Ягненок

— Чья ты будешь? Паутина темных морщин на тяжелом обвисшем лице больше никогда не разгладится. Лицо старика пугало, напоминая неглаженую рубаху. Глаза – потемневшие пуговицы, с очевидной асимметрией, левый глаз был тверд и стоял стойко, правый – уплывал вниз по мятому кожаному полотну. Бело-серая копна волос бороды, неаккуратной и иссохшей, прятала линии синих губ. Брови – белые и длинные – были не сколь гусеницами, сколь мохнатыми шершнями, севшими на его лицо. Щеки впали внутрь, и лишь слегка натягивали скромные мужские скулы. Он был худощав до изнеможения, но при этом высок, хоть и сгорблен. Чужаку на вид можно было дать все восемьдесят — а может, и больше. Алисе это было внове: до сих пор ей встречались только молодые, крепкие лесные жители. Их встреча произошла словно бы одновременно внезапно и предопределённо. Она заметила старика раньше, чем он её. Замерла, всматриваясь, — и инстинкт толкал её поскорее скрыться. Часы блуждания по бесконечному, безмолвному бору поставили Алису перед необходимостью решать свою судьбу. Как же прав оказался Джефф: она не хочет возвращаться, как бы сильно ни была напугана. Бор уже пустил в неё свои корни, уже напитал чем-то своим — удобрил, закалил, сделал чужой среди прежней жизни. В самой Алисе давно ничего нет, и даже страх пропал окончательно. Она стала полым бревном, бесполезным и не имеющим права на счастливую жизнь. Самые страшные мысли посещали её в этот миг. Что отец, несмотря на всё, не был плохим человеком. Что и Джефф не был плохим. Но пока Алиса не могла заставить себя вернуться в родной дом, где каждая вещь дышала отцом, Джефф жил в окружении памяти о нём и не мог выбросить ничего. Ни обветшалой записки с рецептом риса, на которой чернила давно выцвели до бледной синевы. Ни цветка — первого подарка, что он когда-либо получил. Ни единой книги в отцовском шкафу, ни единой страницы, что могла бы предать забвению. Он жил в окружении вещей, которые причиняли ему боль. Вещей человека, что его оставил. И Алиса вдруг увидела себя со стороны: трусливая, низкая, ничтожная. Желудок скрутило в тугой узел от этого откровения. С этим надо было что-то делать. Прямо сейчас. Ей думалось: Джефф был прав, назвав её сломанной и ничтожной. И теперь приходилось верить дневнику — каждому слову, до последней точки, как бы она ни отбивалась от этой ужасающей правды, что скрывалась от неё столько лет. А хотел ли этого папа? Хотел ли он на самом деле оставить жизнь убийцы-одиночки — ту, что держала его в своей власти? Алиса вдруг поймала себя на том, что больше не считает себя жертвой. Вместо этого её изнутри пожирала вина — липкая, гниющая, не отпускающая ни на миг. Вина за то, что она вообще родилась. Вина за то, что отец пожертвовал собой ради неё. Вина за то, что Джефф теперь тонет в одиночестве, брошенный всеми. Ей до боли хотелось быть нужной, приносить пользу. И в голову лезла одна и та же страшная мысль, от которой не отмахнуться. Что, если продаться лесному чудищу в обмен на ту единственную память, что осталась у Джеффа от отца? Разве это не выход? Ведь если папа убивал, значит, на то были причины. Значит, это не так плохо, как она полагала? Она его плоть и кровь. Алиса просто пойдёт по стопам отца — иного пути нет. Жизнь сама ведёт её к этому. А если она испугается и отступит, то навеки станет такой же разбитой, как отец. И тогда она, отчаянная и опустошенная, пошла навстречу незнакомому старику. — Ничья. Вы последователь Хозяина леса? Мне нужно к нему. Рот старика противно приоткрылся, Алиса увидела в этом жесте неясную смесь удивления и страха. Зрачки под набрякшими веками сузились до булавочных головок, будто перед глазами у него полыхнуло солнце. Он молчал долгих несколько мгновений, а затем заговорил