Книга Джакоби

Скай Джакоби

      Всех больных, кто умудрился дождаться нас и не помереть — ни от жара, ни от обезвоживания, ни от того, что организм просто сдался, — в итоге вытащили. Когда кризис пошёл на спад, я почти не отходила от Хершела: крутилась за ним хвостиком, как привязанная, лезла с вопросами в каждую паузу, ловила каждое его «нет, не так» и «смотри сюда», потому что в новом мире знания стали такой же валютой, как патроны. Самое мерзкое было в том, что человеческие лекарства, то, что раньше казалось неубиваемой системой из аптек и складов, таяли на глазах: сначала пропали привычные таблетки, потом исчезли антибиотики, дальше пошли бинты и растворы, и вот уже приходилось считать ампулы как драгоценности. И только ветеринарка, как выяснилось, держалась дольше: запасы были шире, и пусть на упаковках красовались незнакомые названия, составы у многих препаратов либо совпадали, либо были настолько близкими, что Хершел, поскребя память и сверив дозировки, умудрялся вытаскивать людей тем, что раньше кололи коровам и собакам.              Мне тогда тоже сделали укол, но не потому, что я уже горела, а потому что Грин, на своей параноидальной волне, решил, что лучше потратить одну дозу сейчас, чем потом смотреть, как мы валимся пластом. То же самое получили Крис и Тайриз: мы не заболели, не начали кашлять кровью, но нас «перестраховали» так уверенно, будто наш иммунитет был ещё одной стеной, которую надо подпереть досками, пока её не выдавило наружу. И я, сидя на перевёрнутом ящике и наблюдая, как игла уходит под кожу, думала не о боли, а о том, что теперь каждая инъекция, каждый бинт, каждый градусник — это не медицина, это политика выживания, где любое решение может выстрелить тебе же в спину.              Лукаса я отыскала сразу, как только стало понятно, что половина заболевших пошла на поправку и лагерь впервые за долгое время зашумел не стонами, а голосами. Я выцепила его почти у забора, отвела в сторону и без лишних вступлений вывалила просьбу, от которой у него моментально загорелись уши. Мне нужно было, чтобы он подтвердил, что мы с ним переспали, если вдруг Крис к нему обратится с вопросами. Не потому, что мне нравилось втягивать его в эту грязную легенду, а потому что в нашем положении даже неловкая ложь могла сыграть роль щита. Лукас покраснел так густо, будто я прилюдно его раздела, забормотал что-то неразборчивое, запутался в словах, и только среди этого лепета я уловила неуверенное «окей», которое меня устроило. Я хлопнула его по плечу, скорее чтобы закончить разговор, чем поддержать и ускакала искать Янга, пока не начала чувствовать себя последней сволочью.              Болезнь на время выбила меня из колеи и сбила с мысли о том, что пора начинать действовать жёстко и бескомпромиссно, потому что, когда вокруг люди мрут десятками, сложно строить многоходовки и держать в голове стратегию. Но теперь, когда всё медленно возвращалось в относительную норму, я снова чувствовала, как внутри поднимается привычная холодная собранность, напоминающая, что расслабляться здесь смертельно опасно.              Янга я нашла не своими силами, а благодаря Мэгги, которая, увидев меня, молча кивнула в сторону охранной вышки и сказала, что он там. И уже почти развернулась уйти, но вдруг остановилась и выдала: «Спасибо».              Одно короткое слово, которое должно было согреть, а вместо этого заставило меня почувствовать себя так, будто мне на шею повесили чужую медаль, к которой я не имею права прикасаться. Второй человек за последнее время, которому я вроде как кость в горле, благодарит меня и я от этого не расправлялась, не становилась гордой, не принимала это как должное, а только сильнее чувствовала неловкость, потому что в голове всё время зудела одна мысль: вы бы так не смотрели, если бы знали правду. Может, было бы иначе, если бы мои люди нагло не напиздели, что шлёпнули Губернатора. Может, я могла бы принимать это «спасибо» спокойно, если бы не таскала за собой эту ложь, как мешок с камнями, который в любой момент может порвать верёвки.              — Короче, — заявила я, оказавшись лицом к лицу с Янгом, который сидел на вышке с винтовкой так естественно, будто родился с ней в руках, — план меняется. Идём к Рику и говорим о своих подозрениях. А потом устраиваем допросы всех, кто окружает нас.              — О как, — протянул он, и в этом «о как» было всё: и насмешка, и предупреждение, и напоминание, — сильное заявление для той, кто совсем недавно толкал речь о нерушимости нашей команды и о том, что прикроет в любом случае.              Я скрестила руки на груди, потому что иначе руки начинали бы выдавать меня жестами — слишком резкими, слишком нервными.              — А где ты услышал фразу «разбирайтесь сами»? — фыркнула я, намеренно добавляя в голос раздражение, чтобы спрятать настоящие мотивы. — Болезнь тебе вообще ни о чём не сказала? Ни на какие мысли не натолкнула?              Я сделала паузу, чтобы он успел представить, что я говорю из заботы, из логики, из страха за лагерь, а не из необходимости замести следы.              — Умерло столько людей, — продолжила я, заставляя себя звучать так, будто меня действительно трясёт от этой статистики. — И это ещё «просто» болезнь, понимаешь? Не рейд, не нападение, не бойня. А если Губернатор заявится? Если он придёт не один, если он приведёт людей, если он подкрадётся в тот момент, когда здесь снова начнётся слабость и паника… Да все тут полягут. Все.              Я врала напропалую, выстраивая аргументы так, чтобы они звучали логично и убедительно, потому что не могла иначе. Никто не должен знать правду о вирусе. Никто не должен потерять надежду из-за меня и этой долбанной информации, которая способна разнести лагерь быстрее любой эпидемии.              Уговорить Криса не составило труда, потому что я слишком хорошо знала, куда давить и какими словами цеплять его больные точки так, чтобы он не успевал включать упрямство и начинал думать, будто это решение пришло к нему самому. Да вот только, когда мы всё-таки собрались и я, заранее проговаривая в голове, как именно буду выкладывать Рику свои подозрения так, чтобы он не отмахнулся и не счёл меня параноиком, подошла туда, где он обычно торчал по вечерам, выяснилось, что Рика на месте нет.              Карл, который, кажется, уже привык жить в мире, где взрослые исчезают по щелчку пальцев, с такой легкостью сообщил, что отец куда-то умотал с Кэрол, что у меня внутри что-то неприятно щёлкнуло. И когда я уточнила, когда они вернутся, он только пожал плечами и честно признался, что он не в курсе, потому что ему, видимо, и не обязаны ничего объяснять. Просто, блять, блестяще. Всё складывалось так, будто мир сознательно выставлял мне подножки: именно сейчас, когда мне нужно было запускать этот чёртов механизм, ключевая фигура лагеря решила куда-то исчезнуть.              Потому что без вдохновенной речи шерифа хер кто добровольно пойдёт на мои «допросы», каким бы мягким словом я это ни называла, и сколько бы ни пыталась завернуть это в красивую упаковку «мы просто уточним детали». А мне были важны именно те, кто будет избегать этого до конца, кто начнет косить, отшучиваться, переводить тему, исчезать в самый неподходящий момент и именно такие люди, как правило, и держат в себе то, что нам нужно. Но если бы я, без поддержки Рика и без его авторитета, просто вышла и объявила, что теперь мы будем по очереди «вспоминать, где вы были и что делали», меня бы не просто не послушали, на меня посмотрели бы как на дуру, которая решила поиграть в полицейского в лагере, где у каждого на плечах и так достаточно дерьма, и спокойно вернулись бы к своим делам. Пусть и существовал какой-то условный «совет», пусть мы делали вид, что тут есть структура и порядок, но правда была простая: авторитетом в этом месте был только Граймс, и без него любое моё начинание превращалось в шум и раздражение.              В итоге я сутки прослонялась без дела, хотя на самом деле без дела тут не прослоняешься даже если захочешь: ты либо делаешь вид, что занят, чтобы на тебя не повесили чужие обязанности, либо действительно находишь себе занятие, чтобы не сойти с ума от тишины в голове. Я пару раз заглянула к Руизу, но не потому, что надеялась выжать из него что-то полезное, а потому что мне нужно было хоть куда-то направить это зудящее ощущение, что время утекает сквозь пальцы. В первый раз я попала на его созвон с Бернаром, где он старательно держался, говорил ровным голосом, отвечал по делу и даже пытался шутить так, будто жизнь всё ещё похожа на прежнюю. Во второй раз я застала его уже без связи, и он снова весь растерялся, словно я застала его за чем-то постыдным: начал путаться в словах, глотать окончания, смотреть не в глаза, а куда-то мимо, будто пытался спрятаться за собственным дыханием.              И это было странно. Учитывая его привычную болтливость, ту самую, от которой иногда хотелось приложить его чем-нибудь тяжёлым, потому что он трещал без пауз, заполняя собой любую тишину, его нынешняя немота выглядела не просто неловкостью, а симптомом, как будто внутри него что-то сломалось. Я даже попыталась выяснить, в чём дело, задавая вопросы осторожно, будто трогаю синяк, но стало только хуже: он начинал дышать чаще, будто ему не воздуха не хватало, а смелости, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что он вообще больше дышит, чем говорит. Дав ему ещё время прийти в себя, потому что давить дальше означало бы превратить это в допрос, а я и так собиралась устроить лагеру их достаточно, оставила его в покое и отправилась на ужин.              