилось. Жар отступил с ног, с головы, с ее внутренностей. И она смогла вздохнуть, вновь ощутив живые работающие легкие. Но тут она ощутила новое, щекотку на ладонях. Едва заметную, как крадущееся под кожей прикосновение. Она медленно поднесла руку к лицу, пытаясь всмотреться. Сначала ничего - лишь плывущий мир и гул в висках. Потом увидела: под прозрачной кожей что-то шевелится. Небольшое, извивающееся, словно живая тень. И вдруг поры на ладонях начали расширяться сами по себе, превращая кожу в рыхлую, испещренную отверстиями губку. И оттуда полезли черви. Обычные, дождевые, скользкие. Они выползали из-под её плоти, на свет, будто её тело стало землёй. Сколько они там жили? Она схватила одного и рванула. Воспалённая кожа отозвалась жгучей, режущей болью. Она зашипела, вой оборвался в хрипе. Щекотка охватила всё тело разом, будто кто-то провёл по ней изнутри ледяной щёткой. Она сорвала футболку. На животе зияли такие же дыры, откуда, извиваясь, вылезали новые и новые черви. Их были сотни. Тонкие, толстые - те застревали в узких порах, разрывая ткань плоти, и каждый застрявший вызывал волну нестерпимого зуда и боли. Это было чистым химическим ужасом. Она приготовилась и сгнила за пару минут, и теперь стало ясно для кого был этот пир. Опарыши расселились по всему мясу, что раньше звалось её именем. И жрали. Алиса уверовала в свою смерть, пускай и продолжала испытывать боль. Она вцепилась в своё тело, выдёргивая скользкие тельца одно за другим, не чувствуя ничего, кроме отвращения и паники. Каждое шевеление под кожей она ощущала теперь с жуткой чёткостью, и ей начало казаться, будто это шевеление уже не в мышцах, а глубже, под черепом. Они добрались до мозга. Нет, нет, нет. Они его съедят. Съедят. Быстро. Быстро. Надо вытащить всех. Она стала бить себя по голове ладонью, но бесполезно. Резко, с размаху, ударилась лбом о стену. Гул, звон, вспышка боли, но шевеление не прекращалось. Оно продолжалось, настойчивое, неумолимое. Они ещё там. Они ползут дальше. Скоро дойдут до самого центра, до того, что делает её ею, и тогда… Лоб с глухим стуком столкнулся с полом. Намеренно, с отчаянием и сильно. Как единственный выход. Бам-бам-бам-бам-бам. — Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет. Черви щекотали её изнутри, заставляя яростно чесаться, впиваться ногтями в кожу, оставляя красные полосы. Но мозг не почесать. Оставалось лишь биться головой о холодные доски, подменяя один вид боли другим, более громким, более осязаемым. Она истерически смеялась, задыхаясь, захлёбываясь этим смехом. Темная фигура в углу комнаты всё еще наблюдала за ее вторым актом. Он прикрыл глаза, пытаясь заглушить ее смех и удары об пол. Сердце билось о рёбра, требуя встать, вмешаться. Бам-бам-бам-бам. Алиса продолжала биться головой о пол, пытаясь выбить из себя эту нестерпимую щекотку, заглушить шевеление под кожей. Но вдруг: железная хватка на её мокрой от пота шее. Движение резко прервалось. Он не выдержал. Снова. Алиса открыла глаза. Мир плыл и двоился, словно смотрела сквозь запотевшее, треснувшее стекло. Над ней нависало лицо Джеффа. Она пыталась прочесть в нём эмоции, но черты были искажены, как сигнал на сломанном телевизоре, мелькали, расплывались, зашумлённые полосами помех. Комната больше не была тёмной, а он не был тенью. Всё заливал резкий, немигающий свет, в котором каждая деталь казалась чужой и слишком резкой. Но её горло по-прежнему рвало хриплым, истерическим смехом, гримаса искажала лицо до неузнаваемости. — Что… ах-ха-ха… что ты влил мне? — выдохнула она, пытаясь вцепиться в слова, сделать их твёрдыми, внятными. Но собственный голос звучал где-то очень далеко. Она пыталась поймать взгляд его глаз, якорей в этом шторме, но они ускользали, смещались то влево, то вправо, то мутнели в белесые пятна, то расплывались в цветные бензиновые разводы. Ей ответили. Но ответ был хаосом и взрывом случайных звуков, сипящих шипений, цифр и программных символов, произнесённых чужим, механическим голосом, в котором не было ничего человеческого: — #7G!