IV. Катенька, это ты?
31 января 2026 г., 01:38
Как у вас дела?
Писалось под музыку: Мгзавреби - Waltz _Blacksmith_ - The Crown Of Leaves Waltz Tiny Bunny - Anxiety***
Снежная пороша заколола лицо. Антон зажмурился и шумно потянул воздух. По пустынному школьному дворику пролетали белые призраки. — Ну он такой, замкнутый, — подбирал описания Петров, — там еще зеркало было, до пояса где-то, наверно, чтобы пространство больше казалось. Полина мечтательно смотрела вдоль дороги. Она с жадностью хватала каждое слово, про неизведанные дали. — А кнопки там какие? Мне говорили, их часто жгут. Антон кивнул, — парочки не было. Они вышагивали по опустевшей улочке. Из-за деревьев проклюнулись неуклюжие пятиэтажки. Они выглядели вырезанными из журнала картинками на фоне приземистых домиков и древней тайги. — Я обязательно поживу в таком доме, — ахнула Морозова. — Действительно хочешь жить в таком муравейнике? Она лишь раскинула руками, — в еще большем! Ты только представь, какой только вид с окон! «На мусорку», — внезапное воспоминание проклюнулось внутри. Вспомнился морщащащийся нос. Остренькие черты лица. Зеленые глаза. — Представь, как Катьке повезло. Всю жизнь в квартире прожила — а теперь еще в Москву уехала, — обронил Антон, любуясь обшарпанными панельками. — Почему «уехала»? Она же здесь еще. Петров глянул на Полину, точно ему послышалось, и он искал подтверждение. — А ты откуда знаешь? Она обиженно отвернулась, — тоже мне, так говоришь, будто не я с ней дружила с первого класса. — Прости, просто я не видел в школе, чтобы вы общались. В ответ та лишь кисло улыбнулась, — да шучу я, мы с ней уже где-то полгода не общаемся. Я просто вчера, пока домой шла, видела ее.***
Бледный лик уже прятался за частоколом сосен. Антон возвращался от дома Полины, озадаченный мыслью о том, что Катя еще здесь. Ноги уже завели его на расчищенный асфальт ее двора. Сказать прямо, он уже не надеялся ее встретить, но слова подруги обнадежили. Морозова честно призналась в том, что не она вчера звонила ему и понятия не имеет, кто бы это мог быть. Неужели она захотела попрощаться? Может, он уже опоздал, и за дверью окажется измученный портрет Лилии Павловны — «Она уже уехала». Сердце горько стукнуло по ребрам, а дрожь пробежала под курткой изморозью. Двери подъезда стояли пригласительно распахнутыми, давая хлипкую надежду, как будто шептали: «Беги быстрее, с минуты на минуту она исчезнет». Мальчик уже срывался на бег. В голове трелью проектора пролетали последние дни, месяцы. Побег с злосчастного гаража, умирающая девочка на руках, посапывающий образ за партой, коробок с куклами. Он вспомнил, как коряво пытался вышивать, набивал себя же пухом, крепил к лицу пуговицы. Тогда он не догадывался, зачем на самом деле это понадобится. Да и если бы узнал, не сильно бы расстроился. Но теперь внутри что-то начинало колоть только от мысли об предназначении этого подарка. Под облупившимся бетонным козырьком возник фантом. Пару дней назад Екатерина стояла здесь, смотрела болезненными глазами вслед уходящему Петрову. Как он тогда был слеп. Не хотел видеть того, что творит. Какими словами говорит. На мгновенье он осекся. Не пустит, прогонит. Он быстро выкинул эту мысль и через мгновенье уже семенил по лестничным пролетам. Даже если так — пусть прогоняет, зато попытаюсь. Призрачный шанс подкашивал ноги. Хотя бы попрощаться. Хотя бы увидеть. Перед Антоном выросла обшитая дерматином коричневая дверь. Протрещал звонок. Молчание. Еще раз. Снова молчание. Мальчик затих, прислушиваясь, — ничего. Опоздал. Внутри все опало. Самому захотелось скатиться на пол. Больше он никогда ее не увидит, и исправить он теперь ничего не сможет. В глазах зарябило, он тяжело опустился на ступеньки. Упер голову в колени. Сквозь пыльное межпролетное окно слабо просачивался вечерний свет. Сил теперь не хватало даже на мысли, и оттого потупленный взгляд уставился куда-то далеко в обмерзший бетон. Показалось, что больше ничего и нет — только он, только холодный прокуренный подъезд и всеобъемлющая тишина. Дальше только пустой космос — пустой и дико одинокий. Тишину нарушил приглушенный удар где-то в глубине квартиры. Антон встрепенулся. Мысли не успевали за движениями. Опустилась дверная ручка, дверь послушно поддалась.***
