Ягненок

События, далее описанные здесь, происходили в далеком 1954 году, в первой половине относительно теплого июля – месяца, который Зоя, старшая дочь местного кузнеца, любила больше всего на свете. В извечно мятом платье до щиколоток, которое та часто любила подвязывать или рвать, чтобы было удобнее носиться по деревне (от чего  ежедневно получала от матери), с короткими волосами, которые она всегда стригла сама, и всегда – неровно – одна сторона получалась неизбежно короче другой. Лохматая и неопрятная, управы нет на нее,  – так и говорили всегда о Зое, цокая, когда та ходила мимо соседей, но потом улыбались, потому что любили такую, какая есть. Потому что и Зоя всегда всех любила – каждого в этом проклятом месте. Безымянка не всегда была проклятой. Лет сто назад, говорят, она стояла открытая всему миру, и не было вокруг того самого леса, что теперь сжимал её в чёрных ладонях. Выходить из деревни можно было спокойно — уезжать в соседние сёла, торговать, родниться, дышать воздухом, в котором не было вековой тоски. Всё это рассказывала самая старая женщина Безымянки — бабка Рамона. Сколько ей лет — никто точно не знал, а спрашивать не смели. Но все были уверены: она застала ту жизнь, что была до леса. И она же, говорят, первая увидела Хозяина воочию и заключила с ним согласие, чтобы отвести беду от деревни. На каких условиях — неизвестно. Бабка Рамона не говорила, а спрашивать, как и про возраст, никто не решался. Но договор сработал: Хозяин больше не показывался никому, ни разу, и лес, хоть и стоял вокруг, оставался безмолвным и глухим. Однако Рамона настрожайше запретила в него соваться — ни женщинам, ни мужикам, ни детям, ни старикам. Со временем к этому привыкли все. И желания уходить не возникало — как-то само собой отпало. Так и жили — тесно, скучно, только внутри деревни. Никто не видел голубого неба целиком, никто не знал, есть ли что-то за лесом, да и не думал об этом. Лица их были родными — знакомыми до последней морщинки, и они улыбались, правда, не так часто, как на воле, но улыбались. Зоя среди них была своей — не выделялась ничем, кроме того, что в шестнадцать лет гормоны своё берут, и она была живее, чем возможно быть в таких условиях. Острее чувствовала, больше замечала, чаще хотела знать. Среди сверстниц — самая смышлёная, среди подруг — самая бесстрашная. Бледная, как и все, с искусанными пальцами и губами, с тонкими, костлявыми руками и ногами — но улыбалась и смеялась звонко, так, что от неё, наверное, поэтому и не могли отвести глаз. И Евсей, правнук самой Рамоны, тоже не устоял. Влюбился. Женственного в ней было много, только иного свойства: не плавные бёдра и тихий голос, а обаяние, от которого теплело в груди, и сияние в глазах, когда она улыбалась. Она дружила с детьми, бегала с ними по огородам; со взрослыми сидела на завалинках и слушала, как вздыхают о прошлом; со стариками — приносила им ягоды и уговаривала рассказывать сказки. Со всеми говорила наравне, без подобострастия и без нарочитой развязности. Могла зайти в любой дом в любое время — и везде ей были рады, везде находили для неё и слово, и кружку молока, и место за столом. В Безымянке, где почти не было развлечений, общение было если не единственной отдушиной, то уж точно самой ценной. И Зоя умела им распоряжаться так щедро, что её отсутствие в любом доме чувствовалось острее, чем чьё-то присутствие. В девятый вечер июля Зоя, выкупанная после горячей бани до красноты, до лёгкого головокружения, вычесывала свои густые копны на чердаке, который называла своей комнатой. За окном смеркалось, тёмный туман медленно оседал на деревню, и в этом было что-то своё — глухое, тягучее, почти красивое. Так Зое, по крайней мере, казалось: любая необычная погода, будь то дождь, снег или гром, добавляла в этот однообразный мир хоть капельку нового. Внизу, на первом этаже, ужинала младшая сестрёнка Зора с отцом. Сквозь скрипучие доски доносились их негромкие голоса, короткие реплики, позвякивание ложек, а потом сухое отцовское: «Ешь молча». Вечер был тихим, спокойным, почти забытым. Сидящая рядышком на койке Аля выкуривала небольшую трубочку махорки — стащила с дедовой полки, пока тот отвернулся, — а потом передавала Зое. Та спокойно вдыхала дым родных трав, как делала уже много раз, и смотрела в окно. Сквозь вечернюю мглу видно было, как тётя Эса выходит из их затопленной бани и направляется к своему дому, следом за ней — отец Даяла, неспешный, грузный, с полотенцем через плечо. А рядом и сам Даял, четырнадцатилетний хулиган, про которого в деревне говорили, что язык у него как помело и ни одного правдивого слова от него не услышишь. А рядом с ним Евсей. Зоя, как только его увидела, тут же залилась краской, быстро спрятала дымящуюся самоделку и улыбнулась ему в ответ. Он взглянул в её окно, и она не отвела взгляда. Аля молча наблюдала за этой сценой, закатила глаза и снова потянулась к трубочке. — Скажи, Зой, на кой тебе этот трус здался? Он даже плодным не выглядит. Ни стати, ни рожи. Зоя взглянула на подругу озлобленно. — Не говори так о нём. Он для меня всё сделает, я чую это. Умрёт ради меня. — Ага, мечтай! Он даже первым к тебе подойти на улице не смеет, заикается, чуть узрит тебя, так и трясётся, будто не влюблён, а напуган. Дрожит, как студень. — Замолчи, Аля, замолчи! Слышать не хочу! Больно ты его знаешь. Видать, завидуешь, что у меня ужо жених будет, да и отец с матерью его одобрили. — А бабка-то его одобрила тебя? Вся деревня знает, как он у неё в ногах валялся, молил тебя принять. Она ни в какую. Спроси мою тётку, она воочию видела, как он слезами умывался. Не любит она тебя, Зоя. Потому что для её прекрасного внучка ты растяпа и невежда: ходишь босая, стриженая, в рваном. А то, что у нас каждый за каждым донашивает уже поколениями её ничуть не дивит. Зоя закатила глаза и сглотнула от обиды. Аля была права, но отчего Рамона её не любила ей казалось очевидным. Просто считала её дурной девчонкой, без стыда и приличия, а она, выросшая совсем в другое время, привыкла таких за шкирку да взашей. Обида всё равно терзала, и Зоя злобно шепнула: — Всё едино. Ей недолго осталось. Можно и не спрашивать её позволения нам венчаться. Аля неодобрительно покачала головой и затянулась. — Помолчи, не каркай. Ты ведь не ведаешь, что