Ягненок

Джеффри Алан Вудс с детства понимал, что с ним что-то не так. Мироощущение его всегда было острее и ярче, чем у его окружения. И людей он понимал лучше, куда лучше, чем понимали его. Верно, он никогда не мог объяснить свои поступки правильно, описать эмоции. Ни одно из его действий, его слов, его настроений люди просто не считывали. Как будто он всю свою жизнь прожил с существами не своего вида, и им просто не дано понять его язык. Но стоит ли их винить в этом, если ты сам не понимаешь себя? А если ты себя не понимаешь - как тебя поймет кто-то другой? Но иногда казалось, что его никогда и не пытались понять. Джефф был удивительно эмпатичен, иногда даже слишком. Он словно примерял на себя кожу каждого человека, кого встречал, и сразу понимал, что ими движет, почему они поступают так, а не иначе, что чувствуют в глубине души. Для него каждый был отдельной загадкой, сложным судоку или математической задачей с множеством неизвестных. С таким даром он легко мог бы стать выдающимся следователем. Но психологом он быть не мог - поддерживать кого-то, разговаривать о чувствах и давать советы ему было не под силу. Для Джеффа понятие «дружба» никогда не пересекалось с понятием «моя жизнь». Его собственная реальность точно не была местом для таких нежных вещей, как доверие или любовь. Он и так жил на пределе эмоций. С любовью тоже было непросто. Он никогда не влюблялся. Это казалось ему чуждым и бессмысленным, далеким от него. Но, тем не менее, он понимал это чувство, словно знал его изнутри, уже когда-то испытывал. Смотря на сверстников в школе, которые постоянно говорили только о любви, он ощущал всё это так ясно, будто сам проходил через те же переживания. Джеффу было этого достаточно. Если представить эмоции Джеффа как потоки воды, то при достижении определённого уровня они сливались в одно течение, чего быть не должно. Сдерживать их становилось всё труднее с возрастом, особенно негатив. Но даже назвать словами то, что он ощущал, он не мог. Злость, грусть, досада, радость? Чёрт возьми, что это вообще? Всё накапливалось так долго, что эмоции сами прорывали себе путь наружу. Единственным выходом становились приступы ярости, быстро выходившие из-под контроля. Чем сильнее эмоция, тем мощнее хлещет поток, тем сильнее трещит сосуд, и тем быстрее происходит взрыв. Им двигал непреодолимый импульс разнести всё вокруг, причинить боль, и он отдавался этому без остатка. Потому что после этого, когда поток иссякал, становилось легче. Неудивительно. С ним всегда говорили на этом языке. Просто настал его черед отвечать. А потом произошло то, что при таких обстоятельствах должно было произойти рано или поздно. Ещё один психоз, вызванный предательством, довёл его до состояния полного безумия. Руки действовали сами по себе, мозг плыл, смех не умолкал. В этот раз поток его эмоций иссяк до последней капли. Вся его жизнь изменилась безвозвратно. Джеффри почти был кем-то хорошим. Просто не получилось. С кем не бывает? Со временем он научился себя контролировать. Не полностью самостоятельно - помощь была нужна. Приступов больше нет, но эмоции так и остались безымянными. Две он, конечно, выучил и теперь может различить - злость и жалость. Но этого все равно недостаточно, чтобы стать «нормальным». Но достаточно, чтобы не натворить лишнего. Он не впервые получал по голове чем-то тяжелым. Было и больнее, определенно. И связывали его тоже не раз, и не два. Но чтоб так слабо - впервые. То, что Алиса вытащила из его кармана изоленту, которой он связывал Сару, было очевидно, как дважды два. Если не убьет и убежит, то хотя бы обездвижит и убежит. Но то, что он вдруг увидит её, спокойно сидящую напротив, в тусклом свете одинокой керосиновой лампы, стало для него полной неожиданностью. Она каким-то образом перевернула его на спину, и Джефф задумался, сколько времени он был в отключке. Алиса заметила, что он очнулся, и, вжавшись в холодную стену, обхватив колени крепче - так, что костяшки пальцев побелели, - не сводила с него глаз. Сердце ударило об ребра, забилось частой, птичьей дрожью. Джефф не стал просить ни о чем - ни чтобы развязала, ни отвернулась, ни перестала на него смотреть, ни воды, которой так хотелось, горло горело пеплом, ни таблеток, чтобы заглушить усыпляющую боль в месте удара, нывшую тупым, раскаленным шаром в виске. Он отполз к стене, влача за собой одеревеневшее тело, принял сидячее положение, схожее с ее собственным, словно отразившись в кривом зеркале, и поднял глаза на ее безобразное лицо, все в засохшей крови, в ссадинах и тенях бессонницы. Они были похожи - два изувеченных зверя в одной клетке. — Дверь была открыта, — проговорил он, и голос его был плоским, лишенным всякой интонации. Ответом был сдавленный всхлип, сорвавшийся в тишине, как стекло на кафеле, и жалостливое: — Я думала, что убила тебя, — тихий голос сорвался, оборвался. Кажется, и ее горло сильно пересохло от криков, что так и не вырвались. Джефф лишь поднял бровь, цинично. — И? — Я бы не смогла с этим жить, — выдохнула она, и это прозвучало так наивно, так чудовищно глупо в этом подвале, пахнущем смертью насквозь. Алиса закрывает лицо коленями, прячась от его взгляда, от света, от самой себя. Он хмыкает, почти устало, коротким, безжизненным звуком. Даже нечего ответить на такое, какой