Ягненок

Снова ей не повезло. С ней это случалось так регулярно, так неизменно, что уже не вызывало ни удивления, ни гнева, но глухую, застарелую горечь, которая не выплёскивалась, а оседала где-то внутри слоями. Ей никогда не везло, по всей её жизни не везло, с самого начала и до этого самого мгновения, и это невезение носило характер не случайный, не хаотичный, а почти ритуальный, будто кто-то выстроил её судьбу по сценарию, в котором каждый поворот заведомо ведёт во тьму. Словно она была проклята самими небесами, самой вселенной, чем-то, что обитает невыразимо высоко и смотрит на неё пристально, неотрывно. Ей чудилось временами, что она и вправду заточена в голове умалишённого режиссёра или писателя, который ненавидит своего героя не за что-то, а изначально, органически, до откровения, и желает ему лишь одного: чтобы он мучился, чтобы зритель прочувствовал каждую стадию его распада. И тогда нет иного пути. Тогда всё, что ей остаётся, это ждать, когда её домучают до конца и лишат рассудка окончательно, медленно, неумолимо, как это происходит сейчас, пока она лежит в темноте и дышит остатками воздуха, и тишина вокруг сгущается, как слюна безумца, склонившегося над рукописью. Выхода и правда нет? С этой мыслью она уже почти смирилась, открыв глаза в кромешной, давящей со всех сторон темноте и не увидев ни старика, ни леса, ни собственной руки, которую, как выяснилось секундой позже, она прижимала ладонью к шершавому деревянному полотну прямо над лицом. Пришлось потрудиться затуманенным, отравленным снотворным разумом, вновь и вновь запускать заржавелые шестерёнки сознания, заставлять их цепляться друг за друга, смыкаться зубьями и проворачивать неподатливый рычаг понимания почти что вручную, одним только усилием угасающей воли, чтобы наконец осознать: ледяная коробка, в которой она очнулась от нехватки кислорода и которая сжимает её со всех сторон, выстеленная изнутри ничем, пропитанной запахом тлена и древесной стружки, есть не что иное, как деревянный гроб, а рука её упёрлась в его крышку. В том, жива ли она, Алисе долго соображать не пришлось. Разумеется, жива, иначе откуда взяться этому удушью, этому медленному, неумолимому сжатию лёгких, этому нарастающему, как прилив, осознанию, что воздух в гробу не бесконечен и каждый вдох крадёт у неё следующий? Она была жива, определённо жива, и дышать становилось всё труднее. Обещания старика Евсея помочь сбежать, укрыть, вывести из леса, а следом и последние его слова, те, что она приняла за прощание друга, растеклись по её телу ледяной дрожью, проникли глубже, чем проникает холод, осели на костях и мышцах там, где она не могла их ни соскрести, ни вытравить, и принялись разъедать её изнутри, как окисляется брошенный под дождём металл. Обманщик. Подлый, ничтожный, злобный игрок, подобный всем прочим в этом лесу, и Алиса послушно вошла в его ловушку, наивно купившись на жалкий добродушный видок, на тихий голосок, на испуганный, мол, он сам тут чужой, на его такие искренние слова, что разлились мёдом в её ушах, придали сил и даже вернули в неё убитую, похороненную было надежду. Такие правильные слова. Такие нежные. Такие ласковые. В ладонях до боли, до судороги закололо от желания схватить Евсея за глотку, кожей к коже, убить своими руками, видеть перед собой его открытый в предсмертном хрипе мерзкий рот, высунутый белый язык, распахнутые морщинистые веки и глаза, полные наконец-то заслуженного ужаса. Губы её задрожали от наваждения, от жадной, пожирающей всё остальное мечты увидеть, как её собственные ладони уродуют его лицо, как оно теряет свою добродушную маску и превращается в то, чем всегда было. Слышать, как Евсей кряхтит, орёт, шевелится под ней, цепляясь за жизнь. Как боится её, так же, как она боялась всех них. Кулак взлетел настолько, насколько позволяла тесная площадь гроба, и глухим, деревянным ударом врезался в крышку, вложив в этот