Из темного коридора проклюнулся облик Лилии Павловны. Под алыми гардинами плескался тусклый свет — этот скорее от фонаря, чем от солнца. — Ты идешь? Вопрос показался женщине глупым. На месте, где должна была спать Катя, серел лишь покатый горб одеяла. Даже головы не видно. Вдруг горб зашевелился, лениво и неохотно стаскивая покрывало с головы. Женщина нахмурилась и, не дожидаясь ответа, выдала: — Сегодня лучше дома побудь. В холодильнике котлеты, на плите еще макароны остались, разогреешь, если что. Щелкнул дверной замок, тихо затворилась дверь. Дом поглотила тишина. Сонные глаза вперились в проем, где только что стояла Лилия Павловна. Тьма тянулась пеплом по полу. Вокруг рисовались серые очертания комнаты. Взгляд из последних сил боролся за жизнь, но сон преодолевал, тяжелыми веками скрывал действительность. «А может, это все не по-настоящему? — возникло в голове. — Может, это просто очень длинный сон». Что-то увесистое запрыгнуло на Катю, потопталось кругом и умостилось. — Веня, брысь, — сонно процедила девочка, сражаясь за воздух с отъетым персидским котом. Тот лениво перелез дальше и плюхнулся на спинку дивана. Смирнова неуклюже стянула одеяло, и еще ночной холод прошелся по ногам. Она опустила взгляд. — Зараза, — прошипела она досадно. Бинт распустился, цветными лохмотьями цеплялся к ступне. Почему нога до сих пор кровит? Девочка снова представила себя в кабинете областной поликлиники: медсестра говорит, что немного пощиплет, но главное — перетерпеть. С обрешеченного окна белеет свет, старая кушетка воняет спиртом, а вокруг все облеплено ужасной голубоватой плиткой. От одного взгляда бросало в дрожь — казалось, один неверный шаг, опрометчивое движение, и ты уже летишь головой об этот твердый пол, виском об острый угол, который в разы хуже ножа. И вот злого вида женщина, забыв про аккуратность, поддевает тонкими ножницами узел и начинает выдергивать петли, одну за другой. Как можно быстрее, точно на конвейере, где следующий пациент уже ждет за дверью. Мурашки пробежали по телу, хотелось дернуться, оттолкнуть садистку, убежать, но Катя сидела, тихонько скрипя зубами и вжимаясь в дерматиновую обивку кушетки. От воспоминания стало мерзко, словно кто-то опять вцепился в несуществующий шов. Девочка продрогла и через мгновенье нашла рукой костыли. Резиновые наконечники затопали по комнате. На столе лежали подготовленные бинты. Раньше приходила тетя Вера, она подрабатывала медсестрой в местной больнице, теперь же Екатерина научилась перевязке сама. Прихватив последний узел, она аккуратно заправила его внутрь. Где-то во дворах залаяли собаки. Через пару мгновений на кухне бормотал чайник, Катя сидела за заставленным столиком. Украдкой посмотрела в окно. Снова этот подъезд, снова дорога. Под новыми повязками опять засаднило. Смирнова, скрипя зубами, похромала обратно в сторону комнаты, где стояла белая банка. В ладонь высыпалась парочка дохлых ос. Одну или две? Недолго думая, она закинула в рот сразу обе. Через долгих семь минут стало легче. На плите засвистел чайник. Она представила, как на старом дореволюционном перроне так же свистит гудок отправляющегося паровоза. Катя-то поедет на другом, более новом, поезде. Прочь от этого гнилого поселка, из этой черной дыры. Друзей не жалко, у нее их толком и не было — возможно, Полину, но это было так давно, словно в прошлой жизни. С трудом держа равновесие, Смирнова плескала кипяток в чашку. Есть совершенно не хотелось, хотя бы чаю. А как же Антон? А что Антон? Он уже попрощался вчера вечером. Вряд ли он придет еще раз. Катя заметила, как сердечный бой ускорился, отсчитывая секунды, в носу защипало. В коридоре заверещал телефон. — Здравствуйте. — Катенька, это ты? Привет, а мама дома? — с трубки полился женский голос. — Нет, теть Люб, она в школе уже, наверно. — О, а ты на больничном до сих пор? — Можно и так сказать. В Катиной комнате что-то жалостливо скрипнуло. Девочка метнулась глазами к двери, но продолжала держать трубку. — Ну чего