£*qZ@9Pm$K&3vL^wX5?dN%cR4+Q{8F}sY1>U<B|aE От этого стало только хуже. Он продолжал «говорить», и с каждым нечленораздельным звуком его лицо вело себя всё более невозможным образом: широкий рот изгибался, съезжал к виску, отрывался и парил рядом со щекой, а черты перемешивались, как пазл в руках безумца. Она вглядывалась в это мельтешение, вслушивалась в шумящий, скрежещущий поток, пытаясь уловить хоть каплю смысла. Но полное, абсолютное непонимание лишь нарастало, превращаясь в новый, леденящий слой паники. Но тут на искаженном и совершенно беспорядочном лице она увидела что-то совершенно четкое и черное. Паучок. Он перебирал своими маленькими лапками-палочками, как будто шевелящееся лицо было лишь экраном телевизора. Прошелся по носу, спустился к подбородку, спустился по паутинке на пол. Она следила за ним завороженно, весь фокус с неровного и непонятного сместился на четкое и реалистичное. Он был черным пятном на бензиновом полу, и он полз к ней. Джефф, заметив ее резкое остолбенение, убрал руку с ее холодной шеи. Лоб в огромной ссадине,  истекал кровью. Глаза ее осторожно ползли вслед за чем-то, что видела лишь она. Членистоногий хищник, быстрый и цепкий, двинулся вверх по её обездвиженной руке, ловко обходя копошащиеся тела червей, вылезающих из пор. Его хитиновый панцирь отдавал холодком сквозь жар, пылавший в её жилах. Он взобрался по влажным волосам, прилипшим к виску, и без колебаний скользнул в одну из зияющих, расширенных пор. Она чувствовала каждое прикосновение его быстрых, колких лапок, отчетливый путь под кожей, неумолимое движение вглубь. Прямо к мозгу. К центру всего. Совершенно неожиданно для себя, на её губах дрогнула слабая улыбка. Сквозь мутную пелену искажений она подняла взгляд на человека, склонившегося над ней. Новый взгляд, как будто вмиг увидевший всё. Голос её прозвучал тихо, почти интимно, будто она делилась самым сокровенным открытием. — Он зашёл. Джефф лишь вздохнул. Готово. — Пошли вниз. Сквозь шум в ушах, сквозь вибрацию несуществующих щупалец под кожей, сквозь бред, эти два слова прозвучали ясно и неоспоримо. Она спускается за ним медленно, без спешки. Встает у того же места, где сегодня упала. Убийца не поворачиваясь, достает нож, и тихо произносит: — У тебя минута на размышление. И выходит за дверь дома. Мозг пытался вспомнить правила. Кошки-мышки. Ловишь – кошка. Поймали – мышка? Вместо паники, она закрывает глаза на три секунды, заглушая нарастающие визуальные искажения. Прислушивается. Тихо почти везде вокруг. Тогда в каком из мест у нее будет лазейка к выходу в случае чего? Где будет сложнее загнать в угол? В просторном? Она пробегает всего несколько комнат, пока не находит такую. Темно – хоть глаз выколи. Но место напоминало старую бильярдную, с тяжелыми дубовыми столами, стоящими в ряд. Пахло столетней пылью. Пока, казалось ей, будет лучше просто спрятаться и не высовываться. Куда проще действовать, когда не нужно считать секунды. Она не закрывает дверь, а оставляет ее такой, какой она была – чуть приоткрытой. Она стягивает с кресла подушку, источающую запах плесени. Её запах должен раствориться в запахе гнили дома. Залезает под бильярдный стол, используя грязную, пыльную скатерть, свисающую со стола, чтобы создать дополнительную слепую зону. В этот же момент темнота снова превращается в цветные вибрирующие пятна. Передышка кончилась. Волна вновь надвигается. И в коридоре