удар больше ярости, чем веса. Ещё. Ещё. Костяшки обожгло болью, но она не остановилась. Колени забили в гроб снизу, отбивая по доскам тот самый убийственный ритм, который мгновенно отдался острой, выбивающей дыхание болью в чашечках, а кожа на них уже стиралась о шершавое дерево, покрывалась ссадинами, в неё впивались занозы. Алиса чувствовала это отстранённо, как нечто происходящее не с ней, и продолжала бить, потому что стиснутые зубы, горящие лёгкие и сбитые в кровь колени стоили того единственного, что теперь имело значение. Плевать. В ушах раздался долгий, тонкий писк, который обычно возникает после удара по голове чем-то тяжёлым, за мгновение до того, как сознание гаснет, и он нарастал, ввинчивался в череп, заполняя собой всё пространство между мыслями. Алиса схватилась за голову обеими руками и зажмурилась. «Теперь ты не боишься?» — раздалось внутри её же собственным голосом, искажённым до неузнаваемого шипения. «Ягнёнок. Ягнёночек.» «Выбирайся. Умирать нельзя.» «Он связался не с тем человеком.» «Пора срывать маски.» Голоса в голове звучали ясно, чётко, без помех, и они не пугали её больше. Они требовали. И Алиса слушала. До тех пор пока она жива, пока ещё дышит, пусть и этим спёртым, отравленным воздухом, она не сдастся ни на секунду. Выберется, сколько бы земли ни пришлось сожрать, прорываясь на поверхность. А землёй здесь пахло, она чувствовала это даже сквозь доски, и пахла эта земля не так, как пахнет земля в обычном лесу, не прелью и сыростью, не грибницей и хвоей, а источала ужасающий, тошнотворный аромат, словно почва эта была перемолотыми костями и кожей сотен и тысяч людей, умерших в ужасе и слежавшихся за годы в этот чёрный, жирный пласт. Кислый и горький запах давно впился в стенки её ноздрей, в слизистую глаз, осел на языке ядовитой взвесью. И тут, только сейчас, Алиса сложила все пазлы. Разом, единой вспышкой, в которой не было ничего от озарения, только холодная, жестокая ясность. Она вспомнила тот момент из дневника отца — строчки про старика, про деревню, про то, что отец не доверяет ему, что он опасен, что от него надо держаться подальше. Вспомнила — и всё встало на свои места. «Убью.» «Убью.» «УБЬЮ.» «Я ОБЯЗАТЕЛЬНО УБЬЮ ТЕБЯ, ЕВСЕЙ.» С рычанием, что исторгает из себя дикий зверь, Алиса вжала ладони в крышку гроба, надавила от себя всем, что у неё осталось, и искусанная собаками рука, которую она ранее не могла даже приподнять, ответила резкой, ослепляющей болью, и боль эта разлилась по всем клеточкам тела подобно высокому напряжению, ударившему в проводящие пути. Сильнее всего вонзилось в мозг и в сердце. Голова закружилась, прокрутив её по адской карусели, перед глазами поплыли багровые круги, но ладони не разжались. Лёгкие сжались в крошечную коробочку, внутри которой до сих пор сидели те самые псы, глодающие рёбра изнутри. Пот проступил по лбу и груди, стекая в глаза, а ладони, вдавившись в доски ещё сильнее, продолжали с усилием толкать крышку от себя. И лишь когда она сделала одно резкое, последнее движение, превозмогая адскую боль, на которую тело отвечало глухим стоном где-то в позвоночнике, крышка на миг приоткрылась, подняв землю над собой, и тут же захлопнулась вновь. Губы Алисы растянулись в больной, устрашающей улыбке. Гроб не заколочен. И если удалось поднять крышку, несмотря на то что сверху давит земля, то она не может быть закопана глубоко. Надо приподнять ещё раз. Приподнять и успеть просунуть руку в щель над собой. Воздуха стало заметно меньше, чем в тот момент, когда она только очнулась и хватала его ртом, захлёбываясь темнотой. Теперь каждый вдох давался с трудом, будто это не она дышала, а проклятая земля забирала кислород себе, отнимала его у неё жадными, невидимыми лёгкими, просачиваясь сквозь щели в досках и оседая на губах чёрной пылью. Земля тоже дышала тем же воздухом, что и она, — или, вернее, Алиса забирала воздух у земли, в