станется с нашей семьёй, со всем этим местом, коли не станет Рамоны. Темноволосая девушка выдохнула и протянула трубочку Зое. — Будешь? Последняя. — Не хочу. — Зоя упёрлась спиной в холодную стену и покосилась в окно, на лес, чёрный и безжизненный. Они молчали ещё минуту. Шум под полом утих, а потом Зоя неожиданно спросила, почти шёпотом: — Евсею и правда придётся идти туда? Одному? — Так говорят. Рамона уже отживает свой век, и может… того… со дня на день. — Будь моя воля, никогда бы Евсея не отпустила, — сказала Зоя безжизненным голосом. — Я лучше сама пойду в лес вместо него. Всё равно не верю я в этого безликого. Никто его не видел, только со слов Евсеевой бабки и слыхали. — Существует он, что за бред ты несёшь? — Аля, скажи: как можно верить в то, чего никогда не видел? Может, это она с ним заодно и заточила нас всех тут навечно. Я знаю, что за лесом что-то есть. Все об этом думают, да страх их так велик, что даже на метр к лесу не подходят. А может, ничего там и нет? — Коли так, если Рамона с ним заодно, то стало быть, и Евсей с ними в доле… Но Евсея всё равно боишься отпускать туда. — Потому что… я люблю его, Аль. Он такой… он меня обожает. У него каждый раз голос дрожит, когда мы говорим. Он постоянно подглядывает за мной. Такой… искренний… настоящий. А ещё и настоящий знахарь. Столько заговоров знает, что кого угодно спасёт, Аль. — Коли Евсей не сладит, так тот самый наши души заберёт. А я не верю, што Евсей сладит. Жалко, да мало кто верит. — Он, поди, знает, как быть. Неглупый. Бабка-то, чай, оставит ему хоть какую приметку на память. Всё путём будет! И Евсей, и мы все… отойдёт беда. Давай уж верить в добро. И Зоя подняла глаза на подругу и подарила ей свою самую тёплую улыбку. А затем снова перевела взгляд на лес, который за последние две минуты стал ещё темнее, ещё беспощаднее, ещё злее,  и улыбка её тут же исчезла, уступив место думам, что и так долгое время терзали её голову. — Что-то не так? — спросила Аля, прищурившись. — Хозяин леса. Аль, а кто-нибудь знает, каков он с виду-то? — Даял сказывал, что видел его издалека. Высокий, мол, напоминает зверя какого-то, чёрный, тысячи глаз по всему телу, три хвоста… — Аля махнула рукой. — Даже вспоминать не хочу его враки. — Да ну, ты же знаешь Даяла. Неужто веришь ему? Он самый большой врун в деревне. — Отец его, говорят, таким же был, потом повзрослел — и перестал. Это у них семейное, видать. Может, у Рамоны спросить? Она уж точно видела, коли кто и видел. — Если не выдумала. Нет, я к ней не пойду. Да и какое дело, кто его видел… Тут по селу каждый своё расскажет. Хочу сама его увидеть, а потом нарисовать. Жуть как интересно! Зоя вскочила с койки со странной улыбкой и принялась рыться в столе. — Зоя, ты если его увидишь и на месте помрёшь. У тебя и минуты набросок сделать не будет, это уж точно! — иронично подметила подруга и спрятала потухшую сигаретку во внутренний кармашек белого платья. — Да может, он и не такой уж жуткий? А может, его вовсе нет, тогда и переживать не о чем, и гулять по лесу можно будет спокойно. Я ведь кроме этих двадцати домов ничего и не видела. — Зоя продолжала шарить среди бумажек и тетрадей, переворачивая всё вверх дном. — Да где же он… А вдруг за лесом совсем иначе? Вот, нашла! Обе руки вцепились в серый самодельный блокнот на проволоке и протянулись к Алиному лицу. Та посмотрела на взбудораженную подругу нахмуренно. — Не нравятся мне твои затеи, Зорь. Нельзя в лес ходить ни под каким видом. Тебя же выпорют до полусмерти, коли поймают. И то, в лучшем случае, если тебя вообще найдут. Но Зоя уже не слушала. На неё нашла одержимость, когда мысли сами собой скручиваются в тугую пружину и уже не разжимаются. Она думала, думала и думала о том, как встретится с самим Хозяином леса. А если не встретится, то вернётся в деревню и скажет всем: нет никакой хтони, нет чудовища, нет проклятия, и они все свободны. И в этих мечтаниях она уже видела себя героиней, той, кто спасёт семью, кто откроет им новый мир, кто первой шагнёт за черту, которую никто никогда не переступал. Аля ушла домой уже часа три назад. Зоя лежала на спине и улыбалась в тёмный потолок, пока сестрёнка Зора спала на другом конце чердака, слышно было только её тихое, ровное сопение. Сон не шёл. Мысли об этом жили в ней давно, но впервые страх так явно уступил место спертому, жгучему, почти болезненному любопытству. Зоя не смыкала глаз, потом и вовсе села и уставилась в окно на лес, который перестал казаться страшным. Он просто был. Тёмный, безмолвный, манящий. И в один момент девушка не сдержалась. Вскочила, накинула на плечи чёрный шарф, схватила плетёную корзинку матери, сама не зная зачем, просто чувствуя, что так надо. Сунула туда тот самый блокнот и чёрные угольки. Затем бесшумно, как привыкла за годы побегов к Але, когда отец запирал её за непослушание, открыла окошко и выпрыгнула на волю. По пути выхватила с забора керосиновую лампу, что висела на гвозде, и прижала к груди. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Чем дальше она шла, тем сильнее непонятное, липкое ощущение чужого, опасного, подозрительного наполняло её всю. Каждый шаг уводил всё дальше от дома, где было удобно, где была безопасность, где стены знали её дыхание. А здесь — воздух был другим. Чужим. Надумываешь, Зоя… Это просто надо пережить, иначе не узнаешь правду. Мысль о том, что ей, возможно, не жить, не приходила к ней до тех пор, пока она не поднялась на холм, цепляясь за высокую, жёсткую траву, и не встала прямо перед лесом — в шаге от того, чтобы войти. Она не оборачивалась на деревню. Страшно было обернуться. Глаза её были прикованы, словно цепями, к той мгле, что клубилась между чёрных сосен, и в этот миг она впервые за вечер засомневалась в своём намерении. Лес, так близко, казался совсем другим, чем из окна её комнаты. Не просто тёмным, а живым. Дышащим. Ждущим. И тут пришёл страх, что заставляет тело сжиматься, глаза бегать, а руки холодеть. Что-то будто завладело ею, вырвало из рук управление, и ноги вдруг попятились сами, без её приказа, и Зоя остановила себя с усилием, почти с болью. Мысль о том, что она так и помрёт в этой деревне, так и не узнав, что за лесом…что в лесу и что за лесом, — просто под страхом, который кто-то когда-то внушил всем им, — эта