взорвалась тишина. Звуки ударили по барабанным перепонкам, вывернутые наизнанку, пропущенные через искажённый громкоговоритель паранойи: грохот падающей мебели, скрежет железа, чей-то прерывистый, чуждый смех. Мир превратился в акустическую пытку. Алиса зажмурилась, вдавив веки в мрак. Её сознание, как локатор, сузилось до одной задачи - услышать его среди этого шума. И она услышала. Сначала - едва уловимое смещение воздуха. Тихое, как дыхание самой темноты. Потом  приглушённый щелчок, будто кость аккуратно поставили на пол. Он вошёл хищником, пришедшим за добычей. Его присутствие заполнило дом. Там, где он проходил, призрачный шум из стен стихал, будто отшатываясь. Она следила за этим пятном тишины, плывущим по дому. Гостиная. Пауза. Он стоял там, неподвижный, сканируя пространство. Нож в его руке лезвием вниз, готовое к быстрому, восходящему удару. Тишина сдвинулась с места. Он вышел в коридор. Деликатное давление на древние половицы, расчётливое избегание знакомых стонущих точек. Он двигался с холодной, пугающей экономией: голова не поворачивалась, лишь взгляд его, тяжёлый и безразличный, как рентгеновский луч, скользил по контурам комнаты, выявляя пустоту и тепло. Кот приближался. Дверь в бильярдную. Пятно тишины остановилось на пороге. Алиса вжалась в пол, фильтровала воздух тончайшими порциями, чтобы рёбра не застонали. Клетки кожи стали микрофоном, улавливающим малейшую вибрацию с половиц. Она сливалась с гулом собственной крови в висках, превращая его в белый шум, на фоне которого любое движение снаружи было бы громовым ударом. Он зашёл. Не спеша обошёл бильярдный стол по кругу. Его тень, длинная и искажённая, проползла по стене прямо над её убежищем. Он остановился. Спиной к столу. Унюхал. Тишина стала вакуумной, давящей. Он ждал. Ждал, когда её нервы лопнут, как перетянутая струна, и выбросят наружу неаккуратный выдох, сглатывание, стук зуба о зуб. И её тело начало предавать её. По спине, от копчика до шеи, проползло отчётливое, сегментированное прикосновение. Восемь острых лапок впивались в кожу, прожигая её хитиновым холодом. Членистоногий хищник взбирался по позвоночнику, к основанию черепа. Импульс дёрнуться, сбросить его, закричать, был всесокрушающим. Она впилась ногтями в предплечье до плоской, тупой боли. Вкус пыли заполнил рот, она закусила гнилую ткань подушки, чтобы не издать ни звука. Из носа горячей, густой струёй хлынула кровь, заливая губы, подбородок, впитываясь в подушку. Тело обдало ледяным потом. Она не двигалась. Она вибрировала мелкой, неостанавливающейся дрожью, которую сдерживала лишь титаническим усилием воли. Слышала его дыхание. Дышала за ним, подстраиваясь под его паузы, растворяясь в звуке его жизни, чтобы стать его частью, его тенью, чтобы он не различил её присутствия. И тогда он нагнулся. Неожиданно медленно. Как будто просто решил рассмотреть узор паркета. Его голова, а за ней и лицо, появились в проёме под скатертью. В полуметре от её лица. Взгляды столкнулись. Он смотрел на неё. Секунда растянулась в вечность. В его взгляде не было даже интереса. Был лишь бездонный факт. Он видел её. Видел, и всё. Джефф так же медленно выпрямился. Развернулся. И ушёл. Его шаги, теперь уже обычные, чуть скрипящие, удалились в коридоре. Наступила тишина. Настоящая, оглушительная. Нарушаемая только диким, бешеным трепетом в её груди и тонким звоном в ушах. «Неужели… не заметил?» Однако, он смотрел прямиком в ее глаза, зафиксированно, а не сквозь. Он видел. Если он не накинулся, значит она что-то упускает. «Нет, не может быть.» Она приподнимается и резким движением откидывает край тяжёлой скатерти. Его присутствия больше нет. Воздух стал безвкусным, не заряженным напряжением его близости. Она бесшумно