Ягненок

Тело Алисы было изуродовано — то самое тело, про которое говорят: нет живого места. Каждый сантиметр кожи хранил отметину: синий, лиловый, жёлтый синячок — будто кто-то небрежно, но с одержимостью растирал по холсту палитру. Эти мазки неуклюжего художника-гения покрывали ноги, исколотые ступни, оставляли следы даже между пальцами. А бинт, что ночью повязали на руку, размок, сполз и лег на пол — бесполезной, жалкой тряпицей, от которой тело уже ничего не ждало. Веки ее были безмятежны, Алиса спала глубоким-глубоким сном на старом-старом матрасе. Омовение — важная часть церемонии. Тело должно очиститься от земных нечистот, ибо без этого душе не войти в жизнь вечную. Влажная тряпица неторопливо скользила по тонкой шее, по ключицам, груди, рукам, животу. С особой осторожностью. С аккуратностью. С любовью, которая здесь, в этом ветхом доме, под пристальным надзором спокойных старых глаз, казалась самым страшным из всех возможных приговоров. Всё Евсей делал в тишине. Поднял её на второй этаж, положил на Зоину кровать, раздел, омыл теплой водой. Затем так же спокойно спустился вниз, снял с верёвочки белое платье — с длинными широкими рукавами и юбкой до самых щиколоток. Осмотрел: мятое. Зоя бы такое не надела. Нет. Провожать любимых в последний путь — дело особой важности, и всё должно быть идеально, до последней ниточки. Платье легло на его старческие сморщенные руки с такой нежностью, будто само льнуло к нему. Он погладил ткань пальцами — медленно, благоговейно, — и казалось Евсею, что платье тоже его любит. Что оно помнит, чьим было. И благодарно. Евсей берёг все Зоины вещи — не смея, не решаясь выбросить ни единой частички, ни единого волоска, найденного когда-то в углу дома. Он стирал её платья, гладил их и вешал в шкаф. А потом снова доставал, снова стирал, снова гладил и снова вешал. Зоины любимые белые платьица. И Евсей любил всё, что любила Зоя. И, кажется, даже сильнее. Старый чугунный утюжок, обёрнутый чистой тканью, неторопливо проходился по платью — скользил по подолу, по воротничку, по рукавам. Медленно, осторожно, чтобы не дай бог не сжечь, не испачкать, не оставить следа. А потом Евсей запел. Тихо запел — себе под нос, почти беззвучно. Песню хоровую, ту самую, что неотступно напоминала ему о Зорюшке, о её смехе, о её тихих вечерних посиделках. О том, как она не весь о чем молчаливо думала, в одиночестве, по ночам, смотря в глубь леса из старого окошка. — Зорю бьют… из рук моих…Ветхий Данте выпадает… Готовое платье поднялось в спаленку, где Зоря ждала, Евсею казалось, ждала это платье, и его ждала. Он лишь мечтал и надеялся на одно – что не увидит ее пустые глаза, краски и блеск которых исчез в тот самый день, и не вернулся уже. Зоя не вернулась. — На устах начатый стих…Недочитанный затих — дух дале-е-е-че улетает. Старик приподнял спящую девицу — легко, будто она ничего не весила, — и набросил на неё платьице. Бережно, как куклу, он просунул её безжизненные руки в широкие рукава, оправил юбку, пригладив каждую складку, натянул белые носочки — и вмиг исчезли раны, скрылись синяки, спряталось всё, что выдавало в ней живого, измученного человека. Перед ним теперь лежала не Алиса. Перед ним была Зоя. — Звук привычный, звук живой, сколь ты часто раздавался…Там, где тихо развивался я давнишнею порой… А потом Евсей просто сидел рядом. Бесконечно долго… так, что каждая минута обрела вес, плотность, почти осязаемую тяжесть. Стены жадно глотали его дыхание, и тишина в комнате стала плотной, как застоявшаяся вода. Он смотрел на неё. Смотрел и смотрел, но глаза оставались сухими. Плакать он разучился давно, может быть, в тот самый день, когда понял, что Зоя не вернётся. Руки его спокойно лежали на коленях, грудь вздымалась ровно, а внутри была только тишь мёртвая, беззвучная, как дно самого глубокого колодца. И всё же не удержался. Пододвинулся ближе, протянул руку, положил ладонь на её холодную щёку. Большой чёрствый палец — мозолистый, старый, помнящий иное тепло — медленно погладил её скулу. Туда-обратно. Туда-обратно. Часы на стене встретили его взгляд — давно уже восемь. Смеркалось. Старый циферблат помнил