бред. — Ты дура, Алиса, — произносит он без злобы, без насмешки. С констатацией врача, объявляющего безнадежный диагноз. — Редкостная. Он закрывает глаза, прислонившись головой к шершавой бетонной стене. Боль в виске пульсировала в такт ее тихому, прерывистому плачу. Изолента настолько слабо охватывает его руки, что он может порвать эту материю за секунду. Ему вмиг представилось, как она вообще боялась коснуться его, как руки ее дрожали от страха быть схваченной, когда она обматывала его запястья и голени. Даже не закончила, потому что сердце убивалось о стенки ребер. Не смогла оборвать ленту - катушка так и осталась висеть на лодыжках. Даже на кистях не оборвала, просто протянула к ногам. Боялась, что она на самом деле промазала, не ударила, и он упал просто так, чтобы потом поймать резко, и наконец от нее избавиться. Алиса облизывает кровавые губы, вновь разглядывает его, как какую-то непонятную головоломку. Это раздражает. — Ты ведь специально мне поддался. — И что теперь? Молчание в ответ. Она ожидала всего, но не прямого согласия. — Ты хотел убить меня…ведь так? — Хотел. Потом перехотел. — ответ был спокойным и гармоничным. — Просто так? — Ты мне надоела. «Услышать такое от похитителя было бы благословением свыше, разве нет?» И Алиса считала бы также, но слова отчего-то резали её. Нет, она по-прежнему ничего не понимала - совершенно ничего. Лицо её нахмурилось от всех этих загадок, которыми её кормили, но сил разбираться не оставалось. Мозг по-прежнему плыл, а она продолжала видеть всё сквозь бензиновые искажения. Она могла бы встать и уйти - теперь она точно знала, что он жив. Но что-то продолжало сковывать её, держать на месте. Ей казалось, что нужно задать ещё один вопрос, ведь он отвечает. Он не врет… правда? Но больше ничего не лезло в голову. Они замолчали на несколько секунд, пока шепот слова «убийца» из угла не стали громче. Алиса больше не могла на них смотреть. — Я всё еще вижу их, — она прервала тишину. Ждала, пока он хотя бы поднимет на нее глаза, но он будто и не услышал. — Эрика. Сару. — снова никакой реакции. Алиса сглотнула. Зачем она вообще говорит об этом ему? — Они говорят, что это моя вина. Что если бы я… — Стоп. — он перебивает резко. Смотрит на нее. — Я их убил. Не ты. Облегчение - вот что она почувствовала в тот миг. — Так я не убийца, да? Не убийца же?... — спросила она с почти светлой надеждой. Молчание с обоих концов. Ему очевидно ее поведение. Даже его она не боится так, как этого. Даже своей смерти так не боится, как убить кого-то. Интересно, что бы она выбрала: убить или умереть? До жути привлекает. — Ты соучастница, — произносит он, но потом смотрит на ее напуганные глаза, уставившиеся прямо в его лицо, и добавляет, — …по моей воле. Но не надо перекладывать ответственность за мои действия на себя. Основную работу делал я. Почувствовал, как ком подкатывает к ее горлу. Вот-вот заревет, сколько же можно… — Я не вижу, что ты больно терзаешься виной. — звучит как обвинение. — А ты тогда чего страдаешь? — Потому что они имели право жить. — Все имеют право жить. — И ты так просто это говоришь? — Потому что у каждого есть и другое право. Забрать эту жизнь. Старое правило, которому он научился сам, и которое привело его сюда, в этот проклятый лес с высокими соснами. Ничего нового для Джеффа, и большое открытие для Алисы. — Это преступление. — прорычала она, как зашуганный пес, и сильнее вжалась спиной в ледяную стену. Отрицает всем телом. — Разумеется. — Он смотрит на неё с ленивым интересом. — А ты думала что? Я похож на человека, которого волнуют человеческие законы и мораль? «Никогда.» — Тогда зачем ты делаешь это со мной? — она почти шепчет, но голос не скрывает раздражения, нервишки сдаются по одному. — Я тебя не понимаю. Ты будто… тянешь меня за собой. Делаешь такой же, как ты. — А какой я? — он приподнимает бровь. Ждет. Алиса снова застывает, пытается думать. «Думает, как не обидеть.» — Какой я, Алиса? — …Ненормальный. — шепот в колени. Глаза опускаются. «Интересное слово – ненормальный. Весьма безобидное.» — А ты нормальная? — он не смеётся, спрашивает почти серьёзно. — Я не хочу убивать людей. — Не хотеть не значит не быть способной. Тебя всё равно клинит. Ты это знаешь. Молчание затягивается. Алису потрясывает, а глаза мечутся то вниз, то на него. На его порванную, ненормальную рожу, которая при тусклом красном свете, наверняка выглядит еще страшнее. Клинит, не то слово. Именно это ее и пугает. Пугает, что за последние дни она, похищенная психопатом, почти сожранная дикими псами, лишенная руки, под наркотиками и хлещущим адреналином, почувствовала себя такой живой. Что слышит так четко, видит так остро, чувствует так ярко. Она испытывает аппетит, испытывает страх, что-то безумно дикое. Ее клинит, на секунды, но клинит. Она трескается. Ломается с каждым днем. Но не травмируется, а будто…воскресает. Что не убивает – делает сильнее. Это применимо в ее случае? — Я тебя ни во что не превращаю, — продолжает он. — Я просто достаю наружу то, что уже в тебе есть. Злость вскипела, перелилась через край, стала подниматься выше по ее маленькому сосуду, растягивая его тонкие стенки до хруста. — Во мне нет этого, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. Отрицание, хрупкое, как первый лед. — Я обычный человек. Рука