которой, будь она хоть каплю сообразительнее, не должна была оказаться. Ещё рывок. Ладони вжались в крышку, и на этот раз колени и пальцы стоп, упираясь в дно гроба, приняли на себя часть веса деревянного полотна, удерживая его от падения. Мышцы дрожали, натянутые до предела. Алиса кричала, но не от боли, хотя боль пробивала её насквозь, от затылка до пят, а от ненависти, от чёрного, всепоглощающего желания сожрать этот гроб, эту землю, этот лес, сожрать, разорвать, выбраться наружу и встать на ноги, и идти, и найти, и убить. Только почувствовав, как крышка вновь поддаётся, Алиса ни секунды не думая сунула пальцы в нащупанную щель, и крышка тут же захлопнулась обратно, придавив их всем своим весом — весом дерева и земли, что лежала поверх. Фаланги хрустнули на грани перелома, и с громким, животным стоном, вырвавшимся откуда-то из самой утробы, Алиса растеклась грязным, липким потом, накрывшим её с головы до пят. Неживая рука, налитая адской, пульсирующей болью, осталась единственной, что продолжала толкать невидимую стену от себя. Грудь сковало железными ржавыми цепями, затягивающимися с каждым вдохом всё туже, сердце зашлось в бешеном, сбитом ритме, сознание почти терялось, на миг выпадало в пустоту, снова возвращалось и снова гасло. Глаза закатывались под веки, но режущая, неотпускающая боль продолжала держать её жизнь на тонких нитях, как слюна, тянущаяся с губ. Пальцы, зажатые в щели между крышкой и гробовым коробом, сжались в кулак, и Алиса просунула руку дальше, протиснула, пробила себе путь сквозь узкий зазор и погрузила ладонь в сырую чёрную землю, разрезая кожу до крови о спрессованные комья и мелкие камни. Если бы не желание выжить, что впервые за всю её жизнь появилось в ней как оглушительный, не подлежащий обсуждению приказ, сейчас не было бы той силы, которую демонстрировало её собственное тело, разрывая себя в клочья ради одного: наружу. Сердце заходится, колотится о рёбра. Алиса подтянула колени ближе к груди, освобождая себе ещё немного пространства, и вторая рука двинулась к левой. Пальцы так же нащупали щель, так же протиснулись в неё, погружаясь в холодную, влажную землю. Теперь она уже не смогла бы вытащить их обратно, даже если бы захотела. Костяшки побелели, натянутая кожа грозила лопнуть, а по губам потекло что-то тёплое, почти горячее, и она не сразу поняла, что это кровь. Кровь хлынула из носа, потекла по щекам, заливаясь в уши, стекая по шее за воротник, и Алиса не могла ни утереть её, ни остановить, оставалось глотать и втягивать снова в нос. Пальцы сжались на крышке до побеления, до той грани, за которой перестаёшь чувствовать, и сырой смрад земли, заползший в её смертное ложе вместе с червями и трухой, теперь казался ей самым желанным глотком воздуха, без которого она уже не смогла бы сделать ни единого движения дальше. Отталкиваясь стопами от стенки домовины, она делает очередной рывок от себя — и крышка поддаётся легче, отходит от короба, но всё ещё слишком тяжело, придавленная слоем земли, под которым её надёжно спрятали. Алиса толкает деревянный щит что есть мочи, но уже не вверх — в направлении ног, сдвигая его, а не поднимая, и тот с хрустом проникает в землю, раздвигая её, как плуг раздвигает пашню. Бум! — и сырая, не успевшая ещё утрамбоваться земля рушится в гроб, забиваясь в лицо, в глаза, в рот, в уши, залитые кровью. Алиса отпускает крышку, стирает грязь вперемешку с кровью с лица, откашливается, сплёвывает чёрное и отворачивается, продолжая тянуть руку к открывшейся широкой щели, в которую теперь полностью просовывается её предплечье. Выход есть. Выход всегда был, только теперь Алиса не ждала его. Она выкопала его сама. Джефф бежал за дьяволами, не чувствуя ни ног, ни собственного дыхания, ни Тоби, бежавшего следом. В голове — Алиса, и пустота. Алиса. Алиса. Алиса. И все возможные исходы, один страшнее другого, прокручивались там, где раньше были