мысль ударила под дых. Пальцы ног сжались, вцепились в траву, дыхание стало свинцовым и мокрым, как и ладони, сжимающие корзинку. Прошла минута. Или больше. Зоя не знала. Сделала глубокий вдох, натянула на лицо улыбку, что умела надевать, когда было страшно,  и шагнула вперёд, выставив перед собой лампу, как щит. Она шла малюсенькими шагами, и в лесу не было никакого иного шума, кроме трения ее корзинки о платье и ступней о черную игольчатую траву. Руки ее вспотели. Перед глазами ничего, кроме голых черных стволов сосен. В лесу больше не было ничего, абсолютно ничего. Она шла в полной тишине приличное время, все это время не оборачиваясь. Шла исключительно вперед, чтобы суметь вернуться домой в любой момент. Вдруг следующий шаг отдался сильной резкой болью в стопе, и Зоя зашипела, тут же отдернув ногу. Неуклюже попрыгав на одной ноге, девушка попыталась посветить лампой на уколотую ногу, но не удержала равновесие и с громким «Ой!!» плюхнулась на землю. Лампа упала на ребро и почти треснула. Но свет не погас, и Зоя протяжно эмоционально выдохнула, схватилась за ручку лампы и поднесла к ступне. Одеревеневшая сосновая иголка вошла под кожу. Вытянув ее одним движением пальцев, Зоя поднялась с ледяной земли и…глаза ее округлились. В какую сторону она шла? Вроде сюда, или…нет, точно вот сюда, или… Лес стал настолько однообразным, она забыла в какой стороне ее деревня. И вот тогда началась настоящая паника. Зоя кружилась вокруг себя, пытаясь вспомнить, но этот лес, черт возьми, слишком одинаков. Одинаковый со всех сторон. Губы ее мерзко и предательски задрожали, она сглотнула, и просто пошла вперед, куда смотрели ее глаза, ведь выбора больше не было. Тело покрылось липкой испариной, холодный пот выступил на висках, на спине, на ладонях, но слёзы пока не подступали. Глаза были сухими, широко открытыми, как у зверя, который замер перед прыжком, но прыгать некуда. Её успокаивало лишь то, что, по всей видимости, здесь никого не было, кроме неё самой. Никого. Но она не переставала озираться по сторонам, ступая мелкими, осторожными шажками, вслушиваясь в каждый треск сосен, что нависали над ней всевластными богами всю её недлинную жизнь. Сердце колотилось так громко, что отдавалось эхом в ушах, заглушая собственные мысли. «Ну же, Зоенька, вспомни, зачем ты сюда пришла. Не бояться, а искать ответы. Так ищи их, в конце концов!» Она остановилась. Вслушалась. Ничего. Только тишина, плотная, как вата, и деревья, одинаковые, равнодушные, бесконечные. Она точно прошла уже дальше, чем надо было. Но ничего не менялось. Те же стволы, та же трава, тот же воздух, который, казалось, давно уже никто не вдыхал до неё. «Может, больше и нет никакого мира за лесом. Может, весь мир — это этот проклятый лес, а мы — единственные люди, живущие на Земле. И тогда моя жизнь обречена, и мечты больше не имеют смысла.» Если сейчас не узнать — либо жалеть всю жизнь, либо умереть. «Не лучше ли тогда умереть?» Евсей ей рассказывал по секрету, как Рамона призвала Безликого. Зоя не хотела повторять, но тело её вовсе не слушалось — не хотело поворачиваться, ноги будто вросли в землю, и каждая клетка кричала: «Не надо. Остановись.» «Просто узнать. Правда или неправда.» Вдох. Медленный, глубокий, до боли в груди. Поворот через левое плечо на сто восемьдесят — и в ноги снова вонзились сосновые иглы, но Зоя даже не поморщилась. «Подумаешь…» Выдох. Поворот через правое плечо на сто восемьдесят. Зубы сжались так, что свело челюсть. «Зато если не увижу его — могу хоть вечно бегать по лесу, и ничего со мной не будет.» И на последней клетке уверенности, что осталась в её теле, Зоя крепко зажмурилась и сделала поворот налево. На сто восемьдесят градусов. И замерла. Стояла. Стояла. Стояла. Лампа дрожала в пальцах, корзинка прижата к груди, глаза закрыты так плотно, что перед ними плавали цветные пятна. Тело обливалось холодным липким потом, сердце билось где-то в горле, но она стояла. С закрытыми глазами. С опущенной головой. Вот теперь она ощущала всем своим существом — всем телом, всеми клетками, всем, что у неё было, — его присутствие. Прямо подле неё. Это чувство не описать словами. Оно было глубже страха, древнее любого инстинкта. Что-то просто было, оно дышало протяжно и глубоко, и каждый его выдох делал её кости одним целым, склеивал суставы, не давал сделать даже шаг. Казалось, лес сам сжался вокруг неё, и воздух стал тяжёлым, как вода, и каждая секунда тянулась вечностью. Он был высок как сосны, как небо, как сама тьма, что висела над деревней сотни лет. Он полностью взял её под контроль, заполнил всё пространство собой, и Зоя лишь успела подумать, что не попрощалась ни с кем. Ни с Алей, ни с Евсеем, ни с матерью, ни с отцом. Ни с сестрёнкой Зорой, что спала на другом конце чердака и даже не знала, что её сестра сейчас стоит на краю пропасти. Ни с кем. А сейчас она откроет глаза и исчезнет навсегда. А что-то определённо перед ней стояло. И без разницы — с закрытыми Зоя глазами или открытыми, — он был тут, и всё. Присутствие заполнило собой каждую щель между деревьями, каждый миллиметр воздуха, каждую её кость. Она чувствовала его, как чувствуют тяжесть перед грозой, как чувствуют чужой взгляд, когда на тебя смотрят в спину. Только здесь взгляд был всюду. Еле приоткрыв рот, губы онемели, язык прилип к нёбу, готовая вот-вот упасть без сознания, Зоя прошептала одними губами, почти без звука: — Ты… здесь… А затем она открывает глаза. И поначалу не видит ничего — только темнота и цветные пятна, плывущие перед зрачками: глаза были зажмурены слишком сильно и слишком долго. Она упорно смотрит себе под ноги, стараясь игнорировать белые босые ступни, на которые падает мягкий, дрожащий свет керосиновой лампы. Но игнорировать вечно не получится. Уже поздно. Медленно, почти против собственной воли, Зоя протягивает лампу вперёд, поднимая глаза, жалобные, полные отчаяния, выше. К высоким-высоким ногам. Ещё выше — к бесполому тазу. Ещё выше — теперь уже задирая подбородок, до хруста в шее, — к тощему туловищу, человеческому и неживому одновременно. Рука с фонарём тянется выше плеча, свет скользит по странной, неестественно тонкой фигуре — и она видит плечи. А через секунду лицо, которое не забудет никогда. И пальцы не выдерживают. Фонарь падает, летит