выползает, оставляя подушку в темноте. Поднимается, суставы ноют. Рука сама тянется к лицу, вытирает кровь, струившуюся из носа. Пальцы лишь размазывают липкую теплоту по подбородку и щеке. Она проводит языком по губам, слизывая солоновато-медный вкус. И вглядывается в коридор. И вдруг голос. Не в ушах. Глубже. Где-то в грудной клетке, в самих лёгких, на выдохе, родился шёпот, грубый и безжалостный: «Ты так и будешь мышью, Алиса.» Пауза. Тишина впитывает эти слова, делает их весомее. «Найди оружие.» Она замирает. Это приказ инстинкта. Её взгляд падает на собственные окровавленные, дрожащие руки. А потом, мысленно, на его высокую фигуру в дверном проёме. На отточенную линию его широкой спины, на нож, крепко и уверенно лежащий в его руке. «Даже у него оно есть.» И это последнее утверждение переворачивает всё. Если в его руках есть нож, то в её руках должно быть что-то своё. Что-то, что может превратить бегство в охоту. Она медленно разжимает кулаки. Дрожь в них не утихает, но теперь в ней появляется новая частота - целенаправленная ярость. Она снова облизывает губы, смакуя вкус собственной крови. Она делает шаг вперёд, в коридор. Чтобы искать. Прокралась в следующую комнату, им оказался узкий чулан с запахом сырой земли, кислоты и пыли. Дверь стояла распахнутой, будто её ждали. Полки, заваленные забытыми вещами: безымянные стеклянные банки с мутными жидкостями, распухшие от влаги коробки, спреи с проржавевшими головками, оставившие на дереве ядовито-зелёные подтёки. И прямо в углу, прислонённый к отслоившейся штукатурке, на неё смотрел топор. Деревянная рукоять, потемневшая от времени и пота, вся в занозах. Лезвие ржавое, тупое, с выщербленной кромкой, похожей на оскал старой акулы. Он не сверкал уже очень давно. Теперь он стал настолько не нужен, что поглощал скудный свет и казался тяжелее, чем сама комната. Она наклонилась, обхватила рукоять. Древесина была шершавой, живой. Вес оказался физической правдой, якорем в плывущем мире галлюцинаций. Поднять можно. Но замахнуться, чтобы рассечь что-то насквозь? Слишком неповоротливо. Не такой легкий и плавный, как нож. Тяжелый, на один фатальный удар. Алиса перехватила руку выше, почти под самое лезвие, там, где железо впивалось в дерево. Баланс сместился. Короткий, мощный удар обухом. Крюк, чтобы зацепить и свалить. Защита, в конце концов. Она сделала пробный взмах в тесноте чулана. Воздух с гулом рассекался, задевая полки. Реально. Даже так реально. Сломает кость. Оглушит. Она прижала холодное железо к груди, почувствовав, как сердце бьётся прямо в металл. Топор пах ржавчиной, старым страхом и возможностью. Алиса вышла из чулана, держа топор у сердца. Она заметила, лишь одна дверь в этом коридоре была закрыта. Узкая, низкая, приземистая, словно встроенная в стену по случайности. Белая краска на ней давно пожелтела, потрескалась, но дверь всё равно казалась чужеродной, не из этой эпохи и не из этого дома, как вход в склеп. Голос в груди настойчиво твердил подойти, зайти. Но прежде чем она успела сделать шаг, оттуда раздался удар. Громкий, отчаянный, будто кто-то бился всем телом изнутри, стараясь выбить створку. Дерево задрожало, и вибрация через пол пробежала к её босым ступням, холодной змейкой вползла в кости. Алиса отшатнулась, сделав неуверенный шаг назад. «Это галлюцинация. Точно галлюцинация» Звук был ненастоящим, но не по тембру, а по происхождению. Он не приходил извне, а рождался где-то за барабанными перепонками, будто слуховой аппарат в её черепе внезапно начал транслировать внутренний кошмар наружу. Мозг настаивал, что стучат там, за дверью. И тогда до неё донеслись другие шаги. Не грохочущие, не истеричные. Они приближались с дальнего конца коридора. Уже точно