с предыханием: — Чадушко моё, о каком же деле ступаешь ты ко сему роду сатанинскому? Ко сему извергу… Старая, выцветшая речь старика сбивала Алису с толку, слова приходили непривычные, обветшалые, и с первого раза она не всегда могла уловить их смысл. Заминка отражалась на её лице: тонкие брови чуть сдвинулись к переносице, выдавая усилие и недоумение. — Проводите меня к нему. Я хочу стать как вы. — Слова сорвались с губ вместе с последним дыханием, и Алиса не узнала собственного голоса, будто не она это сказала, а кто-то чужой, поселившийся у неё внутри, холодный и лишенный чувств. Старик охнул, прикрыв бородатый рот сморщенной, еле живой рукой, и Алиса заметила на его безымянном потертое золотое кольцо, которое мужик не снимал, казалось уже десятки лет, и не снимет никогда, ведь оно стало мало его пальцу и было подобно удавке, которая затянулась когда-то давно и теперь стала частью шеи, — снимешь, и голова отвалится. — Постой, золотце… что ты мелешь-то? Ты же молодая совсем, и сама на этот путь собралась? Опомнись! — Так вы его последователь или нет? — Его, его самого… ах, да как же… — Так вот и я буду его последователем. — перебила Алиса. — Ведите. Старик боязливо оглянулся по сторонам, присогнулся, как будто слова ее легли тяжелыми камнями на его хрупкие плечи и ломают его истонченные кости. Затем заговорил тихо, шепотом: — Добро. Только прежде мне надо с тобой слово молвить, а тут не с руки. У каждой сосны поганой уши да глаза. Ступай за мной, мой дом на краю тут. — Разговаривать? О чем? — О деле говорю. Это для твоей же пользы. Ты уж лучше послушайся. Серьезность старика, как и в целом ее воспитание слушать старших и не перечить им взяли вверх над ее здравым смыслом, и она пошла, сглотнув застывшую горькую в горле слюну. — Да и потом, ты глянь на себя, вымоталась вся, глаза как у покойницы. Тебя тут, знать, ума решили. Эти черти любого в беспамятство вгонят… им все одно. Хоть старого, хоть малого. Бисер дрожи посыпался по всему телу Алисы, заставил подняться волосы на голове и снова неровно задышать. — Вы ведь тоже такой, как и они. — С этим спорить - только время терять. Все мы рабы этого сатаны, должны делать что велено. Иначе смерть. Только одни делают это с горя, безвыходно. А другим насильничать да убивать в охотку. Тебя-то хоть как звать? — Алиса. — Алиса…благородная. — Что? — Благородная. Вот что имя твое значит. А меня Евсеем кличут. «Евсей» - подумала Алиса, и имя это как-то мгновенно отпечаталось в ее голове большими печатными буквами. Имя казалось слишком древним, будто уже никто так не называет людей. — Родился я в деревне, Безымянкой звалась. Потому как не знал никто про ту деревню, и на картах её никогда не метили. Люди в той деревне век коротали, не покидая её. А коли чужаки приходили, так навсегда там и оставались. И положено было у нас: про всякое имя ведать, какое оно есть да что означает. У имени всегда есть сила. Как назовешь человека, таким он и будет по жизни. — Вот как… Так и шла Алиса всю дорогу, не отрывая взгляда от сутулой спины Евсея, слепо переставляя ноги по его следам, пока он не привёл её к широкой двухэтажной избе. Дом — не обшитый, дырявый, с разбитыми стёклами на верхнем балконе — походил на руину, в которой жизнь замерла много лет назад. Ни забора, ни ограды, ни единой укрытой щели, всё напоказ: высокая некошеная трава, нити, натянутые от трубы к трубе, и на них льняные платья, чьи-то, белые, почти прозрачные. Совсем тонкие, летние. Они сушились на ветру, как забытые призраки тёплых дней. — Ты уж прости за такой вид, золотце. Спина моя да колени не дают за этот треклятый сад приняться. Дом на вид ветхий, ветшалый, а крепок. Проходи. Оба переступили порог. Сначала Евсей, следом за ним, аккуратно и