вниз, вмиг глаза накрывает тьма. Но даже сквозь этот лесной и ночной мрак Зоя видит его. Он стоит перед ней, высокий, безликий, и смотрит без глаз, без зрачков, без единой человеческой черты. Затем не выдерживают ноги, и она падает, не смея сорвать этот зрительный контакт. Колени ударяются о землю, но боли нет, только глухой толчок где-то далеко, будто упал кто-то другой. Кажется, Зоя перестала слышать своё сердце. Или оно стучит так громко, что звук съедает сам себя. Вопль хотел вырваться из её глотки, из самой её сути, из самых глубоких частей существа, но лес молчал, и существо тоже молчало. Зоя не смела. Ни крика, ни всхлипа, ни дыхания, только пустота. Она медленно, словно поломанная, отползала назад по колючей траве, пока не наткнулась спиной на сосну. Кора впилась в лопатки, но она не почувствовала ничего, кроме холода, идущего от дерева. — Простите… простите… простите… — шептала она себе под нос, так тихо, что даже сама не слышала. Губы двигались сами собой, выпуская слова, которые уже ничего не значили. Она бы ещё тысячу раз извинилась, ведь больше в её голове не осталось ничего. Ни мыслей, ни планов, ни надежды. Только это существо перед ней и страх, переполнявший её до краёв. Желудок подступил к горлу, горячий и солёный, и ещё пара секунд без моргания, и глаза её, казалось, иссохнут, превратятся в песок, и она останется сидеть так вечно, с открытыми веками, глядя в пустоту. Оно молчало, медленно уперлось огромной белой почти человеческой рукой о ствол сосны и сделало шаг вперёд, совсем небольшой, но он был в направлении Зои. Длинные тонкие пальцы, размером со всю её ладонь, накрыли дерево. Она только открыла рот, и из него вылетел сиплый, совсем негромкий звук, что-то вроде «ых», только на выдохе, с перехлёстом. Вжалась в сосну всей спиной. Но вдруг её скованность отпустило, словно по щелчку пальца, и мышцы заиграли, как будто под беленой. Как будто изнутри по ней играли как на клавишах, и скулы сводило, и глаза дёргались как не её родные, и точно что-то внутри неё хотело выбраться наружу. Из глубины белого мерцающего марева пришёл вопрос. Он был низкий, ровный, как падающий в колодец камень, но раздался в её голове, а не где-то извне. — Зачем здесь? Силы покинули её тело резко, в пятикратном объёме. Она схватилась за голову. Кажется, только сейчас до Зои начало доходить, что перед ней совершенно никакой не человек. «Отвечай, отвечай быстрее» — разнеслось в голове, и сквозь ком в горле, сквозь назревающее рыдание она проговорила как на духу: — Я хотела проведать, что ты взаправдашний... што ты есть на свете... Прости, я тебя вовсе зря встревожила. Зоя спрятала лицо ладонями и заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали, да слёзы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Ты убьёшь меня? И ждала ответа, долго, муторно, уже не сдерживая колотящиеся в страхе ноги, замечая каждую непроизвольно подрагивающую мышцу в теле. Хозяин леса не ответил. Но сквозь всхлипы Зоя слышала шаги его босых огромных ног, а следом — медленное касание её волос. Зоя вытянулась как струна и простонала в мольбе. Руками обняла себя и сквозь пелену слёз посмотрела на него. Ледяные пальцы медленно спустились вниз по контуру лица, и ничего человеческого, ничего живого не было в этом прикосновении. Ничего живого. Его касание проклинало на веки, а голос заползал в голову точно паразит и раздавался эхом по стенкам черепа. Он вытер её глаза, затем размазал слёзы по щекам, так аккуратно и медленно, будто всё это лишь длинный сон. Транс. Гипноз. То, что реальностью не является, но неизменно идет с ней бок о бок. По внутренней части черепа всё тем же голосом ударились два слова: — Я существую. Зоя смотрела в наклонившееся пустое лицо. Он придерживал её подбородок, наклоняясь ближе к её лицу. Вглядывался в неё, всматривался, питался чем-то, что она источала. Он что-то в ней ел. Его рука спускалась ниже, к её собственным, сложенным на груди, обтянутым вокруг тела в попытке себя защитить. Он взял её за кисть и потянул на себя. Зоя поднялась. И Он, Хозяин Леса, Безликое существо, холодное, нечеловеческое, но живое, повёл её за собой в полном молчании, не причиняя её руке никакой боли, не торопя, подстраиваясь скорее к её скорости, чем ей приходилось подстраиваться к его широким шагам. Но Зоя вряд ли это замечала, пока её руки касался тот, кого боится вся её деревня на протяжении сотни лет, и рука её висела безжизненно, в страхе даже пошевелиться, коснуться его в ответ. Она горела огнём, болела, и руке было страшно, мышцы бились и бились в истеричной судороге внутри его могильно-холодных пальцев. Зоя не могла поверить своим глазам, когда увидела свою деревню всего лишь в сотнях метров. Она оглянулась, и лес целиком и полностью остался позади. Она стояла ровно там же, где стояла, когда решалась войти в лес. Он отпустил её руку, и та ударилась о её собственное тело, как мёртвая. Отпускает. Отпускает меня. Пощадил. Пощадил. Пощадил. Она повернула голову к нему, и он стоял рядом, смотрел на неё, медленно наклоняя голову, словно из любопытства. Зоя сглотнула застоявшуюся слюну в горле вперемешку с солёными слезами. Сделала шаг вперёд. Два. Остановилась. — Это правда, что за лесом что-то есть? — выпалила она и тут же обернулась. Там, где только что стоял Он, уже никого не было. Только чёрная трава, примятая его невесомым телом, медленно распрямлялась, возвращаясь к прежнему состоянию. И лес вмиг стал таким же чужим и холодным, будто само её нахождение там было лишь в ее голове. Лес забыл ее следы мгновенно. Зоя смотрела в пустоту. Смотрела долго. Ждала, что Хозяин леса появится снова из-за сосны, из воздуха, из тени. Но ничего не происходило. Только ветер, только ночь, только её собственное дыхание, которое всё ещё не могло успокоиться. — Не ответил… — прошептала она в тишину. Она посмотрела на свою руку, на ту, которой он касался, и медленно сжала её в кулак. Она забралась по стене дома и кинулась через открытую форточку прямиком на мятую постель. Сестрёнка не проснулась, но сделала глубокий вдох во сне и сильнее сжала подушку. А Зоя стянула с себя чёрный шарф, прижала его к груди, свернулась калачиком как кошка, только глаза закрыть не могла. Так и пролежала до утра, пока Зора не встала, пока под полом