самовольно опустилась с колена, поползла по холодному полу, как паук, и схватилась за его нож. Рукоять въелась в ладонь, приняла знакомую, роковую форму. Вцепилась. Суставы хрустнули. Глаза налились кровью, став двумя щелями расплавленного шлака. Часть мозга, отвечающая за разумность, почему-то иногда отключалась, с треском, как перегоревший предохранитель, её клинило. И агрессия странным образом вытекала из нее пульсациями, грязными, горячими толчками, будто гонимая ее собственным уставшим, но бешено колотящимся сердечком. Джефф это видит, считывает, чует кожей, как перемену давления перед бурей. Он лишь смеется, тихим, грудным смешком, а его смех вибрирует в тишине подвала, заставляет ее кости трещать, как старую штукатурку. С нее снова что-то отделилось и упало со звоном на бетон. Что-то старое и вонючее. Трухлявое. Осколки. — Я тоже обычный. Смертный. Думаю, дышу, хожу, умираю, — говорит он, растягивая слова, с наслаждением наблюдая, как она лопается. — Что во мне необычного? Рожа моя? Щелчок внутри черепа. Что-то снова откололось, и за ним хлынула тьма. Он стал издеваться, раздевать ее душу, словно луковицу, слой за слоем, подгонять на реакцию. И реакция пришла. Она подползла медленно, как хищница по утоптанной земле, стерев страх до последней капли. Теперь в ней оставалась только ясная, холодная решимость. Лезвие ножа прильнуло, вжалось в кожу у кадыка, крепко-накрепко, оставляя белую полосу, готовую стать красной. Сталь была холоднее льда, но в месте касания тут же вспыхнул жар. — Хватит делать из меня дуру, Джефф, — прошипела она, и в голосе не было ни истерики, ни страха. Была сталь, закаленная в его же адском огне. Он лишь растянулся в довольной улыбке, широкой и неприличной, обнажающей слишком много зубов. Глаза, бесстрашные и холодные, сверкнули, словно сканируя ее лицо не на предмет угрозы, а на предмет долгожданных изменений. Его собственная кровь, пульсирующая под лезвием, казалось, пела ему дифирамбы. Наконец-то. Настоящая. — Нож? — Он фыркнул, коротко и презрительно. — Флиртуешь со мной? — промурлыкал он, и звук его голоса, мягкий и хищный, обжёг её слух, словно погладил раскаленным железом по барабанной перепонке. Он сделал легкое, почти неощутимое движение горлом, чтобы лезвие сильнее врезалось в кожу. Она ощущала, как каждое его движение, каждая микро-жесткость в мимике, приподнятая бровь, сузившийся зрачок, игра мускула на челюсти, подливает бензина в её внутренние искры. Но теперь огонь не пожирал ее изнутри, а собирался в плотный, белый шар у самого лезвия. В пальцах, сжимающих рукоять, была титаническая сила, рожденная отчаянием и ненавистью. Он говорил, а она слушала только биение его сонной артерии под кончиком ножа. Ритм. Ключ. Возможность все оборвать одним резким рывком. — Давай, режь меня. Это обожгло сильнее, чем лезвие в ее руке могло обжечь его. Она отползла от него как ошпаренная, пятясь на ладонях и пятках, пока спина не уперлась в противоположную стену. Нож, зажатый в потных пальцах, теперь лежал на коленях как бесполезный артефакт. — Зачем ты привёл меня сюда? — Потому что мне было скучно. — Он произнёс это так просто, почти с ленивым пренебрежением, что это только усилило ее гнев, заставив его сжаться в горячий, тугой ком под ребрами. — Я тебя заметил. Следил неделю. Потом забрал. — И всё? Джефф задумался. Как же всё? Следил неделю. Забирался в её дом, изучал всё, чем она живёт - пыль на книгах, дешевый чай в шкафу, запах одиночества, въевшийся в стены. Мучился, страдал. Несколько раз заносил нож, несколько раз кулак. Несколько раз хотел вернуть. Убивался и терпел. Жалел и снова жалел. Три дня ждал её пробуждения - зашивал, страдал, кормил с ложки, страдал, переодевал окровавленное белье, страдал, лечил, страдал. Тащил сюда - снова страдал. Видел её - снова страдал. Каждое движение, каждый вдох, каждый крик - всё проживал как собственную, вывернутую наизнанку боль. Целая вселенная агонии, уместившаяся в крохотной фигурке. — И всё. — Его улыбка осталась, как кромка ножа, острый и холодный блеск в темноте. — Но я наигрался. Так что отпускаю тебя. Проявляю милосердие. Такой ответ тебя устроит? — Нет. — Она качает головой, и жест этот лихорадочный, почти детский. — Не вяжется. Других ты просто резал. Он пожимает плечами, невозмутимо. Полное, абсолютное безразличие к прежним правилам его собственной игры. — Люди иногда хотят попробовать что-то новое. — Его глаза скользят по ней, играя отблесками тусклого света, но без малейшей тени угрозы, будто глядя на интересное, но далекое явление. Она отводит взгляд. — Может, ты сама не хочешь уходить? Тут таких, как ты, полно. Возьмут с радостью. — продолжал он язвительно. Алиса не отвечает. Она встаёт, взгляд пустой, опустошённый, и поднимает из тени в углу зелёную бутылку. Открытую. Делает несколько глотков, не отрываясь. Он смотрит молча. Выслеживает, что на этот раз? Ее эмоции меняются слишком быстро, он не успевает просчитать. Слишком быстро возбуждается и рычит, затем сама шугается, отходит. Сплошное противоречие. Можно подумать, ты, Джефф, лучше. Раньше этот подвал был винным погребом. Что-то от этого времени здесь ещё осталось. Неудивительно, что эта алкоголичка нашла бутылки. И нашла она красное вино, бог знает какого века. С каждым глотком её движения становятся