нерешительно – Алиса. Старик доковылял до старой плиты, поднес списку к конфорке, и та слабо загорелась. — Давай-ка сперва чаю отопьем, располагайся как дома. Можешь по сторонам поглядеть, коль неспокойно тебе — прокряхтел старик, поставив ржавый чайничек с цветочком на плиту. — Я не буду чай. — Воля твоя. А я выпью. Притомился с пути. Алиса встала на проходе, оглядывая комнату глазами. Несмотря на ужасный внешний вид дома, внутри он был обустроен уютно, пускай и по-старинному. По углам скопилась пыль. На полу – таз то ли с замоченными грязными белыми одеждами, то ли просто со странными белыми тряпками. Над ним натянута веревка, как и на улице, с висящими сыроватыми платьями – кажется постиранными только несколько часов назад. Слишком много белых платьев. Побеленная деревянная стена слева была плотно усыпана чёрно-белыми фотографиями. Алиса сделала шаг вперёд, чтобы рассмотреть их ближе. На снимках был молодой Евсей — фотографии, сделанные, по-видимому, ещё в Безымянке. А ещё была молодая девушка, и большинство снимков принадлежали ей одной. Вот она улыбается в деревне, вот — с подругами, вот — со стариками-родителями. С братьями и сёстрами. Рядом с молодым, высоким Евсеем. У неё была короткая стрижка, милые, аккуратные черты лица, большие глаза. И — как показалось Алисе — щёки, вечно пылающие румянцем. На всех снимках девушка была в одном и том же: белые льняные платьица ниже колен, с длинными рукавами. Затем взгляд её упал на фотографию с краю. На ней — та же девушка, но совсем другая: взгляд тяжёлый и пустой, вместо улыбки — опущенные, усталые уголки губ, впалые щёки. Она сидит на краю кровати, совершенно одна, и даже не смотрит в объектив — её глаза устремлены куда-то мимо, туда, где стоит фотограф. Старик подошел к стене, уставившись на фотографии. — Это ваша жена? — Моя. Зоренька моя любимая. Вся жизнь моя в ней. Одна такая и навсегда. Алиса покосилась на Евсея, и увидела, с каком печалью и любовью смотрит он на эти фотографии. Смотрит, будто и правда вся его жизнь в этих фотокарточках. И представлялось ей, будто он подходит к этой стене каждый день, протирает рамки и смотрит на нее каждый день. Будто стена это – алтарь его. И снова что-то укололо ее сердце, и в голове всплыл тот образ Джеффа, согнувшегося над разбитым цветком. — Так боюсь забыть, как она была красива. Как любила стихи, как пела, как глаза ее светились – то было единственным солнцем в Безымянке. Она всем дарила надежду и радость. Люди жить хотели рядом с ней, всегда к ней тянулись, как цветы к солнцу тянутся. Спустя столько лет я до сих пор помню ее голос. Как бы хотел послушать её вновь. И тут Алиса попыталась вспомнить, как выглядел папа. Какие были его черты лица, каким был его нос, лоб, прическа. И все, как на зло, ускользает из хватки ее усилий. Его образ стал расплывчатым и растерял четкость. Она давно смотрит на него в своих воспоминаниях через мутный окуляр. А стоило ей еще раз взглянуть на Зорю, и тут же мерещилось, как, очевидно умершая, девушка, смотрит на нее в упор, и снова дрожь покатилась по ее телу мокрой холодной россыпью. Сомнения закрались в ее голову. Посмотреть на фотографию отца – что она испытает? — Вам не больно видеть её? Евсей молчал. Молчал так долго, что Алиса уже пожалела о своём вопросе. — Так больно, что мочи нет. Больно, что не устерег, не отмолил. Ничего не смог поделать. Он просто отнял её, а я искал её долго, горько искал. Даже могилки ей не дал, она ушла в страхе, убита руками сатанинскими. Моя голубушка… — Кто отнял? Хозяин леса? — Он…он…дьявол. Клялся, что даст нам жить, не тронет. А в итоге… всё, что имел, отнял. И ты хочешь идти к этому бесу в услужении? В своем ли ты уме? — Евсей поднял на неё свои старческие глаза, смотрел на нее с