не галлюцинация. Это был его ритм. Алиса сорвалась с места, проскочила мимо белой двери, от которой всё ещё исходила тихая, навязчивая вибрация,  и вбежала в первую попавшуюся открытую створку. Дверь открывалась внутрь. Она рванула её на себя, проскользнула в щель и тут же прижала спину к шершавой стене, вжавшись в узкий проём между дверью и косяком. Топор, тяжёлый и неловкий, она прижала к груди лезвием к себе. Обух упёрся в ключицу, холодное железо впивалось в кожу через тонкую ткань. Она замерла, превратившись в слух и в напряжённые мышцы. Дверная щель перед её лицом была тонкой, не более сантиметра. Из коридора вот-вот должна была проплыть тень. Шаги приближались. Ровные. Неспешные. Они дошли до той самой белой двери и остановились. Тишина повисла густая, липкая. Алиса не дышала, смотря в щель как вкопанная. Отвлечется и потеряет из виду – вот чего она боялась. Безопаснее, когда знаешь, где именно твоя угроза. Взгляд его упал вниз. На сером, пыльном полу пятно. Темное, с чёткими краями. Кровь. Он наклонился с той же методичной точностью, коснулся пятна, растёр субстанцию между пальцами, ощутил её липкую теплоту. Убедился. Затем выпрямился. Его голова повернулась не резко, а с тягучей, неотвратимой плавностью. Взгляд упал на следующую каплю. Потом на ещё одну. Он не стал их преследовать. Он просто провёл взглядом по невидимой нити, протянутой через коридор. Линия взгляда упёрлась прямо в её дверь. Он не двинулся с места. Он стоял, уставившись в ту самую точку, где капли исчезали под деревянным порогом. А потом его глаза медленно, сантиметр за сантиметром, поползли вверх. По грубой краске, по щербинке на косяке... и остановились. Прямо на щели. На той самой узкой, тёмной вертикальной полоске, из которой на него смотрели два переполненных ужасом зрачка. Он видел. Он увидел её. Полностью. Окончательно. Но он не бросился к двери, не поднял нож. Однако стоял и смотрел в эту щель, будто ожидая, что из неё вот-вот что-то вылезет. Что тень зашевелится. Что он услышит дыхание или ее ошибку. Что правило, его правило, потребует действия. Алиса застыла, превратившись в один большой, остановившийся зрачок. Она видела, как его глаз, тёмный и бездонный, смотрит прямо на неё. Видела, как в этом взгляде есть знание. А разрешение даст не кровь на полу. Его даст её реакция. Движение. Признание себя пойманной. Тогда Алиса поняла, почему он не поймал ее под бильярдным столом. Не потому что он ее не видит, а потому что она не издает звука, не шевелится, не вызывает триггер, необходимый коту для азарта. Они замерли в этом немом диалоге охотника и добычи, разделённые деревом и одним невысказанным законом. Он ждал, пока мышь не подтвердит свой статус суетой. Она цеплялась за свою невидимость, становясь частью двери, частью тишины, частью самой щели, в которую он всматривался. — Солнышко? — нежная фальшь голоса раздалась где-то в середине комнаты. До боли знакомая. Не голос Джеффа. Кровь хлынула с носа новой волной. Выражение лица Алисы изменилось мгновенно – от строгой слежки застекленевшими глазами, до полного ошеломления. Рот ее приоткрылся, тело окаменело теперь уже и без ее упорства, а от чистого фатального кошмара. Глаза, как секундная стрелка часов, покосились направо. «Господи…» Справа от нее, в комнате, напоминающей старый кабинет, на нее смотрела вторая пара глаз. Это был зелёный, лисий взгляд Эрика. Не призрачные, а живые до мурашек. Его тело, его рыжие волосы, свалявшиеся в беспорядке, как будто он только что встал с постели. Он стоял в одних трусах, бледная кожа в полумраке казалась фосфоресцирующей. Он изучал её, и медленно улыбнулся уголком рта, той самой улыбкой. — Как ты, солнышко? Голос был таким же бархатным. От этого звука