чуть медленнее, чуть шатче, но в глазах всё тот же холодный, пустой огонь. Она глотает всё залпом. Пила и до пробуждения Джеффа. Пьет и сейчас. — Не мешай алкоголь с этим препаратом, — говорит он серьёзно. Голос ровный, без нажима. — Эффект может усилиться. Алиса не отвечает. Словно звук до неё не доходит. Она медленно опускается на место напротив него. Садится так, словно падает. Неаккуратно. Глаза сужаются. В них нет резкости, только усталое, вязкое внимание. Она смотрит долго. Слишком долго. Глубже, чем в лицо. Разглядывает, изучает. Словно пытается проследить, где под кожей кончается человек и начинается нечто другое. — Ты молодой. Он не отводит взгляд. Даже не моргает. — Молодой? Это как посмотреть. Она подползает ближе. Медленно, почти лениво, но расстояние между ними исчезает слишком быстро. Теперь она совсем рядом. Смотрит ему в глаза с жалостью. Той самой, тихой и липкой, от которой хочется стряхнуть с себя чужие руки. Так смотрят на детей. Или на сломанных. Или на инвалидов. — Что должно было с тобой случиться, — тихо спрашивает она, — чтобы ты мог так спокойно убивать? Его дыхание остаётся ровным. Только челюсть на мгновение напрягается. Отлично. Она лезет в голову. Ищет трещины, пытается назвать их травмами, дать им имена. Чтобы жалость ее стала оправданной. Увольте. — Я старше, чем ты думаешь. — Сколько? — Тридцать пять. Цифры повисают между ними. Даже ему самому они кажутся чужими, тяжёлыми, неподходящими. Он не чувствует их своим возрастом, но это не отменяет факта. Это его жизнь. Его прожитые годы. Его опыт. Опыт у него есть. Он знает, как выживать. Знает, как терпеть. И знает, как извлекать удовольствие даже из самых тёмных вещей. — Почему ты не чувствуешь вины за то, что делаешь? Уголок губ приподнимается в чём-то похожем на усталое понимание. Не отстанет. — Терзать людей - это мое жизненное удовольствие. Он произносит это без нажима и без бравады, а как истину, с которой давно смирились. Но это лишь часть правды. На самом деле он любит видеть страх. Любит тот самый момент, когда он проступает на лицах, сначала тонко, почти незаметно, а потом захватывает целиком. Любит, когда его умоляют, когда плачут, когда кричат. Эти эмоции он забирает себе, вытягивает, как воздух. С ними внутри становится тихо. Ровно. Безопасно. И ещё в эти мгновения он чувствует себя выше. Над ними. Над всеми. Он был абсолютной противоположностью понятия «нормальность». Он никак не вписывался в ее бесцветный, но адекватный мир. Он не вписывался никак в ее планы. — Ты говорил, что следил за мной в городе. — Она смотрит на него слишком пристально, будто пытаясь просверлить взглядом его маску равнодушия. — Что ты тогда думал обо мне? Он тянет паузу. Намеренно. Взгляд цинично проскользнул с ее руки, лежащей на его паху, на ее глаза. Смотрит. Дает ей время начать жалеть, что спросила. Дает ей время понять, что она положила ладонь на него совершенно случайно, но так и не убрала. И ей до безумия нравилась эта «случайность», эта ее маленькая, постыдная власть. Она не могла скрыть этот ужасающий острый факт от самой себя. Алиса, что же ты творишь? — Что ты пустая. Зеленые глазки блеснули, словно от удара. Уголок рта слегка дернулся, пытаясь сложиться в усмешку, но получилась лишь болезненная гримаса. — Пустая, но очень удобная. Такие долго живут, пока кто-нибудь не решит ими воспользоваться. Слишком податливые. — Ты врёшь. — отрезает Алиса, пока ее ладонь внизу надавливает сильнее, почти угрожающе, но прижатое тело под рукой отвечает ей горячей, живой пульсацией. — Нет. — Он чуть наклоняет голову, будто разглядывая редкий экземпляр. — Ты жила так, будто тебя уже не жалко. Будто твое тело и твоя жизнь - мусор, который кто-нибудь должен просто убрать с дороги. Она сжимает челюсть, чувствуя, как по скулам расползается жгучий румянец стыда. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Я знаю достаточно. — Он усмехается, и в этой усмешке нет веселья, только холодная констатация. — Например, что ты часто оставляла дверь незапертой. Будто нарочно. Она вздрагивает, еле заметно, но он это видит. Ее пальцы непроизвольно сжимаются на ткани его штанов. — Я не ждала тебя. — Ждала. — Он говорит спокойно, почти лениво, но каждое слово падает, как увесистый камень. — Ты боялась, конечно. Но ещё больше ты хотела, чтобы кто-то пришёл и взял ответственность за твою жизнь. Или за твою смерть. Взял бы и решил. Избавил тебя от необходимости просыпаться каждое утро и делать вид, что тебе есть ради чего это делать. — Замолчи. — Ты сама спросила. — Его голос становится тише, интимнее, проникая под кожу. Внизу живота приятно нагревалось под ее упрямой ладонью. Вот бы она не убирала руку. — Ты ходила по квартире голая не потому, что тебе было жарко. А потому что тебе было всё равно, увидят тебя или нет. — Ты наслаждаешься тем, что говоришь это? — ее голос дрожит от ярости, в которой уже слышно бессилие. — Нет. Я просто называю вещи своими именами. — Он смотрит прямо. Видит ее насквозь. Как же она трещит, он мог это визуализировать без каких-либо препаратов — тонкую паутину трещин, расходящуюся от ее сердца, гулкий звук ломающегося стекла где-то глубоко внутри нее. — Мне от этого не весело, Алиса. Мне от этого скучно. Слишком просто. Слишком предсказуемо. — Я не хотела этого. — Хотела. Просто