мысли. Алиса. Алиса. Алиса. И надежда — тонкая, как волос, — что она всё ещё жива. Что в порядке. — Джефф, они ведут нас в сторону заб-б-брошенной деревни. Деревня Евсея, того старика, который… — Замолчи, Тоби. Замолчи. Джефф тоже знал. Знал, едва увидел, куда сворачивают собаки, едва узнал очертания тропы, ведущей к тому месту, о котором ему рассказывали ровно однажды и которое он с тех пор предпочитал обходить стороной. И теперь он просто надеялся успеть. Мозг кипел, подобно уродской кастрюле, набитой чужими потрохами, и в этом кипении не было ни одной связной мысли — только пульс, только маршрут, только расстояние, которое ещё осталось. Губы высохли на ветру и потрескались, кончики пальцев онемели, и он бежал так быстро, как мог, как умел, как научился за годы в этом лесу, но ему всё равно казалось, что этого мало, что он ползёт, а не бежит, что он не успеет, не успеет, и Алиса — самым ужасным образом, от рук человека, о котором он вспомнил слишком поздно. Псы неслись со всех ног, выбрасывая землю из-под лап, бежали синхронно, как две половины одного зверя, разорванного пополам и пущенного по одному следу. Они тоже хотели успеть до мрачного рассвета. Хотели сделать так, чтобы их хозяин ничего не узнал — ни об их побеге, ни о том, кого они привели за собой. Джеффу впервые этот лес показался удушающим. Не свободным, не родным, не тем местом, где он мог дышать полной грудью — каждое дерево давило на плечи, каждая ветка цеплялась за одежду, каждый просвет между стволами казался чересчур узким для того, кто опаздывает. Ему впервые захотелось отсюда убежать, вырваться прочь, и вместе с собой вытащить её. Сейчас он ощущал, что любая секунда, каждое мгновение промедления превращает его в умалишённого, неразумного ублюдка, который снова всё испортил. На обрыве собаки резко остановились, врывшись когтями в край, и взгляд их замкнулся на кладбище, что сотни лет стояло внизу, в лощине, заросшее мхом и кривыми стволами. Дьяволы залаяли в его сторону, надрывно, злобно, но не стали спускаться, будто невидимая черта отделяла их от этой земли. — Блять… только не это, — выдохнул Тоби шёпотом и посмотрел на Джеффа, пытаясь отдышаться. Джефф, ни секунды не мешкая, уже бежал вниз по склону, спотыкаясь о корни, скользя по мокрой траве. Рука Тоби вжалась в топор, висящий на ремне, и он проговорил одними губами, ни к кому не обращаясь: «Тебе не жить, Евсей», и побежал следом. Дьяволы наблюдали за ними минуту, две неподвижные фигуры на краю обрыва, а затем резко, как по сигналу, развернулись и побежали обратно, в лес, откуда пришли. Начинало медленно светать. Но слишком медленно, чтобы это было видно глазу в лесу Блэквуд. Джефф перепрыгнул старое деревянное ограждение и тревожно огляделся. Кладбище встретило его недружелюбным молчанием своих жителей — ни шороха, ни голоса, только ряды покосившихся крестов и могильных плит, уходящих в сырой туман. Сердце заходилось в бешеном ритме и готово было прорваться наружу, прямо сквозь рёбра, чтобы искать её самостоятельно, без него. — Алиса! — звал Джефф, и голос его разносился над могилами, пока он перешагивал, перепрыгивал, топтался по чужим захоронениям, не замечая, куда ступает. — Ищи её. — Будь тише, а если э-т-т-то ловушка? Джефф обернулся на Тоби, схватил его резко за ворот, и глаза его — расширенные, дикие, с полопавшимися капиллярами на белках — смотрели в упор. — Ищи Алису, сукин сын, мы должны её найти. Тоби нисколько не смутил этот взгляд, нисколько не испугал. Он спокойно высвободился из грубой хватки, поправил ворот толстовки и бросил взгляд в сторону старой покосившейся хижины, темневшей у края кладбища. — Я проверю в кладовой. А ты… ищи могилу со свежей землёй и прислушивайся. Если он её и закопал, то неглубоко. — Откуда знаешь, что неглубоко? Тоби сглотнул. На мгновение задержал дыхание, будто решая, стоит ли отвечать, но в итоге лишь мотнул головой и плюнул