Зою, помнил, как она заводила их каждое воскресенье. — Пора, родная. Стрелка стояла на цифре восемь уже полвека, с тех самых пор, как молодая хозяйка покинула избу. А затем Алиса легла в самодельную деревянную телегу с выструганными колесами, что стояла, спрятанная позади дома. Дно телеги выстелила чистая простынка, такой же простынкой накрыли Алису сверху — спрятали от мира, от чужих глаз, от всего, что осталось там, снаружи. Лишь неровный силуэт остался лежать в телеге — силуэт спящего ангела, уставшего и преданного. Напоследок Евсей открыл половицу, и собаки, громко поскуливая и прижав к головам порванные уши, выползли наружу. Им оставалось лишь провожать взглядом старика и того, кто лежал в телеге. Того, кого они узнали по запаху. И пока Евсей вёз её до Безымянного кладбища, телега скрипела, покачивалась на корнях, колёса утопали в мягкой лесной земле, Алиса видела сон. Она по-прежнему сидела на табуреточке за столом Евсеева дома. Те же дощатые стены, та же побеленная левая стена с чёрно-белыми фотографиями, тот же запах старого дерева и сушёных трав. Всё было на своих местах. Кроме одного. Евсея не было. Но он здесь. Алиса не видела его, но чувствовала каждой клеткой, каждым застывшим позвонком: старик где-то рядом. Его присутствие давило тяжелой и плотной тишиной, плотной, как вода перед грозой. Казалось, он смотрит на неё из тёмного угла за печкой. Или из окна — из-за мутного стекла, где угадывается силуэт. Или затаился за половицами, прильнул к щели и дышит. Дышит медленно, глубоко, и каждый его выдох оседает на Алисиной шее липким холодом. Шея затекла, плечи онемели, руки, лежавшие на столе, показались чужими. Алиса попробовала пошевелить пальцем — ничего. Только глаза, только эти два маленьких островка жизни, ещё двигались, шарили по комнате, выхватывали детали: трещину на потолке, паутину в углу, тень от шкафа, которая, кажется, тоже дышала. Слишком плотная тишина, слишком густая, чтобы быть пустой. В ней что-то зрело. Набухало. Подползало. А потом Алиса услышала первый удар, словно кто-то в самом низу, под землёй, нечаянно задел алюминиевую миску. Звук был коротким и почти нежным, но он отозвался в досках пола едва заметной дрожью. Второй звук пришёл быстрее. Громче. Металлический, звонкий, как удар ложки о дно кастрюли. Под полом что-то шевельнулось — она кожей ощутила этот толчок, снизу вверх, сквозь доски, сквозь подпол, сквозь сухую землю, на которой стоял дом. Третий удар. Четвёртый. Звуки посыпались чаще, громче, настойчивее. Кто-то (или что-то) перебирало миски, ставило одну на другую, роняло, снова поднимало — и всё это сопровождалось глухим, ровным стуком, будто в подполе работал тяжёлый, живой механизм. Или билось сердце. Доски пола затрещали. Алиса смотрела вниз — туда, где ножки стола упирались в старые, выскобленные временем доски. И видела, как они шевелятся. Видела. Крупная доска у печки приподнялась на миллиметр, опустилась, снова приподнялась. В щели показалась темнота – копошащаяся тень. Оттуда пахнуло сыростью, землёй, старым железом и ещё чем-то сладковато-тошнотворным. Стуки нарастали. Перешли в грохот. Алюминий звенел, доски трещали, и сквозь этот какофонический шум Алиса начала различать вой. Глухой, подземный, от которого закладывает уши и хочется сжаться в комок, спрятаться, стать меньше. Вой шел снизу, где что-то билось, ломилось, царапало когтями (или чем-то вместо когтей) дно подпола, пытаясь выбраться. Оно просило Алису выпустить его. Помочь. Открыть. И чем сильнее оно просило, тем тяжелее становилось дышать, тем плотнее сжимался воздух в комнате, тем липче становилось время. Доски под ногами пошли волнами. Алиса закрыла глаза и даже сквозь веки увидела, как пол приподнимается, как из-под него лезут тени лап-ручищ, тянутся к ней тонкими, бесконечно длинными пальцами, как всё вокруг проваливается в сырой, липкий, живой ужас. В это же время, Джефф пытался заниматься чем-то в своём доме. Он собрал землю с пола, битый час пытался склеить горшок, и склеил, только теперь этот разбитый кусок керамики ни за что не приютит ни один цветок. А тот, что раньше там жил – умер навсегда. Пытался зашить