сердце в её груди провалилось, утянув за собой дыханье. Капли крови с её подбородка падали на деревянный пол, на бледные пальцы её ног. И этот тихий кап-кап-кап был оглушительным в новой, ледяной тишине. Она не могла произнести ни слова. Джеффа за дверью она больше не слышала и не видела, её мир сузился до этого кабинета, до этих глаз. Вся её животная осторожность растворилась в более древнем, паническом страхе. «Не надо, Эрик. Ты мёртв.» — мысль пронеслась, как спазм. — Я? — отозвался парень, отвечая её безмолвному шепоту. Затем он опустил взгляд на свой живот, будто только сейчас заметив. На плоской мускулатуре его туловища зиял вертикальный разрез. Ровная линия от солнечного сплетения до лобка. Края разреза были влажными, темно-бордовыми, слегка заворачивались наружу, обнажая подкожный слой жира, тускло поблескивающий желтоватым салом. Из глубины, не хлеща, а с тягучей, почти ленивой настойчивостью, выплывала и стекала вниз кровь. Она не капала, а ползла по его коже густыми, вишнёвыми ручейками, окрашивая пояс трусов в мокрую, чёрную кайму. Он призадумался, наблюдая за этим, как человек рассматривает интересную, но не слишком тревожную деталь собственного тела. Потом снова поднял на неё глаза. Они стали ещё зеленее. Ядовито-изумрудными, светящимися изнутри тем самым знанием, от которого у неё свело желудок и во рту встала кислая слюна. — Да, — согласился он тихо, почти ласково. — Я мёртв. Рука Эрика, спокойная и привычная, поднялась и коснулась края разреза. Пальцы мягко, почти нежно, раздвинули влажные края плоти и ушли внутрь. Глубоко. Не было боли на его лице, только сосредоточенная внимательность. Потом рука напряглась, что-то ухватила в глубине и потянула. На свет, в полумрак кабинета, выскользнули кишки. Густо-алые, переливающиеся сизым и лиловым, они вываливались тяжёлой, пульсирующей петлёй. Горячий парок поднялся от них в холодный воздух. Он доставал их с той же обыденностью, с какой она когда-то доставала свитера из ящика. И, держа эту дымящуюся, живую массу в руках, он протянул её ей. — Возьми. Алиса вжалась в стену так, будто хотела просочиться сквозь штукатурку. Пальцы на рукояти топора впились в дерево до хруста в суставах. Шея втянулась в плечи, будто пытаясь исчезнуть. Он понял. Улыбнулся понимающе. Сделал шаг вперёд. Взял её сломанную, безвольно повисшую руку, разжал пальцы и уложил в её ладонь свои внутренности. Они были тёплыми, почти горячими, и двигались. Сами по себе. Скользкие, упругие, они извивались в её руке, как щупальца, наполненные собственной угасающей жизнью. Тот же самый мерзкий, знакомый пульс, что она чувствовала под кожей от червей, только теперь снаружи, в её руке. Алиса рефлекторно сжала пальцы. Раздался низкий, влажный хлюп, и кишки, не удерживаемые её слабой хваткой, выскользнули. Упали ей на босые ноги с тяжёлым, шлёпающим звуком и растеклись по полу липкой, дымящейся лужей. Эрик расстроенно посмотрел вниз, на свои внутренности, которые всё ещё тянулись из его живота и теперь нелепо разметались по грязным доскам. Потом медленно поднял на неё глаза, не поднимая головы. Взгляд из-под рыжих прядей был уже не печальным, а обвиняющим. Голым и бездонным. — Ты никогда не любила меня, — сказал он. Максимально равнодушно. Как горькую правду. «Ты меня тоже», — беззвучно прошептала она одними губами, ощущая во рту вкус его крови и своей. — Но я не заслужил такой смерти, — продолжил он, глядя на неё сквозь падающие пряди. — Я не был плохим человеком. Тишина. — Ты виновата. «Прости меня, Эрик…» — Ты убила меня. «Нет…» За Эриком выплыла маленькая фигура. Совершенно бесшумно. Алиса увидела её сквозь пелену слёз и ужаса: пустые, чёрные глазницы, в которых застыла вечная ночь, и руки, вывернутые