жалостью, с болью. Алиса сглотнула. Глаза ее не выдержали контакта и опустились на фотографию вновь. Ту, где Зоря сидела на краю кровати, и глаза ее были мертвы. — Я уже давно не в своем уме. Алиса сжалась, села за обеденный стол, пустила пальцы в волосы, ухватилась так за голову и замолчала. Евсей вздохнул, налил чаю в две чашечки. Поставил на стол горячие напитки, и сел сам. — Поведай, что случилось. — Мне больше некуда идти, Евсей. Мне нет места в нормальном мире. У меня не получается быть как они. Я там лишняя, понимаете? — Разумею, чадушко, шибко ты кручинишься. — Евсей отпил чай, обнял чашку обеими ладонями, греет. — В житье-бытье всяко приключается… и тягостно, и легко, и сугубо путано. Коих только дорог не торится. Но путь, по коему ты ныне шествуешь, се есть билет в единый конец, ведаешь ли о сем? Приспешником Хозяина Леса стати… сие кабала на всю жизнь, и на жизнь после смерти. Он вовек не преставится, и тебя вовек не отпустит. Вся твоя жизнь обернется извечной мукой, коли ты насилия не жаждешь да убийством не прельщаешься. А ты, зрю, не така. Тех, коих ты в лесу сем встречала, они все таковы. Они безумны, омрачены разумом, давно у них не все дома. И вновь Алиса делится. Раздваивается. Впервые слышит то, что греет слух, что снова напоило ее здравый смысл. Слова Евсея впервые отозвались в ее сердце, впервые за долгое время кто-то смог ее вроде бы услышать и очистить ее голову от тумана, в который она начала верить насильно. — Иные стези дозволят тебе уйти, воротиться, начать с чистого листа. А по мне, лучше всегда иметь запасную возможность начать сызнова, пытатися вновь, покуда не выйдет. Вольным человеком быти, ох, о том была моя мечта заветная. Ныне же я горазд лишь дожить свой век, а на саму смерть упования нет, ибо попаду я в ад за сотворения свои, уверен в том. — Я…мой отец, он был таким… Если он был плохим, то я тоже, и выбора у меня уже нет. — Отец? Он заставляет тебя? — Нет-нет…Он уже умер. — Не делайся злой, Алиса. Не калечь себя, ты чистая, как ключ. Просто не такая, как все. Но ты хорошая. Не надо злою стать лишь потому, что хочешь на отца быть похожей, или понять его жаждешь. У него своя жизнь была и свои резоны, я так мыслю. Смекаешь ли, чадушко, желал бы он того, чтобы ты подобной ему стала? Или хотел тебя человеком хорошим сделать? — Нет…я думаю, он не хотел этого…совсем не хотел… Из-за меня слишком много бед, я людей расстраиваю сильно. Если я пойду туда, то помогу одному человеку, понимаете? — Близкому? — Ну… Джефф был ей близок? Как ни посмотри, кроме отца и недели, проведенной вместе, их больше ничего не связывало. Он принес ей лишь боль, сплошную боль. Почему ей все еще жаль этого убийцу? — Нет, не близкому…— сказала Алиса, и снова грудь ее сжалась, как будто она произнесла самую глупую и большую ложь в своей жизни. — Стало быть, его жизнь дороже твоей тогда? — Нет…тоже нет. — прошептала Алиса, и потянулась к чашке. Смесь ягод и листьев плавали на поверхности, пар вздымался вверх тонкими витиеватыми струйками. — Ну коль так… — Евсей вгляделся в Алису, отхлебнувшую чаю. — Может, не надобно себя губить? «Евсей прав» - что-то закричало изнутри. Какая-то последняя частица разума, который уже полностью помер. «Прав» «Прав» «Прав» Алиса стала держаться за эту мысль как можно крепче, словно она выведет ее на свободу, словно на что-то важное повлияет. Но от этой мысли и проснулись какие-то эмоции, жалость к себе вернулась на свое законное место, и ком прильнул к горлу. Она смотрела на старика, и видела в нем годы мучений, годы утраты, боли, скорби. Годы загробной жизни, на которые она хотела подписать себя самолично, из-за каких-то глупых мыслей о благополучии чужого ей человека. Она чуть не сделала это. — Евсей, отсюда есть