себя. Как оказалось, Алиса не особо то и продырявила его бок – нож не зашел даже наполовину, не повредил никаких органов. Но игла скользила в пальцах, не давалась, протыкала явно не там, где должна – то слишком далеко от раны, то наоборот – так близко, что кожа рвалась еще сильнее при затяжке. Да и затягивал он то слишком слабо, то с особо лишним усердием. Даже первый раз у него был более удачным и ровным, а тут на каких-то четыре шва ему понадобилось четверть часа. А затем он пошел на кухню, как по часам, готовить ужин. Наткнулся на разорванные части записки, ветхой истонченной бумаги. Собрал все части, и по новой – взял скотч, лежащий на камине вместе с книгами, пока не заметил торчащую из зеленой книжки знакомую карточку. Вытащил. Смотрел долго-долго, как будто время остановилось. Как будто душой он перенесся в тот самый день, когда увидел Алису в тот самый первый раз. Грудь сжало в тиски, стоило ему вновь посмотреть на нее. Вспомнить, кто она. Чья она. Рука было дернулась бросить эту боль в пылающий камин, но он не смог. Поэтому просто сжал карточку в кулаке. С такой же силой, как сжималось, давило внутри него непонятное чувство. Он хотел, и почти сорвался, чтобы в ту же минуту как заметил ее уход, бежать за ней. Снова «почти». Ничего, что касалось Алисы, этой проклятой девки, он не мог довершить до конца. Всегда «почти», всегда на середине пути он бросал. Желание ее убить, желание ее коснуться, желание ее «спасти» или позаботиться по-человечески, пойти за ней, догнать, прижаться. Но ничего не выходило. Эти сцены покадрово крутились в его голове, он не заметил, как стал думать о ней слишком часто, да и слишком много, придумывая в деталях ситуации, которые не происходили и не произойдут. Ведь всё время рука одергивалась сделать серьезный шаг, проявить серьезное намерение, словно Джефф в целом боялся её. Смешно, да? Боялся. Заклеенная записочка снова прилипла к дверце холодильника, правда ничего на ней уже не различишь. Джефф смотрел на неё, и впервые засомневался в своём стремлении в целом это место защищать. В ту минуту, когда он понятия не имеет где Алиса, и мысль эта не дает ему покоя, его начало тошнить от этого места, будто бы он стоит на костях, на прахе Артура, и не может, не может отсюда сдвинуться. Будто он сам приковал себя к этим стенам, к каждой мельчайшей вещицы, хранившей память этого человека. Записку он сорвал и выкинул. Может, не так уж это и важно? Всегда можно начать сначала. Уйти в другое место, найти любую другую заброшку, или, может, даже построить собственный дом? Да…а потом…также жить в одиночестве, в месте без воспоминаний, без какой либо памяти, кроме пустоты его собственного одиночества. Убивать проходящих мимо него людей, ловить временный экстаз, а оставшееся время проводить, копаясь в земле. Такая жизнь не кажется ужасной. Только Артур никуда не уйдет. Даже если он убежит. Алиса убегает, и у неё также ничего не выходит. Алиса… С ней же всё в порядке? В дверь забарабанили сразу кулаком, громко, требовательно, без пауз и церемоний. Джефф постоял немного, глядя в дверное полотно отсутствующим взглядом, потом отпер и толкнул ручку. На пороге переминался Тоби, фирменный намордник съехал чуть набок, но взгляд из-под капюшона был прямой, сосредоточенный, хоть и встревоженный. — Джефф. — Зачем пришёл? — Он шагнул мимо него на крыльцо, доставая из кармана смятую пачку. — Я не в духе. Тоби развернулся вслед за ним, не заходя внутрь, и заговорил спокойно. — Твой договор истекает завтра. Ты от-т-т-тдашь Алису или нет? Джефф закурил, выпустил дым в сырой воздух и ответил, не оборачиваясь: — Она ушла. Тоби помолчал, переваривая услышанное, и на лице его отразилась особая сдержанная тревога, которая появляется, когда понимаешь, что дело совсем плохо, но пока не знаешь, насколько. — Джефф, что значит «ушла»? Ты отпустил её? — Да, отпустил. Она непригодна. — Давай попизди мне тут, «непригодна». Её н-н-н-насквозь видно. Ты что, пожалел её? Джефф стряхнул пепел на землю. — Да нахуй она мне сдалась? Просто понял, что из неё вам ничего путного не выйдет. Тема закрыта. — Допустим. — Тоби сунул руки в карманы