не стала шуметь мама. Он не выходил из её головы ни на секунду. Ни когда она переодевалась, ни когда спустилась вниз. Она забыла поздороваться с мамой, с отцом, села за стол молча, смотря в пустоту, за границы своей тарелки с похлёбкой. Из своей головы её вывел вопрос: — Где ты пропадала ночью-то, Зоенька? Зоя уставилась на мать стеклянными распахнутыми глазами и смотрела, не моргая. — Где пропадала? — повторила вопрос дочь. Вся семья уставилась на неё в немом любопытстве. — Зоя, ты, никак, чудная, — молвила Зора, а сама вся взволновалась. — Корзину-то с тетрадкой да углём у крыльца покинула. Где ж ты шлялась? Опять у Али всю ночь просидела? — молвила мамка. Корзина. Которую она оставила там, в лесу. Она точно вернулась без неё. Зоя сделала громкий вдох через рот и кивнула. — У Али. Да. У Али. Прости, мам. Мама цокнула языком и продолжила есть. А вот отец продолжал смотреть на неё в упор, не веря ни единому слову. Зоя выпила всю похлёбку за один глоток. Встала из-за стола и, бросив «я гулять», выбежала из дома как ошпаренная. Вытащила из корзины уголёк и блокнот и помчалась по просёлочной дороге прямиком к дому Али. Аля встретила подругу с испуганным видом. — Зоя, у тебя глаза красные. Что случилось? — Нам нужно поговорить. Наедине. Пошли. Они заперлись в бане за домом Али, зажгли свечи. Зоя бросила на пол блокнот, взяла уголь и принялась рисовать Его. До мельчайших деталей, которые запомнила. Нарисовала Его во весь рост, длину его пальцев, его выпирающие рёбра, вытянутое лицо, широкие плечи. У Али пробежали мурашки по затылку, когда Зоя сорвала лист и протянула ей со словами: — Вот как выглядит Хозяин Леса. Смотри и запоминай. Подруга не смогла подобрать слов, чтобы отреагировать хоть как-то. А Зоя тем временем продолжала рисовать. Пот потек по её лбу, и она смахнула его рукой, оставив чёрный след от уголька. — Он лапал меня за лицо. Взял меня за руку своими огромными пальцами. Аля, он безумно холодный, ничего холоднее я не знаю. Зоя чиркала углём по бумаге, словно умалишённая, продолжая шептать: — Когда он говорил, голос его сразу появлялся у меня в голове. Он будто червь засел там, как паразит. И до сих пор там сидит, и слышит всё, о чём я думаю. Он знает, Аля. Он знает, где я живу. Он привёл меня сюда обратно, вывел. Он сказал, что существует. Он существует, Аля. Существует. Понимаешь? Зоя посмотрела на неё одержимыми красными глазами всего на пару секунд, а потом обратно прижала голову к листку. — Он не жесток и не злобен. С ним можно разговаривать. Он ел мой страх, когда был близко. Я чувствовала, как он его забирает из меня. Сначала заставляет меня истечь страхом и ужасом, а потом поглощает, как сироп. Совсем не больно, просто очень-очень-очень непонятно. Я долго думала потом, что это было. Всю ночь не могла даже закрыть глаза. А утром, оказалось, он вернул мне корзину с этим блокнотом и углями, которые я бросила там, в лесу. Он был тут, около моего дома. Стоял тут, пока все спали. Аля прикрыла рот от шока, смотря на то, что появляется на рисунке Зори. Она снова вырывает лист и протягивает девушке. Чёрными мазками было видно, как Зоя сидит на земле, а над ней возвышается огромное нагое белое существо, как в кромешной тьме оно держит её за лицо и смотрит на неё, а она смотрит в ответ. — Зой… — Аля медленно поднимает взгляд с рисунка на лицо подруги. — Скажи, что ты разыгрываешь меня. Пожалуйста. Я ведь правда тебе верю сейчас. Снаружи послышались шаги, и Зоя выхватила оба рисунка из рук Али и разорвала их в клочья. — Почему? Почему нельзя никому показывать? — Просто нельзя. Никто не должен знать, что я там была. — Как рисунки это докажут? — Если Рамона узнает, меня убьют. Он существует, а значит Рамона знает, как он выглядит. Теперь мы обе знаем. — Теперь и я знаю… — прошептала Аля и выдохнула от страха. — И я сейчас с ума сойду вместе с тобой. Девушка просунула пальцы в щель между стеной и подоконником и вытащила зажатый в двух пальцах косячок. Ей потребовалось несколько минут тишины, чтобы прийти в себя, а потом она заговорила: — Ты ничего не упускаешь? Точно больше ничего не было? — Что, например? — Ну… может, он тебе что-то ещё говорил? Или, может, объяснишь, зачем он тебя касался? Зоя закрылась ладонями, которые сползли вниз по лицу, оттягивая кожу. Она посмотрела в потолок. Любая секунда воспоминаний закрывала ей доступ к воздуху, превращая его в густую слизь. — Он вытер мои слёзы. Вот так. — Зоя двинулась ближе к Але, провела по её лицу точно так же пальцами, как это сделал с ней Безликий, и коснулась её век, стирая нежно невидимые слёзы с её ресниц. А потом также нежно провела пальцем по её щеке. — Точно так же. — Это не было больно? Просто ты так нежно это сделала, я не верю, чтобы он… — Он сделал это даже медленнее, чем я показала. Это не было больно, просто его пальцы были очень холодными, и казалось, будто клетки кожи умирают, когда он проводил по ним. Но через мгновение это пропадало. — Выглядит так, будто он пытался тебя успокоить. — Подруги переглянулись, не зная, что на это сказать. — Что было потом? — Он взял меня за руку и потянул за собой. И всё время, что мы шли, он не отпускал мою руку. Отпустил только в момент, когда вывел меня к дому. А потом исчез. Я не успела спросить его… — О чём спросить? — Есть ли что-то за лесом. Я только набралась духу, спросила громко, обернулась, а его уже нет. Знаешь, он оказался разумнее, чем я думала. Как человек, только не человек. Другая форма жизни. Но не злая. Не агрессивная вовсе. Но опасная. Аля долго смотрела на Зою. Она крепилась, кусала губы, сдерживала дрожь в пальцах, но потом не выдержала и обняла подругу что есть силы. Так, будто пыталась выдавить из неё остатки того могильного холода, что ещё не выветрился, так, будто хотела убедиться, что обнимает живое, тёплое тело, а не призрак, не воспоминание. — Я рада, что ты жива. Не ходи туда больше, пожалуйста. Хотя бы меня возьми, если невмоготу. Бабка Рамона умерла следующей ночью, сделав свой последний вдох на собственной постели, во сне. А это означало лишь одно – теперь вся жизнь Безымянки зависела от ее единственного наследника – правнука Евсея. Из дома в дом шли волнения, и всё, как ни странно, доходило и до его ушей. Что он трус, что не справится, что Безымянка погибнет, и