выход, ведь так? — Решилась всё ж бежать? И ладно, хорошо что одумалась… А выход есть. Далече, правда, да только тропа на добрую дорогу выведет, а там попутки довезут до города. Лес проклятый, он всегда путает, выход прячет. Но я прямую дорогу знаю и ведаю, как обмануть его хитрости. Но тут раздался громкий звонкий удар, еле слышимый, и Евсей застыл, а взгляд Алисы застыл на Евсее. — Что это было? Доносилось откуда-то из под пола. — Это мои собачонки, я их туда прячу днем, они дикие страшно, не буду показывать, а то не удержу и нападут на тебя. — Их случайно не дьяволами звать? — Все так, а ты откуда знаешь их? Неужто видела? — Видела. — прошептала Алиса сквозь зубы и подняла забинтованную руку. — Еще как видела. — О Господи милостивый… Чадушко, они у меня совсем безумные, оттого и назвал их дьяволами. Я их ночью выпускаю гулять. Так бы убил бы их давно уже, да жалко…тварье ведь...оно тоже создание божье. Прости меня, старика. Не усмотрел за своими исчадиями. Алиса стала уже разгневанной, но увидев, как Евсей корится, гнев сошел с нее, как вода. Невообразимое чувство доверия и уюта вызывал этот странный старик, к слогу которого она уже привыкла. — Ладно…В этом нет вашей вины, Евсей. — улыбнулась Алиса и спряталась за чашкой чая. Евсей улыбнулся в ответ, а потом загляделся на нее. — Давай допьем чаек, да выйдем, покажу тебе дорогу. — Спасибо вам… — шепнула Алиса, и странное, давно забытое тепло разлилось в груди, тяжёлое, как парное молоко. Сонливость — не резкая, а вязкая, медоточивая — поползла по венам, затягивая сознание в свой мягкий кокон. Впервые так спокойно. Впервые так безмятежно. Евсей улыбнулся в ответ — улыбка вышла кривоватой, болезненно-нежной. И замер, вглядываясь в её лицо. — Знаешь… больно ты на неё смахиваешь. — М? — На мою Зорюшку. — Голос его стал тише, словно он говорил сам с собой. — Она тоже никогда не злилась, как бы больно ей ни было. Всех прощала. Даже злющих да завистников. А те потом… в неё влюблялись. Она будто саму ненависть и всё скверное в людях изводила. Чародейка. — Он помолчал, и глаза его на миг остекленели. — Хозяин леса, может, поэтому её и погубил… Алиса хотела ответить, но вдруг заметила: руки её, лежавшие на столе, стали тяжёлыми — неестественно, неподъёмно тяжёлыми, словно налились чужим, холодным свинцом. Голова налилась булыжной тяжестью, шея начала сдаваться, подгибаться, как стебель под непомерным грузом. И странно: в этом не было боли. Только мягкая, обволакивающая слабость. Евсей смотрел на неё. Сквозь неё. — А всё жаль, Зорюшка, что не схоронил тебя. Не нашёл. Никак ты мне покоя не даёшь. Везде ты мне мерещишься: в лесу, у всякой сосны, в горнице, за стеклом. Когда уж ты успокоишься, родная? Когда простишь меня? С каждым его словом тяжесть росла. Алиса хотела поднять голову, сказать что-то — но веки налились свинцом, руки обмякли окончательно. И тело вдруг развалилось на столе. Голова упала на сложенные руки. Плечи поникли, спина сгорбилась в безвольной, кукольной позе. Из-под опущенных ресниц Алиса ещё видела — как сквозь мутную воду, — что старик медленно поднимается, обходит стол. Шаги его не звучат. Только сухой шелест — словно по половицам ползёт что-то бесшумное. — Теперича вот… пришла… — прошептал он, и голос его уже не дрожал от боли. Он пел. — Зорюшка… Зоенька… Рука стариковская легла на её макушку. Тёплая. Сухая. Ласковая — до омерзения ласковая. Пальцы, твёрдые, как высохшие коренья, зарылись в волосы чуть сильнее, чем нужно для нежности. Алиса не могла пошевелиться. Не могла открыть глаза. Только слышала, как старик гладит её голову мерно, неотвратимо и что-то шепчет. — Люблю я тебя, — выдохнул он ей прямо в затылок, поцеловал, в этих словах не было ничего утешительного. — Ох люблю…