Песнь песка и моря:новая глава и перерождение

Покои, отведённые Ямале и Хеке, находились в самой дальней, тихой части дворцового сада. Они были роскошными после деревенской хижины: стены с фресками, мягкие ложа, изящная мебель. Но для них это была всё та же клетка, только позолоченная. Воздух здесь был густым от молчания и невысказанных мыслей. С первыми лучами солнца в дверь постучали. На пороге стояла Аврил. Она была одна, без свиты, одета в простой голубой плащ. Её лицо, уже не такое бледное, но ещё не вернувшее былую живость, было серьёзным. В её руках был небольшой ларец. — Можно войти, Уджат? — её голос был тихим, но твёрдым. Ямала, удивлённая, кивнула, отступая вглубь комнаты. Хека, сидевший у окна и точивший нож, лишь настороженно приподнял голову, но не вмешался. Аврил вошла и закрыла за собой дверь. Её взгляд скользнул по простой одежде Ямалы, по её коротким, отросшим волосам, задержался на шраме на шее — не с отвращением, а с глубокой, сосредоточенной печалью. — Я принесла тебе это, — она открыла ларец. В нём лежали флаконы с маслами, баночки с мазями и… тонкая, алебастровая маска, покрывающая только верхнюю часть лица, с прорезями для глаз. — Масла — для лечения рубцов. А маска… тебе может понадобиться, если захочешь выйти в сад, не привлекая лишних взглядов. Хотя, — она сделала паузу, глядя Ямале прямо в глаза, — я думаю, что те, чьи взгляды для тебя важны, уже и так видят больше, чем следует. Ямала почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она взяла маску. Она была холодной и гладкой. —Зачем ты это делаешь? — спросила она прямо. — Зачем помогаешь мне? Ты же должна… — Ненавидеть тебя? — закончила за неё Аврил, и в её глазах вдруг мелькнула горькая искорка понимания. — Я пыталась. Все эти месяцы, пока твоё проклятие меня душило, я пыталась ненавидеть призрак Ямалы. А потом ты вошла в мою комнату, взяла мою руку и… забрала мою боль. Не как враг. Как врач. Как искупитель. И сейчас я вижу перед собой не ту надменную принцессу из моих кошмаров. Я вижу женщину, которая боится, потерялась и… — она осеклась, словно поймав себя на слове, которое не решалась произнести вслух. — Ты любишь его. Да? Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Ямала онемела. Она искала ложь, насмешку в глазах Аврил, но видела лишь усталую проницательность. — Я… не знаю, что я чувствую, — с трудом выдавила она правду. — Это всё слишком сложно. — Это запретно, — поправила её Аврил мягко, но неумолимо. — И опасно. Для вас обоих. Для всего Египта. — Она подошла ближе и понизила голос до шёпота. — Но я не слепа. И я не буду твоим судьёй. Я была призвана в этот мир против своей воли, чтобы быть его женой. Я научилась уважать его, даже… ценить. Но я никогда не была для него тем, чем становишься для него ты. Его отражением. Его болью. Его… вызовом. Ямала не могла отвести взгляда. Она чувствовала, как Хека за её спиной замер, и его молчаливое присутствие стало вдруг невыносимо тяжёлым. — Что ты предлагаешь? — прошептала Ямала. — Ничего, — покачала головой Аврил. — Я лишь хочу, чтобы ты знала: я вижу. И я не стану на твоём пути. Но будь осторожна. Стены здесь имеют уши. А сердца… — она взглянула на Хеку, — …имеют глаза. С этими словами она развернулась и вышла так же тихо, как и вошла, оставив после себя запах лотоса и гулкую тишину, наполненную новым смыслом. --- Вечером того же дня Ямалу вызвали в покои фараона — формально, чтобы доложить о ходе выздоровления царицы. Хека остался ждать у дверей, его лицо было мрачным. Бифету сидел за столом, заваленным свитками. Он не поднял головы, когда она вошла. —Отчёт, — бросил он коротко. Она отчиталась сухо и чётко, как лекарь. Он слушал, не перебивая. Когда она закончила, в комнате повисло молчание. Он наконец отложил тростниковое перо и поднял на неё взгляд. В свете масляных ламп его лицо казалось высеченным из тёмного камня, но в глубине глаз тлели угли чего-то неспящего. — Аврил была у тебя сегодня, — заявил он, не как вопрос. —Да. Она принесла целебные масла. —И что ещё? Ямала почувствовала, как учащается пульс. —Она была добра. И… проницательна. — Она всегда была умнее, чем кажется, — пробормотал он, вставая и подходя к окну. Он стоял к ней спиной. — А твой… страж. Он доволен своим новым жилищем? — Мы не ищем роскоши, — ответила она, и в её голосе невольно прозвучала лёгкая колкость. — Нас устроила бы и хижина, если бы дверь не охраняли твои солдаты. Он резко обернулся. —Ты думаешь, это тюрьма? — в его голосе зазвенела опасная нотка. —А разве нет? — она не опустила глаз, встречая его взгляд. В этой дерзости была часть старой Ямалы, та, что не боялась бросать вызов. Он сделал два быстрых шага, сократив расстояние между ними до минимума. Она