В столовой людей стало гораздо меньше, и эта пустота, которую обычно лагерь умел замазывать шумом, голосами, руганью и смехом, вдруг резанула по нервам и напомнила о блядской болезни, которая прошлась по нам не как катастрофа из кино, а как что-то унизительно бытовое, от чего раньше спасала аптека за углом и горячий чай. Помимо мертвяков, вечных поисков еды и припасов, бесконечной грязи и усталости, мы теперь столкнулись с такой банальной штукой, как грипп и это почему-то злило сильнее всего, потому что мир как будто издевался: мол, вот вам конец света, а теперь ещё и температура под сорок, держите.              Я отужинала в полном одиночестве, потому что никто не спешил садиться рядом, и не потому что мест не было, а потому что люди, кажется, чувствовали, что я смотрю на них не как на соседей по лагерю, а как на потенциальных виновных. Будто это было написано у меня на лбу. Будто моё присутствие рядом автоматически превращало обычный разговор в необходимость оправдываться. Мне это было даже удобно, меньше слов, меньше социальных игр, но неприятный осадок всё равно оставался, потому что одиночество в толпе всегда ощущается как наказание, даже если ты сама его выбрала.              Потом, чтобы не лечь спать с этим мерзким комком в груди, я решила прогуляться. Я вышла к забору и пошла вдоль него, по той стороне, где мертвяков и в помине не было, потому что они атакуют только там, где ежедневно появляются живые люди и шум, где пахнет кровью и движением, где их провоцируют и уничтожают, а здесь было относительно тихо, почти спокойно, настолько, насколько вообще можно использовать слово «спокойно» в этом мире.              И именно в этой тишине меня накрыло странной, почти смешной ностальгией по сигаретам. Мне бы сейчас хоть одну не чтобы «снять стресс» или «успокоиться», а просто чтобы занять руки, чтобы вдохнуть дым и выдохнуть его в ночь, глядя в небо, где звёзды были такими яркими и равнодушными, будто конец света случился только у нас на земле, а наверху всё продолжало идти своим чередом. Я смотрела на них и думала, что, может, там где-то тоже есть жизнь и, может, она лучше, чем наша, где каждый день похож на выживание в грязной мясорубке, только без права выйти.              — Ты идиотка, — раздался за спиной голос Дэрила так внезапно, что я вздрогнула не от страха, а от раздражения, потому что я ненавидела, когда ко мне подкрадываются бесшумно.              Я тут же обернулась, и первым, что бросилось в глаза, было то, как он выглядел: живее, крепче, собранее. Он выглядел в разы лучше, чем там, в ветколледже, где болезнь сидела в нём, как яд, и каждое движение давалось с усилием. Даже лучше, чем тогда, когда лекарство только начало действовать и он выглядел так, будто его просто поставили на ноги из принципа, а не потому, что организм действительно ожил. Сейчас в нём снова было то самое дэриловское упрямство, которое держит человека на плаву даже тогда, когда по всем законам он должен утонуть.              — Вылечился и первым делом явился меня оскорблять? Прелестно, — хмыкнула я, складывая руки на груди, потому что это был мой способ не показать облегчение от того, что он вообще стоит передо мной, а не лежит где-то в очередной могиле под деревом.              — Ты знаешь, что ты сделала? — спросил он тихо, и эта тишина в его голосе была куда тяжелее любого крика.              — Вообще много чего, — пожала я плечами, стараясь держать лицо ровным, хотя под его взглядом хотелось либо отшутиться грубее, либо отвернуться. — Можно хоть какой-то контекст?              Он не отвёл глаз, и в этом упрямом, прямом взгляде было всё: усталость после болезни, злость на меня и, что самое неприятное, что-то вроде страха, который он не позволял себе озвучить.              — Тайриз рассказал мне, как ты волочила меня, — произнёс он, и в каждом слове сквозило осуждение, будто я не спасала его, а устроила показательный цирк на костях. — Как твой Янг кричал бросить меня. Ты поставила на карту уйму жизней. Ради чего? Меня? Так я не просил.              В его интонации не было благодарности, не было смягчения, только сухая констатация факта и требование объяснений, которые, как он сам понимал, ему вряд ли понравятся.              — Ты сказал «спасибо», — напомнила я, цепляясь за эту деталь, как за единственную ниточку, которая не давала разговору окончательно сорваться в обвинения. — А я тебя обматерила, когда ты хотел бросить меня в той мэрии.              Он вдруг посмотрел на меня с неподдельным удивлением, будто я только что пересказала ему сцену из чужой жизни.              — Не было такого.              — Было, — кивнула я спокойно, не отводя взгляда. — Просто я мысленно это делала. Но ты вернулся. Ты вытащил меня оттуда, хотя мог не возвращаться. Я была обязана. Вот и всё. Вернула должок.              Слова прозвучали сухо, почти деловито, как отчёт о проделанной работе, и я сама услышала, насколько холодно это выглядит со стороны, но менять формулировку не стала.              — У тебя всё работает как сделка? — удивление в его глазах испарилось так же быстро, как и появилось, уступая место знакомой жёсткости. — Я тебе, ты мне?              И злость, вернувшаяся в его голос, была направлена на меня так явно, что внутри вскипело раздражение.              Да какого хрена?              — В большинстве случаев — да, — я сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между нами и прожигая его взглядом так же упрямо, как он прожигал меня. — Я достаточно провела времени в поле после начала этого пиздеца, чтобы чётко разграничивать долг и желание, потому что если этого не делать, то быстро начинаешь путать одно с другим и платить за это чужими жизнями.              Он смотрел на меня уже иначе, без прежней насмешки, но с каким-то тяжёлым вниманием, будто пытался разглядеть в этих словах не только логику, но и то, что я старательно прятала.              — И какое у тебя было желание? — спросил он уже без издёвки и без злости, и от этого вопрос прозвучал ещё опаснее. — Бросить меня там?              — Нет, — мотнула я головой, чувствуя, как внутри всё вдруг становится неожиданно честным.              Он чуть нахмурился, будто пытаясь уловить смысл, который я сама до конца не могла сформулировать.              — Тогда почему? — Вопрос был резонный, простой и убийственный в своей прямоте.              Я открыла рот, чтобы ответить чем-то умным, логичным, рациональным, но ничего такого в голове не оказалось, и потому я выдала первое, что всплыло.              — Глаза у тебя красивые.              Секунда тишины повисла между нами, тяжёлая и почти неловкая, потому что я сама понимала, насколько это звучит глупо и не в тему.              — Пиздишь же, — констатировал он без особых эмоций, но уголок его губ дёрнулся, словно он не мог до конца решить, злиться или нет.              — Как боженька, — кивнула я, не пытаясь отыграть назад и не собираясь внезапно становиться серьёзной.              И вдруг на его губах появилось подобие улыбки — короткой, почти призрачной, такой, какую он вряд ли позволил бы увидеть при свете дня и при свидетелях. Она мелькнула и исчезла, но я успела её заметить, и этого было достаточно, чтобы внутри что-то неприятно, но приятно, кольнуло.              Он нырнул рукой во внутренний карман жилетки и вытащил бутылку с почти стёртой этикеткой, на которой невозможно было разобрать ни название, ни производителя, а тёмная жидкость внутри выглядела так, будто могла либо согреть, либо сжечь изнутри.              — Это лучше того пойла, что делает твой Райт, — хмыкнул Диксон, протягивая мне бутылку так, будто это было нечто среднее между жестом перемирия и ещё одним невысказанным «спасибо».              Я приняла её, даже не задумавшись, потому что это слишком походило на ещё одну благодарность, а я в последнее время совершенно не знала, что с ними делать, кроме как молча принимать и делать вид, что это ничего не значит.              Дэрил окинул бутылку в моих руках нечитаемым взглядом, в котором, возможно, было больше, чем он хотел показать, а потом развернулся и пошёл обратно в наш блок, двигаясь так, будто разговор для него уже был завершён.              Он успел отдалиться метров на пять, когда я, не давая себе времени передумать, окликнула его. Парень обернулся в полоборота, не делая лишних шагов, только чуть повернув голову, и в этом ленивом, почти равнодушном движении читалось: «ну что ещё?»              — Выпьем? — легко спросила я, поднимая руку выше и держа бутылку за горлышко, слегка помахав ею из стороны в сторону, будто это был не алкоголь в мире, где каждый день может стать последним, а обычное приглашение на вечер, где никто не обязан завтра убивать или спасать.              И в этом жесте было не столько желание напиться, сколько попытка продлить момент, который впервые за долгое время не пах ни страхом, ни смертью, ни обязанностью.              Он сначала посмотрел на бутылку, словно взвешивая не её содержимое, а саму идею происходящего, потом перевёл взгляд на меня и замер, и эта пауза показалась слишком длинной для человека, который обычно решал всё за секунды, без колебаний и внутренних совещаний. Я уже почти собралась сдаться, уже готова была сказать, что это была шутка, что я не настаиваю, что он может спокойно идти по своим делам и забыть об этом разговоре, как он всё-таки коротко кивнул, будто принял решение, которое не собирался ни объяснять, ни обсуждать.              