на землю, в соседнюю могилу. — У нас нет времени на лекции, Джефф, — бросил он и шагнул в тёмный проём амбара, растворившись в его утробе. Джефф дышал подобно злобному хищнику на поле боя, приглядываясь к каждому могильному холмику, к каждому покосившемуся камню, но все они как назло были со старой, заросшей травой и мхом землёй, нетронутой, слежавшейся за десятилетия. Ни одного свежего следа. Ни одного разрытого участка. — Где же ты, ягнёночек… Кладбище нельзя было назвать даже средних масштабов. Поляна, покрытая сотней могил, не больше, а вместо привычных надгробий — большие грубые глыбы камней с начерченными на них именами. Ни одна могила не огорожена. На каждой плите имя без фамилии и дата смерти. Только дата смерти, и у всех одинаковая: 11 июля 1954 год. Имена старинные, совершенно незнакомые Джеффу, звучащие глухо и чуждо, как слова мёртвого языка. Он уже почти отчаялся, когда, подходя к дальней части кладбища, к покосившейся деревянной ограде, заметил лопату, воткнутую в землю возле одной из могил, и телегу, припаркованную тут же, у самого холмика. Джефф сорвался с места, не разбирая дороги, пробежал по могильной земле и рухнул на колени перед той самой — только что закопанной могильной ямой, от которой ещё поднимался слабый, едва уловимый пар. Перед ней стояло надгробие, выточенное ровнее остальных. Не грубый необтёсанный камень, а почти аккуратная плита с чёткой гравировкой. «Зоря» «20 декабря 1954 год» «В день, когда ты исчезла — погиб и я» — В амбаре пусто. — Тоби подбежал и тут же замер. Джефф стоял на коленях. — Ты нашел ее? Джефф не ответил. Он смотрел в землю. Туда, где чернозём был чуть темнее, чуть рыхлее, чуть живее. — Алиса… Ты слышишь меня? Его горло сжалось. Он сглотнул — и не смог. — Ты там?! Алиса! Тишина. А потом стук. Глухой. Едва уловимый. Земля под надгробием вздрогнула. Мелкие камни скатились вниз. И следом — медленно, неправильно, как в лихорадочном сне — из-под земли показалась рука. Рука с грязным, распоротым швом. С пальцами, которые всё ещё пытались сжаться в кулак. — Она жива! — выдохнул Тоби, хватая лопату. — Господи, блять… Джефф этого не услышал. Потому что впервые за десять лет его руки затряслись так, что он не мог их унять. Трясучка шла от рёбер, от позвоночника, от самого дна, куда он никогда никого не пускал. И тогда слёзы пришли сами. Они просто потекли по лицу, которое не плакало, даже когда резал собственную кожу. Джефф даже не моргнул. Просто смотрел, как мир плывёт, и не вытирал щёк. Ноги перестали держать окончательно. Он упал на четвереньки — неловко, как сломанный манекен. А потом взял её руку. Ту, что дрожала мелко-мелко, словно зверёк в капкане. Он сплёл их пальцы в замок. — Алиса, — его голос сел. Стал чужим. Хриплым, как у человека, который не говорил ласковых слов никогда. — Я тебя вытащу. Пожалуйста. Продержись ещё минуту. «Пожалуйста». Он не помнил, когда в последний раз произносил это слово. Тоби вонзил лопату с другой стороны могилы. А Джефф… Джефф начал разрывать землю руками. Прямо там, где торчали её бледные пальцы. Ногти сломались о камни в первую же секунду. Под ногти набилась грязь, смешанная с кровью, его собственной. Он не заметил. Он рыл, как пёс, которому сказали, что хозяин под завалом. Слюна мешалась со слезами. Земля лезла в рот. Он даже не отплёвывался. Это должно было быть кошмаром. Ужасным сном, от которого просыпаешься с криком и тут же успокаиваешься: «Слава богу, это нереальность». Но смрадная почва была настоящей. И ливень, который вдруг обрушился на лес, был настоящим. Холодные, злые струи хлестали по спине, размывали могилу, превращали чёрнозём в скользкую, тяжёлую грязь. Стало ещё хуже. Руки скользили. Пальцы не могли ухватить землю. Джефф замер на секунду, глядя, как вода затягивает яму жидкой коричневой кашей. Он не отпускал её руки. Ни на секунду. Алиса остановилась на полпути. Она могла бы выбраться