в неестественных, ломаных углах, просто болтающиеся по сторонам. — Ты убила меня, — сказала она тихо, эхом повторив слова Эрика. Голосок был тонким, сонным, как у уставшего ребёнка. — Нет, я не… — хриплый отзвук сорвался с губ Алисы вслух. Слово повисло в воздухе, беспомощное и лживое. — Ты сказала убить меня, — продолжила Сара. Окровавленные глазницы, лишённые взгляда, были прикованы к ней в упор. — Ты смотрела на меня и сказала: «Добей её». «Я хотела тебя спасти!» — закричало внутри неё, но наружу вырвался лишь сдавленный стон. — Но выбрала убить. Послушать его и убить, — Сара сделала шаг вперёд, — Ты тоже убийца. — Нет… — Алиса покачала головой, отстраняясь от этих слов, от этого голоса, от этого маленького, сломанного силуэта, — Я не убийца. Не убийца… Она зажмурилась, вдавила веки так сильно, что перед глазами взорвались кровавые звёзды. Она пыталась вытереть их, стереть это видение, но слёзы текли сквозь сомкнутые ресницы, смешиваясь с кровью на щеках, становясь солёными и горькими. Больше она не могла. Истерика, которую она сдерживала всё это время, клубком ледяных игл под грудиной поднялась к горлу, к глазам, вырвалась наружу беззвучными рыданиями, сотрясающими всё её тело. Она не хотела верить. Не хотела признавать. Она хотела, чтобы это всё исчезло. Но даже топор теперь казался частью обвинения, тяжёлым, ржавым, как её вина. Она не была убийцей. Она была жертвой. Она повторяла это снова и снова в своём разуме, но голоса в комнате звучали громче. Она не вспомнила, как выбежала в коридор. Инстинкт выживания, сильнее любого разума, вышвырнул её из комнаты с призраками, и ноги сами понесли прочь — от кишок на полу, от пустых глазниц, от чужих ртов. Глаза, залитые слезами и пеленой ужаса, едва различали очертания. И вот она увидела: впереди, у той самой белой двери, стояла фигура. Неподвижная. Присутствующая. У этой фигуры были поседевшие волосы, тёмные у корней, будто возраст и усталость отступили лишь наполовину. Прямоугольные очки в тонкой оправе с едва заметными подвесками на дужках. И суровый, пронзительный, с нахмуренными бровями взгляд болотистых глаз. Алиса ахнула коротко, глухо, как будто ей воткнули нож под рёбра. И в этот миг всё внутри, вся выдержка, весь страх, вся ложь и всё сопротивление сломалось окончательно, с тихим хрустом, подобным ломающемуся позвоночнику. Топор выскользнул из ослабевших пальцев и грохнул на половицы. Она не думала. Она побежала. Не от чего-то, а к. К этой фигуре. Как загипнотизированная, как тонущий  к последнему пятну света на поверхности. Она влетела в него, обхватив одной рукой, пока вторая безвольно болталась, и вжалась лицом в грудь, в знакомый запах старой шерсти, ели, табака и чего-то неуловимо родного. И тогда из неё вырвалось. Надрывный, животный вой, сотканный из слёз, крови и тысячедневного ужаса. — Па-па-а-а-а-а… — её голос сорвался, разбился о рыдания. — Я не убийца! Не убийца! Пожалуйста, папа… забери меня… я не хотела никого убивать! Я не хотела! Нож, поднятый за её спиной, замер. Остриё, нацеленное в точку между лопаток, дрогнуло и повисло в воздухе, как маятник, остановившийся в самой нижней точке. Его будто поставили на паузу. Она кричала в ткань черной, пыльной кофты убийцы, цепляясь в него, ощущая родной край пиджака своего отца, будто он мог вобрать в себя всю её вину, весь её страх, всё это непереносимое бремя, и своим суровым, незыблемым молчанием сделать так, как было раньше, когда он мог одним взглядом остановить любой кошмар. Она не видела ничего вокруг. Не чувствовала ничего, кроме этой твёрдой, реальной опоры и собственного голоса, выворачивающего душу наизнанку. Она была уже не игроком в смертельной игре психопата. Она была просто маленькой