почувствовала исходящее от него тепло и напряжение, как перед грозой. —Тюрьма — это обязанность. Долг. Корона. Это — тюрьма, — он ударил себя кулаком в грудь. — А здесь… здесь ты в безопасности. — От чего? От себя самой? Или от тебя? — вырвалось у неё. Его рука непроизвольно дёрнулась, будто он хотел схватить её за плечо, но сдержался. Его взгляд приковался к её губам, потом к шраму на шее, и в его глазах вспыхнула боль, смешанная с чем-то тёмным и жаждущим. —От всего, — прошептал он хрипло. — От всего, что может снова у тебя забрать. Я уже один раз… — он не закончил, сжав челюсти. Они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание. Воздух между ними загустел, наполнился невысказанным. Она знала, что должна отступить. Но её ноги будто вросли в пол. В эту секунду за дверью послышался сдержанный, но явственный звук — словно кто-то намеренно кашлянул. Это был Хека. Заклинание рухнуло. Бифету отпрянул, словно обжёгшись. Его лицо снова стало непроницаемой маской фараона. —Ты свободна. Завтра доложишь о состоянии царицы в это же время, — отрезал он, поворачиваясь к столу. Ямала, с трясущимися коленями, вышла. В коридоре её ждал Хека. Его лицо было бледным, а глаза горели холодным огнём. —Долго? — спросил он одним словом, и в нём было всё: ревность, боль, предупреждение. — Достаточно, — ответила она, не в силах смотреть ему в глаза, и пошла к своим покоям, чувствуя, как её сердце разрывается на части между взглядом брата, полным запретной страсти, и взглядом мужчины, который спас её и любил, — взглядом, полным надвигающейся бури. --- Ночь после встречи с фараоном была беспокойной. Ямала ворочалась на мягком ложе, которое казалось ей чужим и враждебным. В ушах звучал голос Бифету: «Я уже один раз…». И взгляд — этот голодный, мучительный взгляд, который искал в ней не сестру, а женщину. А за дверью, в соседней комнате, сидел Хека. Она знала, что он не спит. Она чувствовала его молчание — тяжёлое, обвиняющее. Она встала и вышла в маленький внутренний дворик, примыкавший к их покоям. Ночь была прохладной, звёзды яркими. Она обняла себя за плечи, пытаясь заглушить дрожь. Не от холода. — Не спится? — его голос раздался прямо за ней, тихий, но отчего-то заставивший её вздрогнуть. Она не обернулась. Хека подошёл и встал рядом, опершись спиной о колонну. В лунном свете его профиль казался высеченным из серебра и тени. —Он смотрит на тебя, — сказал он без предисловий, — не как фараон на целительницу. И не как брат на сестру. — Я знаю, — прошептала она. — А ты? — он повернул к ней голову, и его глаза в полумраке были тёмными безднами. — Как ты смотришь на него, Ямала? Как на брата, которого потеряла? Или как на мужчину, которого когда-то желала? Этот вопрос, заданный так прямо, обжёг её как раскалённое железо. —Не называй меня так, — вырвалось у неё сдавленно. — Здесь я — Уджат. — Но ты не Уджат, когда одна с ним в комнате, да? — в его голосе впервые прозвучала горькая, сдерживаемая ярость. — Ты — она. Та, чьё сердце бьётся чаще, когда он рядом. Я это вижу. Я это чувствую. Ты думаешь, я слепой? Она наконец повернулась к нему, и в её глазах блеснули слёзы — от гнева, от беспомощности, от стыда. —Что ты хочешь от меня, Хека?! Чтобы я сказала, что это просто? Что я не чувствую ничего? Я запуталась! Он… он часть моей прошлой жизни, моего самого страшного греха! И он же… — Он же единственный, кто заставляет тебя чувствовать себя живой, — закончил он за неё, и его слова повисли в ночном воздухе, холодные и безжалостные. Он подошёл к ней вплотную. От него пахло полынью и пылью дорог — запахом её свободы, которая теперь казалась такой далёкой. — Я знал, что это случится. С того момента, как мы переступили порог этого дворца. Но знать — одно. Видеть это в твоих глазах… — он резко отвернулся, сжимая кулаки. — Хека, прости, — её голос дрогнул. — Я не хотела причинять тебе боль. Ты… ты всё для меня. Ты дал мне жизнь. — Но не ту жизнь, которой ты хочешь жить сейчас, — он горько усмехнулся. — Я дал тебе жизнь Уджат. А ты теперь мечешься между нею и призраком Ямалы. И этот призрак сильнее. Потому что у него есть лицо твоего брата. Он был прав. Ужасно прав. Она не нашла что ответить. Она просто стояла, глядя на него, чувствуя, как между ними вырастает стена — стена из его боли и её вины. — Я не буду держать тебя, — наконец сказал он, и его голос стал плоским, опустошённым. — Когда решишь, куда идти… просто скажи. Но пока ты здесь, в этой клетке, я останусь. Чтобы защитить тебя. Даже от тебя самой. И от него. Он повернулся и ушёл обратно в покои, оставив её одну под холодными звёздами. Его уход был страшнее любой ссоры. В нём была окончательность. --- На следующий день, когда Ямала пришла на очередной «отчёт», её ждал сюрприз. Вместо кабинета фараона служанка провела её в небольшую, уютную комнату, выходившую окнами в приватный сад. Стол был накрыт на двоих — фрукты, сыр, тонкие лепёшки, кувшин с вином. И за столом, в простом белом хитоне, без регалий, сидел Бифету. — Садись, — сказал он, не вставая. Его взгляд был прикован к окну, но она почувствовала, как всё его внимание сосредоточено на ней. — Мы поговорим без протокола. Как… врач и пациент. — Пациент? — осторожно переспросила она, садясь на противоположный край скамьи. — Да, — он повернул к ней лицо, и в его глазах она увидела ту же усталость, что и вчера, но теперь приправленную ироничной усмешкой. — Пациент, страдающий от неизлечимой болезни под названием «власть». Мне сказали, ты специализируесь на безнадёжных случаях. Это была почти шутка. От него. От того, кто годами не позволял себе ни малейшей слабости. Она была так ошеломлена, что не нашлась что ответить. — Аврил поправляется, — продолжил он, наливая вино в две чаши. — Твоя магия… или наука… действует. Она даже попросила передать тебе спасибо. И предупредить, чтобы ты была осторожнее с дозами своих снадобий. Говорит, от них слишком быстро проясняется в голове, и начинаешь замечать неприятные вещи. Он протянул ей чашу. Их пальцы едва не соприкоснулись. Она взяла её, чувствуя, как тепло от глины обжигает ладонь. —Что она имела в виду? — Думаю, ты догадываешься, — он отпил, не сводя с неё глаз. — Она видит то, чего не должны видеть другие. Как и твой… телохранитель. — Он произнёс это слово с лёгким, почти неуловимым презрением. — Он ревнует. Ямала поперхнулась вином. Прямота Бифету была шокирующей. —Он… он беспокоится. Дворец — опасное место. — Для тебя? Или для моих намерений? — он поставил чашу и облокотился на стол, сократив дистанцию. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — Он смотрит на тебя как на свою собственность. Как на вещь, которую нашёл в песке и отчистил. Но ты — не вещь, Ямала. Он назвал её по имени. Впервые. Не «целительница», не «сестра». Ямала. От этого звука по её коже побежали мурашки. — Здесь я — Уджат, — попыталась она протестовать, но её голос звучал слабо. — Здесь, в этой комнате, ты — кто захочешь, — парировал он. Его рука лежала на столе в сантиметре от её руки. Она могла почувствовать исходящее от неё тепло. — Ты можешь быть призраком моей сестры. Или женщиной, которая спасла мою жену. Или… загадкой, которую я должен разгадать, даже если это сожжёт мне душу. Он говорил тихо, но каждое слово било прямо в цель. Это была не страсть, не признание. Это было приглашение. Приглашение в опасную игру, правила которой знал только он. — Ты играешь с огнём, брат, — выдохнула она, намеренно используя это родственное слово, как щит. Но он лишь усмехнулся — беззвучно, одними губами. —Я фараон. Я — помазанник Ра. Огонь — моя стихия. А ты… — его взгляд скользнул по её лицу, по шраму, по губам, — …ты выглядишь как кто-то, кто уже однажды обжёгся. Боишься ли ты его до сих пор? Он медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку и кончиком пальца коснулся края шрама у неё на шее. Прикосновение было лёгким как пух, но она вздрогнула так, будто её ударило током. Вся комната перевернулась. Она забыла, как дышать. В его глазах она увидела не жалость, а тёмное, болезненное любопытство и что-то невероятно нежное. — Видишь? — прошептал он, не убирая пальца. — Шрам есть. Но боль… боль ушла. Осталась только память. И страх перед новой болью. В этот момент дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова служанки. —Великий дом, верховный жрец Литах просит аудиенции по срочному делу. Заклятье рухнуло. Бифету отдернул руку, словно обжёгшись, и его лицо вновь застыло в привычной маске власти. Он откинулся на спинку кресла. —Скажи, что я занят. Приму его через час. Когда служанка скрылась, он поднялся. —На сегодня достаточно. Завтра мы продолжим… консультацию. Тема — как лечить раны, которые невидимы глазу. Он вышел, не оглядываясь, оставив её одну с недопитым вином, с дрожью в коленях и с жгучим отпечатком его прикосновения на коже, которое, казалось, жгло сильнее самого шрама. Возвращаясь в свои покои, она понимала, что Хека был прав. Она не была готова к этому. Бифету не просто хотел её — он исследовал её, испытывал на прочность, играл с её прошлым и настоящим как мастер. И самая страшная часть заключалась в том, что часть её — та самая, старая, отчаянная Ямала — жаждала этой игры, даже зная, что может сгореть в ней дотла. А другая часть — Уджат — в ужасе наблюдала за этим, понимая, что следующего прикосновения ей может быть уже недостаточно, чтобы остановиться. Впереди было «завтра». И она боялась его почти так же сильно, как ждала.