Дэрил отошёл чуть левее от забора, туда, где тень ложилась ровнее, и сел прямо на бетонный бордюр, широко расставив ноги и опершись локтями о колени, занимая пространство так же естественно, как делал это всегда. Я устроилась рядом, но не слишком близко, оставив между нами дистанцию, на которой не нужно было оправдываться ни за прикосновения, ни за их отсутствие.              Я открутила крышку, и запах ударил в нос сразу — крепкий, резкий, обжигающий, с каким-то сладковатым послевкусием, от которого становилось ясно, что это либо самогон, либо что-то очень на него похожее и явно не предназначенное для слабых.              — За здоровье, — пробормотала я без всякого пафоса, без тостов и высоких слов, и сделала глоток.              Горло обожгло так, будто внутрь плеснули жидкий огонь, слёзы моментально навернулись на глаза, дыхание сбилось, и я закашлялась, выругавшись сквозь зубы, прежде чем сунуть бутылку ему в руки.              — Твою ж… — выдохнула я, пытаясь восстановить дыхание. — И это лучше, чем у Райта?              — Намного, — хмыкнул он и отпил так, словно в бутылке была обычная вода.              Он не закашлялся, даже не поморщился, только медленно выдохнул, будто проверяя вкус, и вернул бутылку обратно.              Мы сидели молча.              Ночь была тёплой, но не душной, такой, в которой кожа не липнет от жары, а воздух кажется почти живым. Где-то далеко перекликались сверчки, лагерь за спиной дышал приглушёнными звуками, а мы просто передавали бутылку друг другу, оставаясь на расстоянии вытянутой руки, не торопясь ни говорить, ни вставать. И я вдруг поймала себя на мысли, что давно так не сидела, просто в тишине, просто под звёздным небом, не думая о том, куда бежать дальше, кого подозревать и какой план срочно перекраивать, потому что в этот момент ничего не требовало моего немедленного участия.              Внезапно мне на ноги прилетела пачка сигарет, и я ошарашенно уставилась на Диксона, потому что сомневаться в происхождении этой мелочи не приходилось — не с неба же она свалилась. Сцапав упаковку, я открыла откидную крышку и увидела внутри всего четыре сигареты, как редкое сокровище. Справа вспыхнул огонь, заставив меня моментально повернуться и заметить сигарету между его губ, которую он только что подкурил, прикрывая пламя ладонью.              — Где взял? — прищурившись, спросила я с откровенным любопытством, всё ещё не веря такой удаче.              — В преподском столе, — выдохнул он дым, и голос у него был таким же спокойным, будто речь шла не о почти исчезнувшем товаре, а о гвозде или верёвке.              Он протянул мне зажигалку, и я тоже подкурила, а после первой же затяжки не удержалась и чуть ли не простонала от удовольствия, потому что никотин ударил в кровь резко и знакомо, возвращая ощущение чего-то старого, почти нормального. И всё же у вселенной охренительное чувство баланса. Я не нашла Рика, и каждая секунда промедления может стоить нам слишком дорого, а взамен она дала мне тишину, алкоголь и табак, и всё это через вечно угрюмого Дэрила Диксона, который сидел рядом, молчал и, сам того не зная, делал этот вечер чуть менее безнадёжным.              Уже утром, подхватив металлическую тарелку с завтраком — жидковатая каша, кусок хлеба и что-то, что раньше называлось яйцом, — я направилась к Лукасу, который, как выяснилось, со вчерашнего дня носа на улицу не показывал, будто решил, что мир за пределами его комнаты временно отменили. Коридоры тюрьмы пахли сыростью, металлом и остатками вчерашнего ужина, а возле двери в его комнату на стуле сидел и клевал носом от скуки очередной охранник Руиза. Этого хотя бы я знала — Тим, здоровяк с вечным выражением лица человека, которого заставили сторожить пустоту.              — Утречка, Тим, — громко произнесла я, и он так дёрнулся, что чуть не свалился со стула, а я тихо рассмеялась, потому что реакция была слишком комичной для такого габаритного мужика. — Иди, разомни ноги, я с ним посижу.              — Отлично, — пробормотал он, поднимаясь и потягиваясь так, будто провёл ночь не на стуле, а в бетонном мешке. — А потом, будь добра, загляни к Рику и вдолби ему в голову, что охрана этого паренька — самое бесполезное занятие на свете. Он же безобиднее котёнка.              — Рик вернулся? — это было единственное, что меня действительно интересовало.              — Ага, ещё на рассвете, — пожал Тим плечами и, явно не желая продолжать службу у закрытой двери, быстро скрылся из виду.              Я толкнула дверь плечом и вошла внутрь с намерением оставить завтрак, бросить пару фраз и уйти на разговор с Граймсом, но замерла на месте, потому что картина передо мной была далека от «безобидного котёнка». В руках у Руиза был пистолет, и он, нахмурившись, тыкал дулом в один из мониторов, а из колонок доносился смех — приглушённый, сдавленный, и чей-то комментарий на французском, произнесённый сквозь хохот.              — Ты где, блять, ствол взял?! — рявкнула я, с грохотом ставя тарелку на ближайшую поверхность так, что каша едва не расплескалась.              — О, лейтенант заявилась, — обречённо протянул голос из динамиков. — Лады, Лукас, до связи.              Бернар отключился, экран погас, а Руиз обернулся ко мне с виноватым выражением лица, которое никак не сочеталось с оружием в его руке. Он просто бросил пистолет на стол, и в тот же момент я заметила, что он снят с предохранителя. Я мгновенно нырнула в сторону, чисто на всякий случай, потому что случайный выстрел — это последнее, чего нам сейчас не хватало.              — Тебя кто так с пистолетом учил обращаться?! — возмущение во мне вспыхнуло быстрее, чем разум успел оценить ситуацию.              — Так никто, — пожал он плечами, будто речь шла о вилке, а не об оружии. — Вот Бернар и занялся этим вопросом. А ствол мне Ханна дала, правда без магазина и без этой единственной пули в патроннике. Скай, ты не подумай, я ничего такого не замышляю, я просто хотел научиться хотя бы правильно целиться! Ну сама подумай, я ведь в этой комнате не на веки вечные заперт, когда-то мне понадобится такое умение! Да и вообще я…              — Стоп, — в который уже раз я оборвала его поток слов, потому что если дать Лукасу разогнаться, он способен объяснять даже дыхание. — Всё нормально. Я просто решила, что он заряжен. И как ты вообще умудрился подружиться с Ханной? Она просто так свой ствол никому не даст.              — Ну так дети перепуганные были, мы их успокаивали, и я решил, что они слишком мелкие, чтобы знать «Звёздные войны», вот и стал им их пересказывать, — он улыбнулся почти извиняюще. — Ну типа сказки. Оказалось, что Ханна фанат. Вот ты знала? Я охренел.              — Ещё как знала, — кивнула я, проходя вперёд и падая на тот самый злосчастный диван, где когда-то хотела послать всё к чёрту, пока французик не вышел на нас. — Давай так: если уж ты загорелся научиться стрелять, я поговорю с Риком и буду сама с тобой заниматься. На улице и с мишенью, а не с монитором.              Он просиял так, будто я вручила ему пропуск на свободу, и потянулся к пистолету, чтобы, видимо, снова продемонстрировать «навыки», когда за окном раздалась автоматная очередь.              Звук был настолько резким и непривычным для этого времени суток, что тело среагировало раньше головы. Я бросилась к окну, из которого как на ладони был виден главный вход в тюрьму, и замерла, потому что то, что я увидела, мгновенно превратило мои страхи последних недель в реальность.              С такого расстояния я смогла разглядеть только Мэгги и Бэт, которые без разбора стреляли в тех, кто находился за забором, их движения были резкими, отчаянными, а за пределами ограждения, помимо хуёво танка, который вообще непонятно откуда могли откопать, стояла толпа вооружённых людей. И это было не похоже на случайную банду мародёров, не похоже на отчаянных бродяг в поисках крыши, потому что в их позах, в расстановке, в технике чувствовалась организованность.              На земле, прямо перед воротами, лежало обезглавленное тело, и лишь по одежде я узнала в нём Хершеля. Мир на секунду будто сжался до одной точки, а потом всё тело мгновенно наполнилось яростью такой плотной и горячей, что стало трудно дышать.              Шанс того, что это просто незнакомая группа людей, а не Губернатор, был нулевой, потому что это не выглядело как нападение ради хорошего места для жительства или припасов — это выглядело как показательная казнь и месть, тщательно продуманная и рассчитанная на то, чтобы сломать нас ещё до первого выстрела.              Достав из кармана штанов запасной магазин, который я по привычке таскала с собой, даже когда казалось, что он не пригодится, я молниеносно подскочила к столу, где Лукас всё ещё стоял, ошарашенный внезапной автоматной очередью, будто звук войны застал его врасплох в собственной комнате. Схватив пистолет Ханны, я быстро, почти машинально, вставила магазин, проверила фиксацию, передёрнула затвор, услышав знакомый металлический щелчок, и только после этого сунула оружие в руки Руиза.              — Держишься за мной, — бросила я коротко, но так, чтобы он понял: это приказ, а не просьба. — Стреляешь только если цель очень близко. И если уверен.              Я не стала дожидаться его кивка и вылетела из комнаты, чувствуя, как адреналин уже растекается по венам, выжигая всё лишнее.              Добраться до нашего блока заняло считанные минуты, но эти минуты показались сжатыми и рваными, потому что коридоры уже гудели хаосом. Люди метались, хватали рюкзаки, кто-то пытался запихнуть в них всё, что нажито за месяцы, а кто-то стоял с пустыми руками и пустым взглядом, не понимая, что важнее — жизнь или вещи. Паника пахла потом, пылью и страхом, который ни с чем не спутаешь.              