я вообще звоню, ты ведь уже взрослая, да? — неожиданно уточнила женщина. — Может быть, — поводила головой Смирнова. — Так вот, значит, можно тебе сказать, тебя же все-таки касается. В общем, это… — она осеклась ненадолго. — Ты не переживай, но мы не сможем пока приехать. По крайней мере, недельку еще так точно. У Геры просто командировка. Прости, мы и сами не знали, пока вчера в больнице ему не сказали. Перед фактом поставили, мол, для обмена опытом, повышения квалификации. Я ведь надеюсь, это не критично? — тараторила тетя Люба. Но Катя уже плохо слышала — она внимательно следила за межкомнатной дверью. За ней уже вовсю кто-то скрипел пружинами дивана, ворочался. — Алё, Катюш, слышишь меня? Смирнова тихонько положила трубку. Подкралась аккуратно, насколько могла, резко отворила дверь. Веня барахтался на диване, комкал одеяло, как двенадцатикилограммовый котенок. Девочка выдохнула облегченно. Вернулась на кухню. Крайний срок подвинулся еще как минимум на неделю. Екатерина не могла определиться, хорошо это или плохо. Она обхватила одной рукой колени, и второй зазвенела чайной ложкой в чашке. Кисть немного подрагивала. Снаружи раскидистый клен царапал когтями по подоконнику. Может, собраться в школу? Немного опоздает, ну и ладно — все равно ее там уже и не ждут вовсе, так что ругать не будут. В глубине квартиры заунывно проскрипело. — Веня! Выкрик пронесся по узенькому коридору, разбился о мебель и настенные ковры. В комнате моментально стихло. Наглый кот окончательно стащил одеяло на пол. — Брысь отсюда, зараза рыжая. Он опрометью вылетел в коридор, как будто сам так и хотел. Катя подцепила рукой покрывало и принялась его свертывать. Меж расправляющихся складок показались бурые пятна. Некоторые уже чернели коркой на шерстистой ткани. «Паршивый бинт», — подумала Смирнова и просто скомкала все в большой моток. В стирку. В комнату пробивались первые лучи утреннего света, ленивые и бледные. Екатерина, вернувшись с ванны, куда кинула грязное покрывало, принялась складывать учебники в портфель, сверяясь с дневником. Она помнит все наизусть, но перепроверить не помешает. Быстро зашуршала страницами. «Красный», — возникло в голове. Мама всегда ставила такое состояние эталоном. Если где-то начинались пробелы, Кате обязательно предстоял разговор с выяснениями о причине их появления. — За последний месяц ни одной, — прошептала девочка. «Неужели это свобода?» — она не посмела это озвучить. В кухне что-то ударилось об стол, задребезжала посуда. — Веня, падла! Веня заорал жалобно, жалуясь на ушиб. Смирнова выругалась под нос и, отложив портфель, поплелась за котом. Тот боязливо спрятался за приоткрытой дверцей под раковиной. Из темноты тускло отсвечивали глаза. «Хоть теперь ты затих». Охнула вторая дверца, Катя сползла на колени, держась за раковину. Кот тихо съежился и уперся в угол. Он еле как помещался, борясь за пространство с сифоном и мусорным ведром. — Ушибся, дурачок, ну а кто тебе виноват, нечего носиться тут, как черт ужаленный, — погладила его девочка. Желтые глаза уперлись в Катю, хвост дрогнул. Она убрала руку. «Что-то новенькое», — стрельнуло в голове. — Я тебя жалею, идиот, а ты злишься, — пожаловалась Смирнова и принялась вставать. Вдруг в носке вспыхнула неприятная резь, скрипнули зубы. Перевязанной ногой она по привычке уперлась в пол, встала на что-то колючее. На линолеуме валялся твердый кошачий корм. Видимо, Веня, когда бесился, рассыпал. Девочка упала обратно на колени, едва не провалившись под раковину, на кота. Рыжий бес больше не хотел терпеть такой хозяйской наглости и, только когда Катя дернулась, чтобы не упасть, полоснул ее по лицу. Жгучая боль окропила глаз. Страх изо всех сил отдернул сердце вниз. Ладони соскользнули с раковины, девочка отпрянула в сторону. Кот выскользнул из ловушки, зацокал когтями по полу. — Тварь! — полетело вслед зверю. Катя уперлась спиной о тумбочку, держась за раненое лицо. Глубокий порез горел под ладонью, обжигал на пару со слезами, которые градом прыснули из глаз. Дутое спокойствие, которое трещало последние дни, окончательно улетучилось — она заплакала навзрыд.