и сама — и уже почти выбралась, — но проглотила слишком много земли, слишком много червей, и теряла сознание от потери крови, что продолжала сочиться из распоротого шва на руке и из носа, заливая лицо. Сознание поплыло в тот самый момент, когда она услышала голос Джеффа — его голос, долетевший сквозь землю, искажённый, но узнаваемый до последнего звука, — и секундных сил хватило лишь на то, чтобы вытянуть руку вперёд, вверх, в надежде, что она достанет до поверхности. Кричать было невозможно: между лицом и землёй не осталось ни миллиметра. Она выползла из гроба лишь наполовину. Ноги так и остались внутри, скованные тесным деревянным коробом. Она слышала дождь — тяжёлые капли, разбивающиеся о землю прямо над ней, — крики Джеффа, ещё чей-то знакомый голос и стук лопаты о крышку гроба. Тук. Тук. Тук. Тук. — доносилось сверху, и каждый удар отдавался в досках, в её позвоночнике, в зубах, и это был самый прекрасный звук из всех, что она когда-либо слышала. А потом лёгкие, переполненные давлением, сами задышали. Рот открылся, хватая холодный воздух, и это был глоток жизни, первый за долгое время, и он ворвался в неё вместе с мелкими каплями дождя, осевшими на лице. Она почувствовала их кожей раньше, чем поняла, что дышит. Джефф вытянул её из чужой могилы, где она не должна была оказаться. Она лежала на его руках, в старом мокром льняном платье, пропитанном кровью и землёй, и держалась за ту самую руку, что сейчас стирала грязь с её лица, с глаз, с губ, осторожно и почти невесомо, будто прикасалась к тому, во что всё ещё не верила. Эта же рука когда-то протянула ей грязные купюры в кофейне. Она же ударила её по щеке в заброшенном доме. Эта рука вколола Алисе наркотики, а потом душила. Сейчас она гладила её волосы, перебирая спутанные, мокрые пряди. Рука, принёсшая ей столько боли, что хватило бы на несколько жизней вперёд, теперь не причиняла ничего, а хозяин этой руки рыдал и не мог остановиться. Глаза открылись лишь когда слух и осязание уже вернулись к телу, когда до неё наконец дошло, что всё закончилось. Она приоткрыла губы, собираясь ответить ему хоть словом, хоть звуком, но вместо этого закашлялась страшным, утробным кашлем, и её вырвало землёй и кровью прямо на могильную насыпь. Согнувшись над собственной могилой, подобно раненой кошке, она извергала всё сожранное обратно — комья грязи, чёрную слюну, нити червей, — и тело содрогалось в спазмах, не в силах остановиться. Шум дождя успокаивал. Вода падала на спину, на затылок, на дрожащие плечи, и что-то в этом мерном, равнодушном стуке капель возвращало её обратно в реальность. Глаза, затуманенные землёй, никак не получалось прочистить, сколько бы она ни моргала. Джефф не отпускал. Он держал её крепко, будто она сейчас же снова убежит от него, снова попадёт в беду, и в этот раз он уже не успеет. — Вам над-д-до убираться. Евсей совсем скоро явится. Уже рассвет. Дрожь ненависти пронеслась по телу обоих одновременно — она прошла сквозь Алису, едва та услышала имя старика, и сквозь Джеффа, чьи руки, всё ещё державшие её, сжались чуть сильнее. Алиса медленно обернулась на голос. — Тоби… — прошептала она, задыхаясь, и слова выходили из неё с хрипом, с остатками земли в горле. — Дьяволы, это не просто псы. С ними что-то не так. Откуда они у Евсея? — Алиса, сейчас главное тебя увести в безопасное место. А остальное…— Начал Джефф, но Алиса перебила. — Это важно. Очень. Что ты знаешь о Евсее, Тоби? Она подняла тяжёлые, опухшие веки и посмотрела в туманное лицо запыхавшегося парня. — Говори сейчас. Тоби помолчал, перевёл дыхание и опустил взгляд на лопату в своих руках. — Я не знаю, с каких пор у него соб-б-баки. Они появились задолго до меня. А вот ч-ч-что случилось с этой деревней… — Он кивнул в сторону покосившихся крестов, в сторону всего, что окружало их. — Это дело рук этой мрази. Он продал всех Оператору. Всю деревню. В обмен на свою свободу.