Тебе кажется.

Как и договорились парни прошедшей ночью, Ромка не пришел в школу, оставаясь с другом, нуждающимся в поддержке. Во время одной из перемен, Смирнову за локоть схватила Лилия Павловна и потащила в свой кабинет. Глухо закрыв дверь на ключ, учительница села перед дочкой. — Что с тобой происходит? — Спокойно, но холодно произнесла женщина, и кинула на парту, за которую усадила Катю её тетрадь по физике. — Тройка? Ты хочешь опозорить меня перед всем учительским составом? — Мам… я… — Катя прикусила губу, не зная что ответить: признаться что она не поняла материал было бы позором для матери, и Смирнова прекрасно это понимала — Не мам. — Она выпрямилась, сложив руки на столе, будто на педсовете. — В школе я для тебя Лилия Павловна. Ты это прекрасно знаешь. Катя почувствовала, как внутри всё сжалось. Не от страха — от привычки. Это ощущение было старым, выученным: стоять ровно, не сутулиться, не показывать слабость. Никто не знал, что пока мать защищает Катю во время занятий при всех, наедине она отчитывает её за каждый косяк. Даже сейчас, сидя за партой, она автоматически втянула живот и выпрямила спину, будто находилась на ковре. — Тройка по физике. — Учительница аккуратно постучала ногтем по тетради. — В моём классе. У моей дочери. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Катя смотрела в угол парты. Лак на ногтях чуть облупился — она заметила это только сейчас и почему-то почувствовала стыд, будто в этом тоже была её вина. — Я не спрашиваю, почему ты не поняла. — Голос матери стал мягче, и от этого только хуже. — Я спрашиваю, зачем ты позволила себе не понять. Катя сглотнула. В горле стоял ком. — У тебя было всё. Репетиторы. Конспекты. Моё время. — Лилия Павловна наклонилась ближе. — А в итоге что? Сначала — провал на соревнованиях, теперь это. Слово провал резануло сильнее всего. Катя на секунду закрыла глаза — и снова увидела зал, зеркала, холодный свет, дрожь в коленях. Лента выскользнула из пальцев. Не падение — хуже. Ошибка. Та самая, за которую не хлопают, а вежливо отводят взгляд. — Я заняла шестое место, — тихо сказала она, почти шёпотом. — Из десяти. — Мать тут же поправила, не повышая голоса. — И это при том, что раньше ты была в тройке. Ты понимаешь, как быстро забывают тех, кто скатился? Катя почувствовала, как в груди поднимается что-то горячее и липкое. Хотелось сказать, что она старалась. Что было больно. Что после тренировки она плакала в раздевалке, уткнувшись лицом в куртку, чтобы никто не видел. Но она знала — это не аргументы. Это слабость. — Ты стала рассеянной. — Лилия Павловна откинулась на спинку стула. — Плохая компания? Эмоции? Или ты решила, что можешь быть… обычной? Последнее слово прозвучало как приговор. Катя сжала пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Внутри было пусто и шумно одновременно. Ей хотелось исчезнуть. Или стать идеальной — снова. Любой вариант, лишь бы не чувствовать это мерзкое ощущение собственной недостаточности. — Я стараюсь, — всё-таки вырвалось у неё. Мать посмотрела на неё внимательно. Долго. Как смотрят на неудачный отчёт. — Стараться недостаточно, Катя. — Спокойно сказала она. — Либо ты соответствуешь, либо мешаешь. И я очень не хочу объяснять коллегам, почему моя дочь вдруг стала проблемой. Катя опустила голову. Она знала: плакать нельзя. Знала: оправдываться бесполезно. Знала: любовь здесь — награда, а не право. — Иди на урок. — Лилия Павловна встала и повернулась к двери. — И подумай, что для тебя важнее: твои чувства или наше имя. Катя молча поднялась. Колени дрожали, но шаг был ровный. Как всегда.