толстовки, привалился плечом к дверному косяку и смотрел теперь на профиль Джеффа, на его застывшую, слишком равнодушную мину, на то, как тот упорно не поворачивает головы. — А теперь ч-ч-ч-что делать будешь? Не мог как-то пораньше её отпустить? Или хотя бы нам от-т-т-тдать заранее? Мы бы с Тимом прошили её и… — Тоби, блять, тема закрыта. — Голос Джеффа оставался сухим, но пальцы, сжимавшие сигарету, побелели. — Решу что делать, скоро решу. Надо просто подумать. Взвесить… Он осёкся и замолчал, так и не закончив мысли, и молчание повисло между ними плотное, вязкое, полное того, что ни один из них не произносил вслух. Тоби не отводил от него глаз, и по тому, как медленно менялось его лицо — тревога уступала место пониманию, понимание сменялось чем-то похожим на сочувствие, тут же загнанным поглубже, — было видно, что он сложил в голове всё, что знал, и получил ответ. — Тим был п-прав. Джефф даже не шевельнулся. — В чём? — Ты сохнешь по ней. Джефф поперхнулся дымом, закашлялся, прижимая кулак к груди, и сигарета дрогнула в его пальцах. Он ещё не успел выпрямиться, ещё не успел продышаться и ответить хоть что-то, когда тишину разорвал громкий, захлёбывающийся, летящий со стороны леса лай. Из подлеска вынеслись двое. Белая и чёрная, огромные псы, чьи лапы месили сырую землю, а глаза горели тем самым знакомым, потусторонним огнём. Они неслись прямо к крыльцу, но за несколько метров до ступенек вдруг осадили себя, врылись когтями в грязь и замерли. Уши прижались к черепам, лапы опустились, и обе собаки попятились, не сводя глаз с Тоби. Тот стоял неподвижно, опустив руки, и на лице его мелькнуло узнавание, смешанное с лёгкой растерянностью. — Я их помню, Евсея питомцы. — проговорил он негромко, и в голосе его слышалось даже что-то похожее на вину. — Они тогда п-п-п-просто рванули от меня, как от чумы. Я даже шага в их сторону не сд-д-делал. — Они всех боятся, — отозвался Джефф, разглядывая собак. — Я их встречал уже. Чёрная сука, та, что покрупнее, первой отлепилась от земли. Уши всё ещё были прижаты, и она косилась на Тоби белками глаз, но шаг сделала — осторожный, медленный, на полусогнутых лапах, брюхом почти касаясь грязи. Она не рычала, не скалилась, только смотрела на Тоби с настороженным, выжидающим выражением, с каким зверь смотрит на того, кого не понимает и пока не готов подпустить. — Да ладно т-т-тебе, — Тоби говорил тихо, почти мягко, не двигаясь с места и не протягивая руки. — Я вас не трону. Сука выждала ещё мгновение, потом скользнула мимо него, прижимаясь боком к земле, и приблизилась к Джеффу. Она не стала прыгать, не стала скулить, а остановилась у его ноги и аккуратно, одними передними зубами, взялась за край штанины. Ткань натянулась. Она потянула, сначала едва ощутимо, потом настойчивее, и в глотке у неё зародился низкий, утробный скулёж. Джефф посмотрел на неё сверху вниз и нахмурился. — Ты гляди, — пробормотал он скорее себе, чем Тоби. — Что-то случилось. — Они за т-тобой? — спросил Тоби, уже догадываясь об ответе. — Похоже на то. Чёрная сука держала штанину мёртвой хваткой и тянула, не отпуская, вела его за собой, в её движении было столько спешки и страха, что Джефф невольно нахмурился. Он уже встречал этих псов раньше, они кружили где-то на границе участка, возникали и исчезали, но чтобы вот так — врываться, хватать за одежду, скулить, — такого не было ни разу. Тоби переводил взгляд с чёрной суки на белую, что всё ещё переминалась поодаль и подвывала тонко, жалобно, и молчал. Он думал. Это было видно по тому, как он хмурился, как пожевал губу, прежде чем заговорить, как взвешивал слова, прежде чем выпустить их наружу. — Слушай... — начал он медленно, — Ты сказал, она ушла. Но в-в-выхода из леса она же не знает. Пальцы, сжимавшие сигарету, дрогнули, и Джефф медленно, словно против воли, перевёл взгляд с собаки на лес, куда она его тянула. — Ну вот я о ч-ч-чём, — Тоби кивнул на собак. — Может, они её учуяли. Может, она там до сих пор п-п-плутает. Или... — Он осёкся, не договорив, потому что Джефф уже не слушал. Он шагнул с крыльца в грязь и пошёл за дьяволами, и шаг его был почти бегом. Тоби двинулся следом.