нет спасения. Так или иначе – выбора нет, и идти в лес нужно сегодня. И договариваться нужно будет сегодня, а что ставить на кон – никто не сказал. Рамона молчала, и Евсей ее сильно ненавидел за это. Он стоял у ее последнего места назначения – погребальной ямы, где она уже спокойно лежала. Ему никто не сказал ни слова. Лишь Зоя смотрела на него с сочувствием. Часом позже Евсей сидел на крыльце, ожидая своего часа, ковыряя ножу у ногтей до крови. Вся деревня будет провожать его недоверчивым взглядом, со страхом, с отчаянием, без капли надежды. Он боялся этого момента всю свою жизнь. Он ненавидел этот день много-много лет назад. — Соболезную тебе, Евсей. — голос Зои, а следом она сама, появившаяся перед ним, вернул цвет его лицу. — Ты единственная, кто сказал это мне за сегодня. Спасибо, правда. Евсей подвинулся, и Зоя присела рядом. — Когда ты уходишь? — На закате. — Ммм… Они смущенно помолчали, а потом Зоя взяла его за руку, сжала, так что Евсея от неожиданности и волнения затрясло. — Я в тебя верю, Евсей. У тебя всё обязательно получится. Я знаю, что ты сделаешь всё правильно. Евсей смотрел на Зою долго, тонул в ее глазах, а затем, не узнавая сам себя, притянул к себе, касаясь ее мягких теплых губ. Поцелуй получился неумелым, резким, каким-то неприятным. Зоя закрыла глаза, пытаясь насладиться. Но неизбежно в ее голове не было Евсея. Там был Хозяин Леса и холод его пальцев, пробирающий ее до костей. Евсей понял, что делать, лишь в то небольшое мгновение, когда толпа молча провожала его презренным взглядом, а его любимая Зоя, стоящая ближе всего, улыбалась, и в глазах ее не было ни капли разочарования и страха. Евсей подарил ей одной совсем легкую, почти незаметную улыбку. Когда спустя четыре самых долгих часа в жизни Зои и жизни всей Безымянки, из леса вышла безжизненная фигура, Зоя, до этого не находившая себе места, все время смотрящая в окно, сорвалась, выбежала на улицу с криком «Вернулся!», и толпа тут же побежала навстречу юноше. Зое понадобилось лишь один раз увидеть лицо Евсея, чтобы понять, что он видел Хозяина Леса. Он чувствовал то же самое, что и она. Евсей молчал, несмотря на ожидания Безымянки. А потом обнял Зою, прошептав ей на ухо: — Теперь у нас всё будет хорошо, Зоя. И Зоя заплакала от радости, обернулась к толпе и закричала, чтобы услышал каждый: «Евсей смог!». И этот крик эхом отдался по костям каждого жителя. Они застыли в неверии, а затем кричали так громко, как могли. Засыпая после долгого празднования, Зоя радовалась. Вся Безымянка теперь может спать спокойно еще много лет, и с души ее упал тяжелый груз, который та слишком долго не замечала. Осталось дело за малым – узнать, что всё-таки находится за лесом. Снова встретиться с Хозяином Леса, в этот раз постараться задать ему больше вопросов. И снова в голове он. Снова его руки, ласкающие ее лицо с неожиданной нежностью. Зою преследует этот момент с той самой ночи, и если днем отвлечься получалось, то ночью он неизбежно ее догонял. И тогда внизу живота наливалось жаром, какого никогда не было от Евсея, пальцы ног покалывало, и она изгибалась в собственной постели, заливаясь краской и девичьим стыдом. Ночи стали пугать ее, мысли сдавливали ей грудь, и ее хотелось распороть. Любая секунда, проведенная в одиночестве, Зою сводила с ума. Она хотела бежать в лес, чтобы увидеть его вновь. Даже ее главный вопрос ему из цели превратился в предлог, и она стала это ненавидеть. За спиной что-то грохнулось, отчего Зоя вздрогнула и обернулась. На полу лежала Зора, свалившаяся с койки. — Все хорошо? Ты не ударилась? — спросила девушка, выглянув из края кровати. А затем увидела распахнутые от ужаса, или от чего-то еще, глаза сестры, и дергающиеся конечности. — Зора, что с тобой?! Зоя подбежала ближе, схватила сестру за лицо, звала по имени, трясла за плечи, но не было ни единой реакции. За минуту тело Зоры начало меняться. Её кисти выкручивались сами собой, пальцы загибались в обратную сторону, ломаясь в суставах с влажным, отвратительным хрустом, каждая фаланга по очереди, будто невидимая рука перебирала их, как чётки. Затем локти вывернулись под неестественным углом, какого не выдержал бы ни один сустав, и кожа на сгибах натянулась до полупрозрачности, готовая лопнуть. Шея пошла вбок, потом назад, позвонки захрустели один за другим, смещаясь, перестраиваясь, и голова Зоры запрокинулась так далеко, что подбородок уставился в потолок, а из горла вырвался булькающий, захлёбывающийся хрип, какой издаёт захлебнувшееся животное. Зора заорала. Не вставая, не поднимая головы, не открывая глаз, так истошно, так надрывно, что стены дрогнули. Он был сплошным, непрекращающимся, он не затихал ни на секунду, и Зоя, отброшенная от страха, отлетела назад, как от удара током, ударившись спиной о стену. Она попятилась, не в силах отвести взгляд, и видела, как сестру выворачивает наизнанку в прямом смысле, изнутри наружу, как будто само её существо пыталось вырваться из этой оболочки, из этой кожи, из этих костей, которые уже не принадлежали ей. — Мама!!! — заорала Зоя не своим голосом, срывая связки, и поползла к лестнице, — Мам, скорее, Зоре плохо! Снизу раздался вопль, такой же сплошной, животный, нечеловеческий вопль. И тут сердце Зои провалилось в бездну, откуда его уже не достать. Она не смогла спуститься по лестнице — просто рухнула вниз, пересчитывая костями каждую ступеньку, ударившись о половицы с глухим, деревянным стуком, и не почувствовала боли. Отца и мать выворачивало точно так же. Тела изгибались дугой, рты были распахнуты в беззвучном — или оглушительном, она уже не различала — крике, глаза закатились так глубоко, что видны были только белки, испещрённые лопнувшими сосудами, и по этим белкам расползалась багровая сетка. Пальцы отца скручивались в узлы, каких не бывает в природе, мать билась затылком о половицы с ритмичностью метронома, и каждый удар сопровождался влажным чавкающим звуком — это кожа на затылке лопнула, и из-под неё показалось что-то тёмное, что-то, чему не место снаружи. Всё это длилось минуты, которые растянулись для Зои в бесконечность. Она металась между ними, захлёбываясь слезами и соплями, хватала их за руки, пытаясь удержать, чтобы они не выкручивали их дальше, но руки выскальзывали, выкручивались, жили своей