Теория трёх тел

      Прикосновение его руки на её шее было точкой невозврата. Не поцелуй, не страсть, а вот этот простой, властный контакт. Кожа к коже. Искра, от которой вспыхнуло всё.       Гермиона не отпрянула. Она вдохнула — глубоко, сдавленно, будто впервые за долгое время вспомнила, как это — дышать полной грудью. Виски, дым, их парфюм — всё смешалось в головокружительный коктейль. Она открыла глаза и увидела Теодора так близко, что различала золотистые искорки в его тёмных зрачках, тонкие морщинки у глаз — не от смеха, а от привычки вглядываться в суть вещей.       «Интеллект — великий афродизиак, — прошептал он, его губы почти не шевелились. Цитата висела в воздухе, горячая и липкая, как мёд. — Но отказ от него… это уже экстаз».       Его пальцы сильнее вплелись в её волосы у затылка, мягко откинув её голову чуть назад. Не требовательно. Предлагая. Открывая линию горла. Гермиона почувствовала, как по ней пробежала судорога ожидания.       И тогда с другой стороны к ней прикоснулось тепло.       Пэнси. Она подошла бесшумно, скользя, как тень. Её руки легли на плечи Гермионы — нежно, почти невесомо, но в этой нежности была стальная уверенность. Её губы коснулись обнажённого места у уха, куда только что дотронулся палец Теодора. Не поцелуй. Выдох. Горячий, влажный, с едва уловимым звуком — коротким, похожим на сдавленный смешок.       «Дрожишь, — прошептала Пэнси прямо в её кожу. Голос был низким, хриплым, лишённым всякой манерности. — Хорошо. Значит, живая. А то я уже думала, ты из фарфора, Грейнджер. Идеальная, холодная, без единой трещинки».       Гермиона хотела ответить что-то колкое, защититься словами, как всегда. Но из горла вырвался лишь ещё один прерывистый вздох, когда Пэнси провела кончиком языка по тому же месту. Медленно. Наслаждаясь.       Теодор наблюдал за этим, его рука всё так же лежала на шее Гермионы, большой палец ритмично, почти гипнотизирующе, водил по пульсирующей жилке. В его взгляде читалось удовлетворение художника, видящего, как его замысел обретает плоть.       «Дионисийское начало, — сказал он, и его голос прозвучал как заклинание в тишине, нарушаемой лишь треском огня и тяжёлым дыханием. — Оно не в разрушении. Оно в… освобождении от собственной формы. От того, кем тебя назначили быть».       Он наклонился. Его губы коснулись не её губ. Они прильнули к тому месту на шее, где ключица уходила в тень выреза блузки. Поцелуй был медленным, исследующим, открытым. Он не торопился, будто читал шрифт Брайля её кожи, смакуя каждый содрогающийся мускул, каждый учащённый удар сердца.       Две пары рук, два источника тепла, два совершенно разных, но одинаково парализующих прикосновения. Разум Гермионы, её верный, неутомимый разум, наконец-то отключился с тихим щелчком. Осталось только тело. Жаждущее, отзывчивое, предательски податливое. Её руки, лежавшие бессильно на коленях, сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони — последняя попытка уцепиться за какую-то опору в этом водовороте.       «Не зажимайся, — прошептала Пэнси, и её руки соскользнули с плеч Гермионы вниз, скользя по рукавам, к её запястьям. Её пальцы — удивительно сильные — разжали её кулаки, вплелись в её пальцы, прижали ладони к холодному бархату дивана по бокам. — Дай им быть. Дай себе быть. Это всего лишь ещё одна форма познания. Самая… эмпирическая».       Теодор выпрямился, его губы блестели. Взгляд был тяжёлым, тёмным. Он больше не смотрел на неё как на эксперимент. Он желал. Это читалось в каждом его напряжённом мускуле, в каждом неровном вдохе.       «Она права, — сказал он, и его голос дрогнул, выдав, что спокойствие философа — тоже лишь маска. — Ты всегда ищешь знания. Так познай это. На вкус. На ощупь».       Он снова наклонился, и на этот раз его цель были её губы. Но он не торопился. Он дал ей увидеть приближение, почувствовать его дыхание, смешанное с её, дал ей время отвернуться.       Она не отвернулась.       Их губы встретились. И это было не похоже ни на что. Не поцелуй Рона — милый, неуклюжий, сладкий. Это было утверждение. Завоевание и капитуляция одновременно. Его губы были твёрдыми, требовательными, его язык — настойчивым исследователем. Он вкусил её, и она вкусила его — виски, тёмную магию и что-то ещё, чистое, острое, похожее на правду, которую никогда не произносят вслух.       Пэнси наблюдала, прильнув щекой к её волосам, её дыхание стало частым, неровным. Одна её рука отпустила запястье Гермионы и скользнула вверх, под блузку, ладонью по оголённой коже живота. Гермиона вздрогнула всем телом, и стон, глухой, неконтролируемый, сорвался с её губ прямо в поцелуй Теодора.       Именно в этот момент раздался звук.       Лёгкий, металлический щелчок зажигалки.       Все трое замерли, будто застигнутые на месте преступления. Теодор медленно оторвался от её губ. Пэнси прекратила движение руки, но не убрала её.       Гермиона, запрокинув голову, перевела затуманенный взгляд через комнату.       Драко Малфой сидел в своём кресле. Из его чуть вьющихся волос, обычно уложенных с ледяным совершенством, выбилась пара серебристых прядей и падала на виски. Он зажёг сигарету — тонкую, чёрную, запрещённую в приличных домах — и затянулся, не сводя с них глаз. Дым кольцами поплыл в отсветах камина, окутывая его лицо, на котором не было ни насмешки, ни цинизма.       Было нечто голое, почти животное. Заинтересованность. Чистая, как дистиллированный спирт.       Он выдохнул дым, не отрываясь от картины: Гермиона, растрёпанная, с распухшими губами и горящими щеками, между Теодором, чьё спокойствие наконец-то дало трещину, и Пэнси, прильнувшей к ней, как плющ.       «Не стесняйтесь, — произнёс Малфой на выдохе. Его голос был низким, слегка охрипшим от виски и дыма. В нём не было прежней язвительности. Был холодный, почти клинический интерес. — Я всего лишь мебель. Дорогая, удобная и… очень наблюдательная. Продолжайте свою… феноменологию желания».       Он снова затянулся, и тень от ресниц упала на резкие скулы. В его позе, в этом небрежно скрученном пучке на затылке, в том, как он курил, чувствовалась не лощёность аристократа, а опасная, потрёпанная жизнью красота падшего ангела. Миллиардера, которому на всё наплевать. Плейбоя, видавшего виды. Хулигана, нашедшего наконец зрелище, достойное своего внимания.       И в этой его отстранённой, всевидящей наблюдательности было что-то невероятно пошлое. И невероятно заводящее.       Теодор посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло понимание. Он улыбнулся — криво, без тени прежней философичности.       «Вот видишь, Гермиона, — прошептал он, проводя большим пальцем по её влажной нижней губе. — Даже циники верят в чудеса. Когда они достаточно красивы».       И, не отрывая взгляда от горящих серых глаз Малфоя через комнату, он снова наклонился к ней, а Пэнси, с тихим торжествующим смешком, наконец позволила своей руке двинуться выше.