Теория трёх тел

      Поцелуй Теодора стал глубже, отчаяннее. В нём исчезла последняя тень расчёта. Теперь в нём была только жажда — тёмная, сладкая, увлекающая на дно. Его руки отпустили её шею и скользнули под её блузку, ладони — шершавые от пергамента и холодные от виски — прижались к рёбрам, к горячей, вздымающейся в частом дыхании коже.       Гермиона откликнулась. Её руки, освобождённые Пэнси, наконец-то ожили. Они вцепились в шерсть его свитера, смяли идеальную складку на его плече, потянули его ближе, словно боялись, что он исчезнет, развеется, как мираж. Она отвечала на его поцелуй с той же дикой, необузданной силой, с какой когда-то защищала друзей. Только теперь это была атака. Капитуляция. И то, и другое сразу.       А Пэнси… Пэнси трудилась. Её руки, удивительно ловкие и тёплые, уже расстёгивали пуговицы на блузке Гермионы. Не срывая, не торопясь. С ритуальной, почти церемониальной медлительностью, от которой по коже ползли мурашки и каждая расстёгнутая пуговица отдавалась глухим щелчком в тишине, разрываемой только прерывистым дыханием и чавкающими звуками поцелуя.       Потом её губы, влажные и мягкие, сменили её пальцы. Она целовала каждый новый дюйм обнажающейся кожи — ключицу, ямочку у основания горла, начало груди, едва прикрытое тканью лифчика. Её поцелуи были другими — не исследующими, как у Теодора, а утверждающими. Собственническими. Словно она ставила печать на каждом сантиметре этой новой, незнакомой территории.       Гермиона вырвалась из поцелуя Теодора, чтобы судорожно вдохнуть, и её голова упала на спинку дивана. Её взгляд, затуманенный, беспомощный, снова наткнулся на Драко.       Сигарета в его пальцах почти догорела, забытая. Он сидел, откинувшись, одна нога была закинута на подлокотник кресла, открывая линию бедра в отлично сидящих брюках. Его рубашка была расстёгнута на две пуговицы больше, чем положено приличиями, и в расстёгнутом вороте мелькала бледная, чистая кожа. Растрёпанный хвостик совсем развалился, и теперь волосы, цвета спелой пшеницы, беспорядочными прядками падали ему на лоб и шею. Он выглядел развратно. Прекрасно. И абсолютно поглощённым зрелищем.       Его серые глаза, обычно холодные, как сталь в январе, теперь горели тёмным, липким огнём. Он не просто смотрел. Он пожирал их взглядом. Его взгляд скользил по обнажённым плечам Гермионы, по рукам Теодора под её одеждой, по спине Пэнси, выгнутой в жадной дуге. И в этом взгляде не было ни осуждения, ни даже привычной насмешки. Был только голод. И осознание собственной власти — власти того, кого выбрали в свидетели этой интимной гибели.       «Любопытно, — произнёс Малфой, и его голос, низкий и хриплый от дыма, прозвучал в комнате как выстрел. Он не повышал тона, но его было слышно даже сквозь их тяжёлое дыхание. — Как быстро исчезают слова. Остаются только… жесты. Звуки. Физика. Абсолютно честная, кстати. Ложь требует синтаксиса. А это…»       Он сделал ленивый жест рукой с догорающей сигаретой в их сторону.       «…Это чистый язык тела. Примитивный. И потому невероятно прекрасный».       Теодор оторвался от Гермионы, его дыхание срывалось. Он не обернулся к Малфою. Он смотрел на Гермиону, на её полураскрытые губы, на грудь, быстро вздымающуюся под тонким кружевом, которое теперь обнажила Пэнси.       «Ницше сказал, — выдохнул Теодор, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал его из глубины себя, — что в желании больше мудрости, чем в воздержании. Я всегда считал это красивой метафорой. Оказывается, это… инструкция».       Он снова поцеловал её, но теперь его поцелуй сместился — в угол рта, по линии челюсти, вниз, к тому месту, где пульсировала жила на шее. А его руки, наконец, скользнули к застёжке её юбки.       Пэнси, тем временем, отстранилась на мгновение. Её глаза сияли лихорадочным блеском. Она посмотрела на Гермиону, потом на Теодора, и её губы растянулись в широкой, беззубой, по-кошачьи довольной улыбке. Затем она встала на колени на диване, блокируя Гермионе обзор, и её руки потянулись не к ней, а к Теодору. Она начала стягивать с него свитер, её движения были резкими, нетерпеливыми, выдавая, что её собственное терпение подходит к концу.       И в этот момент, когда её взгляд был прикован к Пэнси, срывающей одежду с Теодора, Гермиона снова почувствовала на себе взгляд Малфоя. Она не видела его. Чувствовала кожей. Он был тяжёлым, горячим, как прикосновение раскалённого металла на расстоянии дюйма. Он водил по её обнажённой груди, по животу, по бедрам, ещё прикрытым тканью, которую вот-вот снимет Теодор.       Она зажмурилась, но это не помогало. Этот взгляд проникал сквозь веки. Он был частью этого безумия. Его молчаливое, циничное, заводящее одобрение.       Свитер Теодора сдался с тихим шуршанием. Под ним оказалась простая серая футболка, обтягивающая плоский живот и узкие плечи. Пэнси не остановилась. Её руки потянулись к подолу.       А Теодор, наконец, справился с застёжкой. Змейка юбки расстегнулась с долгим, шипящим звуком, который показался Гермионе самым неприличным звуком в её жизни.       Она была обнажена перед ними. Перед всеми тремя. В свете огня и свечи её кожа отливала золотом и тенями. Она чувствовала прохладу воздуха, горячее дыхание Пэнси у своей щеки, твёрдые пальцы Теодора на своих бёдрах.       И всевидящий, пьяный, беспорядочно красивый взгляд Драко Малфоя, застрявший где-то между её рёбрами.       Никто не говорил. Тишину разрывали только звуки: сдавленные вздохи, шёпот кожи о кожу, скрежёт молнии, падение одежды на ковёр. И тихое, ровное шипение догорающих в камине поленьев.       Язык тела. Чистый и примитивный. И Драко, сидящий в кресле, был его главным, единственным и совершенно беспристрастным лингвистом.