девочкой, которая совершила нечто ужасное и молила отца о прощении и спасении. Давление её руки на его рёбра было крошечным, почти невесомым. Но оно перевесило всё. Её рыдающее «папа», адресованное ему, Джеффри Алану Вудсу, серийному убийце, аморальному животному, пробило внутренний шлюз, который держал всё на плаву. И хлынуло. Больше он не зашьет эту рану и не сможет игнорировать её. Внутри всё схлопнулось. Лезвие ножа, ставшее вдруг постыдным и лишним, бесшумно соскользнуло в карман. В опустевшей руке осталась только дрожь - мелкая, предательская. За пару секунд в нем не осталось ничего, что помешало бы ему спрятать свою слабость. Он стоял, слушая, как рыдает дочь, которую нельзя было трогать. И тот голос, что непрестанно твердил ему «зря», начиная с самого начала, был прав. Всё это и правда было зря. Она становилась до смерти невыносимой. Он отталкивает ее силой, резко и отчаянно. Алиса падает на пол, не успевая подставить локти для опоры. Резкий приступ боли, словно удар молнией, пронзает копчик. Сквозь пелену слез она видит, как он широкими шагами убегает, исчезает за какой-то дальней дверью, как можно дальше от неё. Эхо и запах сигарет последовали за ним, и растворились в тишине особняка. Легкие Алисы, как сваренное мясо, разрывало на волокна. Слезы с кровью давно стали единой субстанцией на её лице. Суровое, горькое осознание медленно образовалось в ее отравленной наркотиком мозге. Тяжелая, но неоспоримая истина. Отца здесь не было никогда. И вместе с этим всхлипы маленькой испуганной девочки затихли. Они утопли. А она треснула вновь. Джеффри понадобилось время, чтобы выйти в коридор. Запах тех сигарет стал до ужаса противен, ужасающ. И то, что он пах ими вызывало лишь удушающую безысходность. Он всегда был настоящим конфликтом. Разобрать, где кончается он и начинаются навязчивые мысли, он не мог никогда. Но сейчас, впервые за долгое время, голова опустела начисто. В ней не осталось ни планов, ни былой невозмутимости, ни той уверенности, что он так старательно на себя натягивал. Всё это растворилось без осадка в азотной кислоте по имени Алиса. И теперь внутри стояла тишина — звонкая, ледяная и абсолютно пустая. В ночном заброшенном особняке, где из коридора вдруг перестали доноситься прерывистые всхлипы, он понял кое-то: Он, кажется, проиграл. Шагнул в коридор. Пусто. Алиса исчезла. Исчез и топор, лежавший тут минуту назад. Впереди зияла тьма, зев открытой дверцы, белый прямоугольник, ведущий в подвал. «Пора закончить игру». Он ступает в чёрную пасть, вниз по крутой лестнице из кирпича, как осуждённый, шагающий на эшафот. Воздух, густой и затхлый, сам вдавливался в лёгкие, заполняя их смиренностью. «Что я там сказал? Можешь даже убить?» «Кто ж за язык тянул…» Он чувствует холод лезвия сквозь ткань. Нож не шелохнётся. Он не станет его доставать. И вот он на конце лестницы, а впереди тьма, не подвластная его кошачьему взгляду. Он движется медленно, пока за спиной, в густой тишине, не раздаётся крошечный «кап» - капля густой крови падает на каменный пол. Он замирает. Закрывает глаза. И творит шум - щелчок пальцами на уровне головы. Ещё один. Ещё. Рука, занесённая вверх, замирает. Отмеряет. Вычисляет. Ведь она тоже слепа. Последний щелчок, и обух описывает короткую, жестокую дугу, точную, как формула. Он приземляется наискось, плавно и резко одновременно, прямо в основание черепа, глухим ударом. Сознание гаснет в тот же миг, по щелчку его пальца. Без света, без звука. Он падает вперед, кидаясь в объятия каменной поверхности. Алиса нависала над ним, став одним целым с тьмой подвального пространства. В непроглядном мраке парили только её глаза, два ядовито-зелёных озера, бездонных и пустых. Триумф. Победитель определился.