Дети, младше Карла, были выстроены в неровную шеренгу под бдительным взглядом Ханны, но это не отменяло того, что они плакали, всхлипывали и цеплялись друг за друга, словно надеялись, что если держаться вместе, то снаряды их не достанут. Я подлетела к Хилл, и она, не тратя времени на эмоции, коротко доложила, куда именно собирается отходить с этим детским садом, какой коридор будет использовать и где попытается укрыться, если вход рухнет. Я кивнула, не задавая лишних вопросов, потому что сейчас было не время для сомнений.              Лукас не отставал ни на шаг, и это одновременно раздражало и радовало, потому что лучше он будет рядом под моим контролем, чем потеряется в этом аду.              Возле камеры, где хранились наши оружейные запасы, уже стояли Крис и Ник, а рядом, как тень с сигаретным привкусом, крутился Мэрл. Они перепроверяли винтовки, заряжали пистолеты, рассовывали патроны по карманам, и в их движениях не было суеты — только холодная, выученная готовность. Заметив меня, Янг без лишних слов впихнул мне в руки два запасных магазина и снайперку, словно заранее знал, что именно она мне понадобится.              — Занимай позицию, — приказал Крис, и в его голосе не было ни сомнения, ни колебания. — Отстреливай ублюдков и…              Договорить он не успел, потому что раздался оглушительный взрыв, от которого воздух будто сжался, а одна из стен пошла трещинами, осыпаясь пылью и кусками бетона.              Блядский танк.              — Сука! — рявкнул Райт, хватая гранатомёт, который мы откопали после падения нашей базы. В его руках он выглядел так, будто всегда был там, как продолжение его самого, и я на секунду поймала себя на мысли, что если у кого и есть шанс ответить этой махине, так это у него.              — Если всё пойдёт по пизде, — Янг схватил меня взглядом, жёстким и предельно серьёзным, — за мной не суйся. Ни за кем не суйся. Организовывай отход и бери командование на себя. Поняла, Скай?              — Есть, — отрезала я, потому что спорить сейчас означало терять время, и, схватив Лукаса за рукав, помчалась вверх по ступенькам.              Оказавшись на крыше, я тут же толкнула его в плечо, заставляя лечь, и он сначала не понял, что происходит, но когда увидел, что я сама падаю на бетон, повторил за мной без лишних вопросов. Пули уже свистели, отскакивали от кирпича, выбивая крошку, и любое движение в полный рост могло закончиться дырой в голове.              Я подползла к краю крыши, быстро отщёлкнула треногу, упёрла винтовку в бетон, легла плотнее и припала глазом к прицелу. Мир тут же сузился до чёрного круга с перекрестием, в котором всё стало чётким, резким, почти нереальным.              Первым в прицел попал мужик, который бежал к одной из машин, пытаясь укрыться за дверцей. Я выдохнула, выровняла дыхание, чуть повела перекрестие вперёд, учитывая движение, и спустила курок. Его тело дёрнулось и рухнуло на землю, словно из него просто вынули опору.              Я не дала себе ни секунды на осмысление и повела винтовку дальше, просматривая местность. Между машинами мелькнула девушка, которая сидела на корточках и что-то активно кричала кому-то, возможно отдавая команды. Я не слышала слов, но видела, как она жестикулирует, как её лицо искажено напряжением. Выстрел. Её голову резко откинуло назад, и она осела, как кукла, у которой обрезали нитки.              С крыши было видно больше, чем хотелось.              Я заметила ещё двоих, которые пытались подтащить кого-то к укрытию, и один из них явно координировал огонь, потому что всё время высовывался, проверяя позиции. Я дождалась, когда он выпрямится чуть выше, чем нужно, и выстрелила. Он упал вперёд, прямо на того, кого тащил.              Меня злило не то, что они пришли, в этом мире все рано или поздно приходят за чужим. Меня злило то, как они это сделали. Танком. Показательной казнью. Хершелем, лежащим без головы у ворот, словно предупреждение. Это была не просто попытка занять территорию, это было сообщение, и я чувствовала, как ярость начинает дрожать в пальцах.              Я перевела прицел на стрелка, который занял позицию за бетонным блоком и бил по нашим вышкам короткими очередями. Он был осторожен, высовывался на доли секунды, и мне пришлось ждать, лежа почти неподвижно, пока он снова не покажется. Когда он это сделал, я поймала его в перекрестие и выстрелила в момент, когда его плечо и голова оказались открыты.              Где-то сбоку прогремел выстрел гранатомёта, и на секунду поле боя осветило вспышкой, но я не отвлеклась, потому что каждый мой промах мог стоить жизни кому-то из наших.              