отдельной, чужой жизнью. Она держала их лица, пыталась поймать взгляд, кричала им прямо в уши, умоляла прекратить, умоляла вернуться, звала по именам — папа, мама, пожалуйста, пожалуйста, — но они, казалось, её даже не замечали. Их глаза — пустые, вывернутые, кровавые — смотрели сквозь неё, туда, где уже не было ни дома, ни дочери, ни этого мира, и Зоя стояла на коленях в луже материнской крови. Ноги вынесли Зою на крыльцо раньше, чем она успела осознать, что бежит. Чужие, ватные, непослушные конечности, которые она уже почти не чувствовала, двигались сами. Потом дверь за её спиной с жалобным всхлипом закрылась, отсекая темноту сеней и крики семьи, и Зоя рухнула в мир, который только что закончился. Внутри ещё теплилась слепая, зародышевая, судорожная надежда. Сейчас кто-нибудь выйдет. Из соседнего дома, из-за поворота, из этого чертова огорода или этого. Сосед, вечно пахнущий соляркой и табаком, вытрет руки о промасленную ветошь и скажет своим грубоватым басом: «Ну чего ты, дуреха, раскричалась? Приснилось, что ли?» Или тётя Ника всплеснет полными руками: «Господи, Зойка, ты чего снова босая-то? Простудишься!» Кто-нибудь взрослый. Кто-нибудь, кто знает, как исправить это. Кто-нибудь скажет, что это дурной сон, липкий ночной кошмар, и сейчас всё схлынет, как вода в песок. Зоя зажмурилась, до боли, до цветных кругов под веками, и открыла глаза. Улица была ещё здесь. Те же покосившиеся заборы, та же пыльная колея, убегающая к лесу, те же палисадники с георгинами. Но смерть уже вошла в неё, пропитала собой каждый атом воздуха. По просёлочной дороге, возле калиток, на порогах домов, прямо в остывающей дорожной пыли лежали люди, эти люди двигались. Невыносимее трупного запаха и крови. Они были ещё живы, но их тела уже не принадлежали им. Конечности выгибались под невозможными углами, словно неведомая сила завязывала их в узлы, ломая кости, как сухой хворост. Соседка, у которой Зоя ещё вчера покупала парное молоко, извивалась на земле червём, её голова была запрокинута так, что затылок почти касался лопаток, а из горла вырывался булькающий, влажный хрип. А крики… Крики были повсюду. То, что плыло сейчас над деревней, не было суммой голосов. Это был единый, нерасчленимый вой, звуковая опухоль, густая, вязкая, как кисель. Сама земля разверзлась в Безымянке и теперь стонет на разные лады человеческими глотками. Звук проникал повсюду: в уши, в поры кожи, он резонировал в грудной клетке и отдавался в зубах тупой, ноющей ломотой, будто она грызла ледяное железо. Зоя зажала уши ладонями. — Не… — её собственный голос показался чужим, писклявым, как у новорождённого котёнка. — Нет… пожалуйста… нет… Она не знала, к кому обращается. Слова вываливались изо рта сами, как переваренные макароны, липкие и бесформенные. — Дядь… тёть… нет… Она звала их. Она перебирала имена, как чётки, пытаясь голосом достучаться до тех, кто лежал перед ней. Слова захлёбывались, окончания пропадали, превращаясь в слюну и слёзы, льющиеся по подбородку. Мышцы атрофировались от ужаса, превратились в студень. Она стояла босая на холодной земле и не могла заставить себя приблизиться ни к кому. Мир рассыпался. Вот так, по кусочку, по маленькой чёрной точке, она начала умирать. Зоя размахнулась и ударила себя по щеке. Ладонь обожгла лицо, голова дернулась. Проснись. Ну же. Ещё удар. Кожу защипало. Из глаз посыпались искры. Она била себя снова и снова, не жалея, с каким-то мстительным отчаянием. Губы, пересохшие и потрескавшиеся, лопнули. В рот потекла солёная, тёплая кровь, заполнила десны, окрасила зубы. Где-то на границе сознания Зоя понимала, что сейчас похожа на деревенскую юродивую, но ей было всё равно. Она шла вперёд, шатаясь, как пьяная, и методично, с тупым упорством, наносила себе удар за ударом. Щёки горели, кожа вспухла, а где-то на скуле уже проступала алая полоса от ногтей, но она не чувствовала боли. Пока наконец не увидела Его. Белая фигура возвышалась в центре улицы, на пересечении дороги и тропинки к колодцу. Он стоял к ней спиной, неподвижно, как идол, как изваяние из нездешнего камня, и всё вокруг — искореженные тела, крики, льющийся с небес серый свет — было лишь его фоном. Руки, только что терзавшие собственное лицо, безвольно упали вниз, повисли плетьми. — Почему… — это слово вылетело из разбитых губ облачком пара, хотя на улице было не холодно. Она сделала шаг. Пыль налипала на мокрые от крови ступни, превращаясь в грязную корку. Безликий медленно, словно в глубокой задумчивости, повернул голову. Движение было плавным, лишённым всякой механической резкости. Чёрные, блестящие, как мазут, щупальца за его спиной лениво шевелились, скручиваясь в спирали и снова распрямляясь. Они подрагивали, будто принюхиваясь к воздуху, пробуя на вкус царящее вокруг страдание. Ему нравился этот запах. Рывок был настолько сильным и внезапным, что Зоя поперхнулась воздухом. Чьи-то чужие, грубые, невероятно горячие руки сомкнулись на её предплечье с такой силой, что кости жалобно хрустнули. — ЗОЯ! Она обернулась, ничего не понимая. Перед ней стоял парень. Взъерошенные волосы, дикий, затравленный взгляд, лицо, искажённое страхом до полной неузнаваемости. Он что-то кричал, его рот открывался и закрывался, брызгая слюной, но слова были неразборчивы, словно он говорил на чужом языке. Лицо было знакомым. Очень знакомым. Где-то в глубине затопленного разума билась мысль: ты знаешь его, ты видела это лицо тысячу раз. Но имя упорно не вспоминалось. Он тянул её прочь от Безликого, вниз по улице, к оврагу, где рос одичавший малинник. — Ты… кто?.. — её голос звучал безжизненно, ровно, как у тяжелобольного, приходящего в себя после операции. Парень замер. Всего на мгновение, на одно короткое содрогание лицевых мышц. В его глазах промелькнула такая чистая, такая глубокая боль, что, если бы Зоя была в себе, она бы задохнулась от жалости к нему. — Зоя! Это я! Это Евсей! — выкрикнул он ей прямо в ухо, сжимая её плечи так, будто пытался удержать не девушку, а готовое сорваться в пропасть бревно. Евсей. Имя было пустым звуком, набором слогов. Оно ничего не значило. Оно не клеилось к этому перепуганному лицу. — Не… не трогай меня… — она резко рванула руку на себя, выгибаясь всем телом. Он схватил снова. Ещё крепче. Его пальцы, как стальные крючья, впились в её