не могла себе позволить захотеть открыто. — Он наклоняется ближе, его дыхание смешивается с ее, неся запах железа и вина. — Ты хотела, чтобы тебя сломали. Чтобы потом можно было сказать: «это не я, он меня заставил, он меня сломал». — Ты больной. — Зато теперь ты честная. Я постарался. — Он скользит взглядом по ней, словно любуясь своей работой, внутренними шрамами, которые оставил. — Вот поэтому ты до сих пор не ушла. Не потому что я монстр, да? А потому что рядом со мной тебе не надо притворяться нормальной. Не надо изображать, что тебе весело, что всё в порядке. Ты можешь просто быть той вонючей, сломанной куклой, которой ты и являешься. Молчание становится плотным, почти давящим, наполняя пространство между ними густым, нездоровым электричеством. Он прав. В отличие от него, Алисе нравилась его ненормальность, его непредсказуемость. Ей нравилось, что он мог себе позволить делать и говорить то, о чем она порой не могла даже подумать. Ей нравилось его испорченное, несимметричное лицо. Ей нравилось его непостоянство, его хаос. Он был настоящим. Он был живее, чем она. Живее, чем все бледные, вежливые тени, которые ее окружали. Он был живой раной в серой плоти мира, и она не могла оторвать взгляд. — Если бы я тогда не пришёл, ты бы всё равно нашла кого-нибудь. Или убила себя сама. Я просто оказался ближе. — Ты думаешь, я хотела умереть? Его голос звучит почти нежно, и в этой мнимой нежности самая страшная, самая унизительная правда. — Я думаю, ты хотела, чтобы тебя спасли. Это сломало её. Последний хрупкий щит. Она резко поднимает бутылку, почти втыкает горлышко ему в сжатые губы, выливая вино чтобы захлебнуть, заткнуть, смыть эти слова. Алкоголь льется по его подбородку, шее, впитывается в ткань кофты. Она снова хватает его за волосы, грубо, зло, тянет на себя и целует, вернее, бьет губами о губы, как будто пытается заткнуть этот рот, запечатать его. Он не отвечает сразу. Не закрывает глаза. Просто смотрит сквозь слипшиеся ресницы. Просто разрешает. Она смотрит тоже, не отрываясь, с яростью, почти с ненавистью, своими зелеными, отравленными горем глазами. Ей нравилось, что он испытывал ее эмоции и физику. Испытывал ее всю. Говорит с ней так непринужденно. Ее пленили эти краски, плескавшиеся в нем, как и то, что она сама начинала играть цветами и светом, находясь с ним рядом. Боль. Страх. Возбуждение. Аппетит. Запахи. Звуки. Власть. Превосходство. Она ощущала этот мир и себя, как никогда раньше. Остро, ярко, красочно, незабываемо. Она никогда так не целовала, никого. Ему пришлось ответить, это было неизбежно. Кровь и вино - такой был вкус у Алисы. Непередаваемый. Острый, опасный и всё еще жалкий. Горячий язык слизал запекшуюся кровь с ее губ. Даже настаивать не надо было, не надо было давить. Она сама вжималась в его лицо. По своей воле. И уже, наверное, не чтобы заткнуть, а потому что страшно хотелось. Потому что его голос и его дерзость пускала дрожь по ногам, крутила низ живота уже порядочное время. Его честность была топливом, а вино лишь помогло бросить искру в эту бензиновую лужу. Его это забавляло, и даже скрывать это было невозможно. Полный, черный абсурд. Он улыбался в ее поцелуй, обнажая зубы, посмеивался, как психопат. Как человек, которого ничем не удивить. Только на миг ему стало так хорошо, и тело его, всегда напряженное и готовое, обмякло под ее властным взглядом, поддалось ее запаху, поддалось тем насильственным глоткам красного, которое она влила в него. Её поцелуй был резким, влажным, почти агрессивным. Вторжением, но с женским очарованием. Вкус металла лишь усиливал ощущение опасности, от которого у него перехватывало дыхание. Он никогда не заходил так далеко ни с кем. Не было нужды. И не было желания. Кто в здравом уме мог от Джеффри возбудиться? Конченные мазохисты? Её рука болезненно тянула его за волосы, и эта боль странным образом расползалась по телу, оставляя за собой новые, непривычные ощущения. Связанные за спиной руки дрогнули от искушения. От желания схватить, удержать, сломать дистанцию. Было уже неважно, за что именно схватить. Лицо. Шею. Всё сразу. Облапать Алису хотелось всю. Сердце заходилось медленно, темп всё усиливался. Она разрывает поцелуй, когда Джефф только начал ему полностью отдаваться. Расстояние остаётся минимальным, так близко, что любое слово звучит как прикосновение. — Знаешь, что сейчас самое смешное? — тихо говорит он, не разрывая их зрительного контакта. — Ничего. — Ты думаешь, что это ты взяла контроль. Она криво усмехается ему в ухо, коротко, почти зло. — А ты думаешь, что нет? А он улыбается. Ему так давно не было настолько весело. — Я думаю, что ты просто решила так себя чувствовать. — Ты связан. — И всё равно ты здесь. Тебе же нравится? Она тянется ближе, слишком близко. Сердца обоих давятся тяжелыми всхлипами. Легкие будто топятся в густом дыме и идут в отказ. — Ты слишком много о себе думаешь. Алиса тянется рукой к его паху вновь. Проводит кончиками пальцев, едва касаясь ткани, ощупывая сквозь нее твердеющий контур. Этого призрачного касания хватает, чтобы в желудке дрогнуло, а взгляд захотелось закатить к потолку, теряя контроль. — Нет. Я слишком много думаю о тебе. — Он не моргнув, смотрит прямо, будто сканируя ее изнутри. — Ты дрожишь. — Закройся. Она делает это резко, почти в прыжке - грубо осаживает его своим весом, вминая в холодный пол. Думает, что унижает его этим. Смешная. Ощущение было мгновенным и неумолимым: сквозь слои ткани прожгло ее липкое, всепроникающее тепло. Она трется расчетливо медленно, выписывая бедрами широкие, размашистые круги, в которых была не похоть, а демонстрация. Ему невольно приходится прикрыть глаза и сглотнуть ком сухого огня в горле. Слишком наглая. Насколько она горяча, можно было почувствовать даже сквозь штаны - настоящий жар, пышущий из самого центра. — Не-а. Ты злишься… потому что я не прошу. Он чувствует, как дыхание срывается с ритма, превращаясь в короткие, хриплые вздохи. Напряжение ползет по жилам, тугими жгутами сжимает низ живота, поднимается выше, давит на грудную клетку, пульсирует в висках, вытесняя ясные мысли туманом. Она ловит это по сведенным челюстям, по капле пота на его шее. Ей нравится. Ее собственные движения становятся резче, отрывистее, чтобы выбить из него этот сдавленный стон, эту капитуляцию. Но его молчание было плотным и сдержанным. — А ты хочешь, чтобы я попросила? — Я хочу посмотреть, как далеко ты зайдешь. Она выдыхает резко, почти смеется - коротким, сухим, как щелчок предохранителя, звуком. В этих словах ее мозг высчитал что-то свое. Что-то про вызов, который ей не просто бросили, а холодно положили перед ней, как перчатку. Он ждал, что она либо очнется и убежит, либо примет этот вызов. Она приняла. Приподнялась, резким движением спустила тонкую, уже отсыревшую ткань трусов до щиколоток. Пальцы скользнули по собственной коже, холодной от страха и жаркой от адреналина. Оттянула резинку его штанов и высвободила его. Член был обжигающе горяч, пульсировал живым, тяжелым весом в ее ладони. Она делала это все еще дрожащими руками, будто держала не часть его тела, а заведенную гранату, отчаянно стараясь выглядеть бесстрашной и наглой. Одно касание ее холодных пальцев снова вогнало в его тело разряд молнии - волну дрожи резкую, предательскую, сведшую живот в тугой узел. Он тут же задавил ее, вогнал вовнутрь, спрятал под слоем ледяного спокойствия, не позволив ни малейшему движению выдать себя ее жадному, изучающему взгляду. Замерла на миг, чувствуя его намертво сжатые мышцы под собой. Подставилась. Приподнялась на коленях, нашла опору в его взгляде, том самом, холодном и оценивающем. Стерла между ними последнюю дистанцию. Медленно, с мучительной, невыносимой неотвратимостью опустилась на него. Вставила, и он начал входить, заполнять ее, расширять, занимать все внутреннее пространство с тиранической полнотой. Он резко втянул воздух, со свистом сквозь стиснутые зубы, когда близость стала невыносимо полной, давящей, лишающей пространства для отступления. Ощущение не накрыло, а сомкнулось над ним, как водная гладь над утопающим, лишая мыслей, выжимая из легких последний кислород, заполняя все до краев. А она сидела неподвижно, впиваясь в него взглядом. Совсем не такое должно быть лицо у девушки, садящейся на его член по своей воле. Это было лицо статуи, совершающей акт саморазрушения. — Тебе неприятно? — она спрашивает, как будто это вообще имеет значение. С его уст этот вопрос бы сейчас звучал более уместно. — Мне неприятно, что ты делаешь вид, будто это тебя не заводит. — Не заводит. — Она выстрелила фразу слишком быстро, автоматически, будто заученную мантру. Но в том, как она до сих пор сидела на нем, неподвижно и плотно, было весомое противоречие. — Посмотри на себя, — Он говорит спокойно, почти лениво, но каждый слог был нацелен, как прицельный выстрел. — Ты злишься, потому что я не сопротивляюсь так, как ты ждала. — Ты должен был. — В ее голосе прорвалась та самая детская, обделенная обида. — А ты должна была чувствовать себя сильной? — Он усмехается. — Не получилось. Не со мной. Он видел, как по ее горлу пробежала судорога, как кожа на скулах натянулась, побелела. Она все поняла. Глубоко внутри нее, там, где они все еще были соединены, прошел новый, предательский спазм. Ее тело среагировало на правду быстрее, чем мозг. Она сжимает зубы, упирается рукой в его грудь, вминая ладонь в неподвижную твердь мышц, и наклоняется вперед. Ветер гуляет по всему помещению. Холод каменного пола лезет в кости, вызывает судороги и покалывает пальчики ног игольчатым холодком. Она двигается медленно, будто прислушиваясь к каждому миллиметру скольжения. И это коварное, глубокое приятно стало сразу, как только она обхватила, сжала его внутри себя. Ее тело привыкло, подстроилось, нашло свой низкий, утробный ритм. Все это забавляло его до ошеломления. Сам абсурд происходящего. Нелепость сцены, в которой они оказались. Алиса была слишком абсурдной, слишком странной, сломанной. И, что самое тревожное, ей самой это нравилось. Она явно получала удовольствие, даже не получив того, чего, казалось бы, добивалась. Осталась лишь эта влажная, постыдная реальность их соития, которая даже реальной не выглядит. Джефф ловит себя на мысли: возможно, ей просто нравится сам этот бред. Само напряжение, сама невозможность ситуации. Как и ему. Может, она до сих пор думает, что это просто галлюцинации? Но она не смеется, как он. В ее глазах нет веселья. Там живые, маслянистые отблески желания, похоти, смешанные с чем-то еще. С омерзительной готовностью терпеть. С тихим, пугающим мазохизмом. Она смотрит