Я видела, как танк снова поворачивает башню, как его ствол медленно ищет цель, и в этот момент ненависть внутри стала почти физической. Они пришли не договариваться. Они пришли ломать.              И я стреляла. Не ради долга. Не ради сделки. А потому что в этот момент желание и необходимость снова сошлись в одно.              В прицеле я вдруг увидела, как металлический забор, который ещё секунду назад казался последней иллюзией контроля, содрогнулся, прогнулся и рухнул, словно картонный, и в образовавшуюся брешь повалили мертвяки — плотной, жадной массой, которая двигалась без координации, но с пугающей неотвратимостью. Каждый метр территории, который мы ещё недавно считали своим, в считанные секунды начал кишеть серыми, гниющими телами, и теперь, помимо вооружённых людей снаружи, внутри появилась новая угроза, более хаотичная, но не менее смертельная.              Я повела прицел ниже, ближе к внутреннему двору, и сразу увидела двух трупов, которые, шатаясь и спотыкаясь, уже тянулись к двум маленьким фигуркам. Лиззи. И её сестра. Девочки, в смерти чьей матери я была виновна, даже если никто не произносил этого вслух. Дэрил тогда был прав, я облажалась. И, возможно, в глубине души я понимала это с самого начала, но не позволяла себе проговаривать. Теперь же, когда перекрестие легло на гниющую голову первого мертвяка, я не думала ни о тактике, ни о распределении целей — я просто стреляла.              Выстрел. Один из трупов рухнул буквально в шаге от них. Выстрел. Второй дернулся и осел, не дотянувшись до детских рук.              Вопроса, почему девчонки не под присмотром Ханны, почему они оказались здесь, в этом аду, даже не возникло в голове, времени на анализ не было, было только действие. Я просто держала их в перекрестии, стреляя во всё, что к ним приближалось. Люди или мертвяки не важно. В тот момент граница между ними стерлась, потому что и те, и другие могли убить.              Я сняла ещё одного, который перелез через обломки забора, потом ещё одного, который почти добрался до бетонной колонны, за которой они пытались укрыться. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно сквозь выстрелы, но руки оставались удивительно ровными.              И только когда я увидела, как к детям прорвался Тайриз, как он схватил их, буквально подхватывая на ходу, и начал уводить в сторону укрытия, я позволила себе короткий, почти болезненный вздох облегчения.              Переведя прицел дальше, за периметр тюрьмы, я увидела то, что на секунду заставило всё остальное отойти на второй план.              Рик и Губернатор сцепились не на жизнь, а на смерть. Они валялись в грязи, били друг друга с такой яростью, будто весь этот ад вокруг был лишь декорацией к их личной войне. Удары были тяжёлыми, хаотичными, они перекатывались по земле, поднимались, снова падали, вцеплялись друг в друга, как звери, и каждый раз, когда мне казалось, что один вот-вот одержит верх, ситуация менялась.              Я пыталась поймать момент, но они крутились слишком близко, слишком быстро, не давая мне чистого угла. Палец лежал на спусковом крючке, но я не могла позволить себе промахнуться, ведь одна ошибка, и пуля прошьёт не того.              Я замерла, заставляя себя не дёргаться, и начала считать про себя, чтобы не поддаться импульсу.              Один. Два. Три.              На пятнадцати Рик оказался сверху, но Губернатор резко вывернулся. На двадцати он снова перехватил инициативу. На двадцати трёх Губернатор оказался сверху, его рука вдавливала Граймса в землю, и в этот момент их движения на долю секунды замедлились, словно мир решил дать мне окно.              Я спустила курок.              Пуля прошила его затылок, и тело Губернатора дёрнулось, обмякло и рухнуло на Рика, как мешок с мясом, в котором вдруг отключили все механизмы.              На губах мелькнула победная улыбка — короткая, почти хищная, потому что это было не просто удачное попадание, это было завершение чёртовой главы, которая слишком долго висела над нами. Но она продержалась не дольше секунды.              Раздался новый залп танка, и на этот раз удар пришёлся почти под крышу — именно туда, где я заняла позицию. Взрывной волной меня оглушило, воздух выбило из лёгких, а бетон подо мной содрогнулся.              Лукас первым вскочил на ноги, забыв о приказах лежать, и уже тянул меня за ворот куртки, пытаясь оттащить от края, когда бетон начал осыпаться вниз целыми глыбами, трескаясь, ломаясь, словно бумага. Я не успела. А он не отпустил.              И в следующую секунду опора под нами исчезла, и мы вместе полетели вниз — сквозь пыль, обломки и грохот рушащейся крыши, в хаос, который секунду назад казался далёким и управляемым через прицел.