запястье. — БЕЖИМ! — Отпусти! — взвизгнула она. — ЗАМОЛЧИ! Она закричала. Это был визг раненого, загнанного в угол зверя. Но он заорал ещё громче, перекрывая её истончившийся голос своим, басовитым, сорванным: — ОН УСЛЫШИТ НАС! Но Зоя будто не слышала. В её мозгу случилось короткое замыкание. Она перестала понимать опасность. Всё, что имело значение, — этот чужой, держащий её, и тот, белый, который делал что-то с её деревней. Мысли обожгли изнутри раскалённой спицей. Она извернулась, впиваясь ногтями в руку парня, оставляя багровые борозды. — Пусти! Пусти меня! Ты… ты кто?! Где… где Ев… Она хотела выкрикнуть его имя, имя того, с кем был договор, но мозг снова подвёл её. Имя рассыпалось прахом на языке. Она забывала мир, а мир в это время умирал у неё на глазах. В агонии непонимания она вдруг развернулась всем корпусом к Безликому, который по-прежнему смотрел на них, и закричала ему: — Пощади их! — голос взлетел до фальцета. — Слышишь?! Пожалуйста!.. Я сказала… пощади… их… Голос сорвался. Связки сжались в спазме, и вместо крика получился сиплый, надсадный хрип. Она закашлялась кровью, стекавшей из разбитой губы. — Не надо… А потом снова взорвалась криком, вложив в него последние крохи сил: — НЕ ТРОГАЙ ИХ! Безликий молчал. Он даже не шевельнулся в ответ на этот жалкий, бессильный приказ. Только смотрел. Белая голова склонилась чуть-чуть набок, словно существо действительно пыталось понять смысл этих странных, лающих звуков. — Евсей… договор… был… — задыхаясь, лепетала Зоя, пытаясь вырваться и царапая воздух, пытаясь объяснить. — Почему… почему ты… нарушил?.. Как… ты смеешь… Белая голова медленно, величаво выпрямилась. Щупальца за спиной замерли на секунду, а потом одно из них, самое тонкое, скользнуло по воздуху, будто отгоняя муху. И Безликий повернулся. Не к ней. К человеку, державшему её за плечи. Евсей не поднял глаз. Он не мог, для него это было физически невозможно. Каждая клеточка его тела, каждый нерв, натянутый до предела, знали: если он сейчас встретится взглядом с этой пустотой, он сойдет с ума. Мозги закипят в черепной коробке и вытекут через уши. Он не видел лица Безликого, но почувствовал этот взгляд. Кожей. Печенью. Спинным мозгом. Это было давление на многокилометровой глубине. Страшно так, что сердце пропустило удар, а потом затрепыхалось в груди, как оглушённая птица. Он едва не закричал сам , но вместо крика выдавил только хрип. — Зоя! Рывок, которому позавидовал бы любой тяжелоатлет. Парень дёрнул её на себя с такой силой, что она рухнула на колени прямо в дорожную грязь. Острые камешки впились в коленные чашечки. Не давая ей опомниться, он почти волоком поднял её обратно, подхватывая под мышки, отрывая от земли. — ИДЁМ! — Не-е-е-ет! — взвыла она, извиваясь в его захвате с силой, которая берётся только из безумия. Она брыкалась, молотила пятками по его голеням, пыталась вывернуть плечевой сустав, лишь бы освободиться. Он тряс её. Грубо, отчаянно, как трясут сломавшийся механизм в надежде, что он снова заработает. Зоины зубы клацнули друг о друга. — ОЧНИСЬ! Она смотрела сквозь него. В её зрачках, расширенных настолько, что радужки почти не осталось, не было ни проблеска узнавания. Только мутная, глубокая вода, в которой отражались корчащиеся на земле тела. Он был для неё никем. Просто очередное препятствие на пути к той белой фигуре. — Не трогай меня… — прошипела она, пытаясь вцепиться ему в лицо. Он ударил её. Не сжатым кулаком, а открытой ладонью. Хлёстко, но не сильно, вложив в этот жест не ярость, а беспредельное отчаяние. Голова Зои дернулась в сторону, на секунду замерла. Ему даже показалось, что он увидел, как в этих безумных глазах мелькнула тень осмысленности, как спазм прошёл по лицу. Он ошибся. Зоя смотрела не на него. Её взгляд, скользнув мимо его плеча, наткнулся на что-то в нескольких метрах от них. На что-то на земле. Аля. Та лежала у покосившейся изгороди, перекошенная, будто сломанная кукла, выброшенная безжалостным ребёнком. Её тело было нечеловечески вывернуто: позвоночник изогнулся дугой, а голова лежала на земле так, словно её приставили задом наперёд. Но она ещё была жива. Жива! Из её рта вырывалось частое, клокочущее дыхание, а дрожащая, судорожно сокращающаяся рука медленно, сантиметр за сантиметром, ползла по земле, оставляя в пыли извилистый след. Холодные пальцы, влажные от вечерней росы, коснулись Зоиной лодыжки и сомкнулись вокруг неё. Мёртвой хваткой. Последней просьбой. Зоя медленно, словно во сне, опустила голову вниз. — Аля… — имя выдохнулось беззвучно, одними губами. Лицо Али было обращено к небу, но глаза — они смотрели только на Зою. Не на белеющее в сумерках чудовище, не на паникующего парня, даже не на Бога. Только на неё. Аля смотрела на Зою и беззвучно умоляла прекратить это. Оба глаза лопнули одновременно. Влажный, всасывающий звук, короткий «чпок», словно кто-то наступил на перезревшую виноградину. На мгновение в глазницах застыли два белых, перламутровых пузыря, а потом они опали, и вниз, по вискам, по застывшим скулам, потекло что-то густое, тёплое, смешанное с сукровицей. Текло медленно, огибая родинку на щеке, и капало на землю. Пальцы, сжимавшие лодыжку Зои, разжались. Не сразу. Сначала они царапнули ногтями кожу, оставляя дорожки, потом ослабли, и рука безжизненно упала в пыль. В Зоином крике не осталось ничего человеческого. Евсей больше не пытался уговорить её. Он пнул Алю под бок, и ее труп перевернулся на спину. Нагнулся, одним движением подхватил её поперёк туловища. Зоя сложилась пополам, как тряпичная, её волосы мазнули по пыльной дороге, а руки бессильно повисли в воздухе. Острые ногти полосовали его спину сквозь тонкую ткань рубашки, зубы клацнули у самого плеча, в попытке укусить. Она лягалась так, что у него подгибались колени. Но он держал. Стиснув зубы до хруста эмали, он закинул её на плечо, придерживая за бёдра, и побежал. Зоя продолжала монотонно кричать. Вниз головой, мотаясь в такт его тяжёлым, рваным шагам, она видела удаляющуюся перевернутую деревню. Мир качался перед глазами: клочок серого неба, пыльная колея, чьи-то босые ноги, распростёртые на земле, покосившийся забор, огородное пугало в отцовской рубахе, которое теперь выглядело зловеще и насмешливо. И Великий Хозяин Леса, смотрящий лишь на нее. На Зою.