так, будто отдает себя злу добровольно, с распахнутыми воротами души, на истерзание, на пытку. Смотрит как жертва, которая нашла в жертвоприношении извращенную благодать. Смотрит и постанывает. Застенчиво скулит, и каждый звук, вырывающийся из ее сжатого горла, был признанием. — Я не такая, — говорит она через стон, будто бы слыша его мысли. Будто поняла, о чем он думает. — Такая, — Он кивает, медленно, как судья, выносящий приговор. Улыбается — не насмешливо, а с темным, почти братским пониманием. — Посмотри на меня. Не узнаешь? Она смотрит послушно, заглатывая его взгляд, как яд. Продолжает двигаться медленно и наступающе. Такой вид завораживает. — Ты ведешь себя так, будто это с тобой впервые. Что, с Эриком не нравилось? — говорит он спокойно. Почти между делом, словно обсуждая погоду. Его слова повисли в воздухе, острые и холодные, как осколок стекла, найденный голой ступней. Она замирает. Вся, от кончиков волос до неподвижных на его бедрах ягодиц, превращается в камень. Внутри же все обрушилось, как карточный домик. — Что ты сказал? — Я сказал, что не думаю, что с Эриком тебе было так же. — Джефф улыбается, оскаливаясь по-волчьи, нагло, наслаждаясь каждой секундой. Специально задевает. — Он никогда не доводил тебя до состояния, что ты сама хотела попрыгать на нем? Или тебе, может, постарше нравятся? Она механически оборачивается. Взгляд ее, затуманенный минутой назад, теперь прорезает темноту с ледяной ясностью. Эрик, со вспоротым животом, все еще там, в углу. Как живой… Нет, не как живой. Как вечный, немой укор. Он смотрит пустыми глазами. Глазами мертвеца. И в этой пустоте она видела то же равнодушие, что было при жизни. Кровь приливает к щекам мгновенно, жгучим, унизительным румянцем позора, как будто она только осознала, что творит. С кем. И на чьих глазах. — Закрой рот. Это не твое дело. — Ее голос стал тонким, хрупким, в нем задрожала та самая девочка, которую она пыталась похоронить под этой ночью. — Мое, раз ты сейчас здесь. — Он наклоняет голову, изучая ее, как редкий, болезненный экспонат. Голос опускается до соблазняющего, демонического шепота. — Скажи честно: тебе с ним хоть раз было приятно? Она молчит. Губы ее плотно сжаты, но нижняя чуть подрагивает. Молчание — громче любого «нет». Это было признание, о котором даже вслух можно было не говорить. И Джефф тоже мог бы и не спрашивать. Но хотелось подразнить, увидеть ступор в глазах, красные щеки. — Вот именно. — Усмешка становится шире, обнажая зубы. Раздражает и возбуждает одновременно. Он знал, что возбуждает. Знание было оружием. — Ты же понимаешь, что если бы не был связан, ты бы сейчас… — …делал то же самое, только быстрее, — перебивает он, резко, не оставляя ей даже тени контроля над диалогом. — Хочешь проверить, м? Тишина. Только дыхание. Неровное. Ее — прерывистое, сдавленное в горле. Его — ровное, но участившееся. Между ними, в точке их соединения, пульсирует живое, постыдное подтверждение его правоты. — Я не развяжу тебя. — Тогда продолжай. — Он откидывает голову, взгляд его теряется в потолке, полный темного блаженства. — Мне нравится смотреть, как ты пытаешься меня трахнуть, а трахаешь только своё тело. Только сейчас Алиса почувствовала, как сильно вспотела - липкий, соленый холод под грудью, на спине, делающий кожу скользкой и чужой. Потом из глаз, без звука, полились слезы. Горячие, вопиюще нелепые на ее разгоряченном лице. Как будто что? Ее насилуют? Почему так много чувств? Почему один его голос, такой нежный и дразнящий, говорящий такие мерзкие, вывернутые наизнанку истины, заставляет её истекать внизу? Ублюдок. Страшный, мерзкий, уродливый урод. Сильный, властный, уверенный в каждой своей чудовищной частице. Он не просто заставляет ее течь слезами и потом. Он вытягивает из нее все, что она так яростно закупоривала: страх, ярость, отчаяние, похоть, потребность быть сломанной и собранной заново - кем угодно, лишь бы не самой. Он заставляет ее терять рассудок, и она продолжает насаживаться на него, медленно и глубоко, заполняя себя его упругим, влажным жаром. Она закрывает глаза, чтобы не видеть его торжествующего лица, и из ее сжатого горла снова вырывается стон. Она содрогается всем телом, каждый мускул напряжен до дрожи, и где-то в затуманенной душе ее разум, уже почти затопленный чувствами, умоляет его ритмом своих движений хоть немного подтолкнуться навстречу. Сделать это хоть отчасти общим. Но всё это остается безмолвной мольбой. Джефф больше не говорит. Он лишь иногда резко выдыхает носом, когда она находит особенно чувствительный угол, и его губы растягиваются в немой, самодовольной ухмылке. Он посмеивается чему-то в своей голове - мыслям, которые он никогда ей не расскажет. Возможно, тому, как изолента на его запястьях, пропитанная потом и трением, уже давно отлипла и болтается свободно. Он чувствует это каждым нервом, но не подает виду. Внутри Алиса была безумно горячей и узкой, как живая, пульсирующая рана, обжигающе влажной и тесной. Джефф и подумать не мог, что быть принятым кем-то, по-настоящему, до дрожи, до отказа, может быть настолько ошеломительно. Не просто приятно, а так, что от ощущения сводит живот, выворачивая его изнутри дикой, животной судорогой наслаждения. Первичный, темный позыв рычать клокотал у него в горле. Руки, заломленные за спиной, саднило и жгло от яростного желания вырваться, потрогать, ощутить. Впиться пальцами в ее гладкую, взмокшую кожу на бедрах, оставить на ней синяки-отпечатки. Засунуть пальцы в ее приоткрытый, стонущий рот, нащупать там влажный жар языка, вдавить, заставив замолчать или застонать еще громче. Вот бы она снова его поцеловала. Не та первая, злая и неловкая попытка заткнуть ему рот. А сейчас. Сейчас, когда ее тело само говорило за нее, безмолвно и красноречиво. Чтобы она врезалась в его рот с той же отчаянной жадностью, с какой принимала его ниже. Ощущение нарастало где-то в самом низу, глубоко и неумолимо, как подземный толчок перед извержением. Волна жара, густая и тяжелая, подкатила к животу, сжала его в тугой, болезненно-приятный узел. Каждый нерв, каждая клетка ниже пояса сходились в одной точке, в той самой, где она была с ним так тесно, так влажно и неотвратимо связана. Еще один толчок изнутри, еще один - и контроль, этот последний бастион его воли, начал осыпаться. Его взгляд, обычно такой насмешливый и ясный, сейчас был затуманен, зрачки расширены до черных бездн. Дыхание стало резким, прерывистым, свистящим сквозь стиснутые зубы. Он чувствовал, как мышцы бедер и живота напряглись до каменной твердости, готовые к рывку, которого он не позволит себе сделать. Но остановить внутренний взрыв было уже нельзя. — Встань. Слово прозвучало хрипло, сквозь стиснутые зубы, но с такой стальной интонацией, что воздух в подвале застыл. Однако Алиса лишь замерла на долю секунды, ее зеленые глаза, затуманенные собственным нарастающим чувством, с трудом сфокусировались на его лице. Она не поняла. Не захотела понять. Или просто ее тело, уже поймавшее свой ритм, отказалось слушаться. Она сделала еще одно движение бедрами, глубокое, почти судорожное, пытаясь вжаться в него еще сильнее, найти там то, что ускользало. Что-то щелкнуло в тишине. Изолента на его запястьях. Он не стал медлить. Его ладони, все еще в онемевших остатках липкой ленты, стремительно взметнулись вверх. Одна впилась ей в бедро с такой силой, что послышался приглушенный хлопок кожи о кожу, другая - вбок, под ребра. Резким, мощным движением он оторвал ее от себя, от этого интимного, жаркого соединения, и буквально швырнул в сторону, на холодный каменный пол. Освобождение было мгновенным и оглушающим. Он даже не успел что-либо сказать или подумать. Волна, которую он так отчаянно сдерживал, наконец прорвала плотину. Спазм, дикий и всепоглощающий, выкрутил всё его тело дугой. Голова откинулась назад, ударившись о стену, из горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон, больше похожий на рычание раненого зверя. Он кончил, судорожно, почти болезненно, в пустоту, где только что была она. Каждая пульсация была мучительно острой, смесью невероятного физического освобождения. Он сидел, опершись спиной о стену, глаза закатившиеся, грудь ходила ходуном. Пот стекал с висков. Внезапная тишина после бури оглушала. И только в углу, на полу, лежала Алиса, сбитая с толку, с широко открытыми глазами, смотрела на него, на его освобожденные руки. Это был конец. Внизу всё еще липко, мокро, пульсировало тупой, предательской болью. Тепло его тела, так внезапно исчезнувшее, сменилось леденящим холодом воздуха, заставляя кожу покрыться мурашками. Внутренние мышцы судорожно сжимались вхолостую, словно пытаясь удержать то, чего уже не было. И бросок на пол, жесткий, беспощадный, ее окончательно отрезвил. Она поднимается быстро и резко, движения отрывистые, скованные стыдом и адреналином. Пальцы натыкаются на забытую на полу тонкую ткань трусов. Она натягивает их на дрожащие, не слушающиеся ноги, ощущая, как влага с внутренней стороны бедер тут же пропитывает ткань, делая ее холодной и липкой. Соки текут по внутренней части бедер. Её соки. Их смесь. Физическое свидетельство всего, что только что произошло. И от этого свидетельства хочется выть. Она больше не смотрит на него. Её взгляд прикован к лестнице, к тому узкому лучу серого света, что пробивается сверху. К выходу. К спасению. Она подбегает к ступеням на дрожащих, ватных ногах, цепляясь за холодные деревянные перила, чтобы не упасть. Каждый шаг отдается эхом в пустом подвале и в её опустошённой голове. Она удирает. От него. От себя. От этой липкой, пульсирующей правды между ног. Голос настиг ее на полпути к свободе, обвил лодыжки невидимой петлей. — Али-и-и-и-са. Он протянул имя, как конфету, полную яда. Он сработал точнее окрика. Инстинкт добычи, услышавшей шаги хищника, - заставило ее замереть на ступени. Сердце вжалось в ребра одним гулким ударом. Она обернулась медленно, будто против воли, почти не поворачивая головы, только глаза, скосившиеся через плечо, как у загнанного зверька. Взгляд ее скользнул по нему, цепляясь за детали: он сидел все в той же позе, прислонившись к стене, но теперь в ней не было и тени напряжения. Он был расслаблен. Совершенно. Спокоен, как скала после шторма. Ледяной. Остывший. Снова прежний. Только распухшие, красные полосы на его запястьях говорили о минувшем безумии. И улыбка. Неширокая, почти невинная. — Ты знаешь, я всё равно вернусь за тобой. Она развернулась и, спотыкаясь, почти падая, рванула вверх по оставшимся ступеням, к тому щелевидному просвету, который уже не казался спасением, а был лишь временной отсрочкой.