No pasarán!

— Все, щеночек, пора валить! Я вздрагиваю, чувствуя прикосновение к своим рукам, стянутым за спиной наручниками. Плечо больше не болит, похоже, меня основательно подлатали. И я не знаю, сколько времени пробыл в отключке. Но достаточно, чтобы ко мне пришли на помощь. — Ты жив, — выдыхаю, с трудом сдерживая переполняющую меня радость. — Конечно, блядь, жив, — отвечает Никола, возясь с наручниками. — Меня ж так старались спасти. Да. Миодраг. Пожертвовал матерью. Осознание после долгого беспамятства накатывает на меня волнами. Я улетел, когда все было невероятно тяжело и шатко. Взломал трансляцию Траяна и выставил его жалким слабак ом на глазах у всего доминиона. Меня ранили, но Кайлер спасся… Кайлер… — А Кайлер? Йован? — я чувствую, как внутри всколыхивается паника. — В норме, — отрезает Никола, дергает резко, и цепь наручников разлетается. — Зачищают снаружи. Погнали уже, надо выбираться. Я разворачиваюсь, ошалело выцепляя обрывки реальности. Я определенно у Траяна, в его резиденции, но не в комнате удовольствий, в каком-то другом помещении. И Никола… живой. Смотрит на меня с победной ухмылкой. Они пришли за мной, у них получилось пробиться сюда, а значит… и у меня получилось? — У меня получилось? — я выдыхаю недоверчиво. — Да. Мы грохнули мудака, — кивает Никола. — Но я нахрен здесь ни минуты лишней торчать не хочу. Валим. И я согласен с ним на все сто процентов. Ноги сами торопятся на выход, поэтому я почти не смотрю по сторонам, когда мы двигаемся по веренице ярко освещенных коридоров. В голове клубится миллион разных мыслей, они сталкиваются друг с другом, ни за одну не удается зацепиться как следует. Мы одолели Траяна. Грохнули его. Мы все живы. Кайлер ждет меня. Что теперь будет? Ничего. Никакой войны. Никакой опасности. Мы будем жить. С Кайлером, он ждет меня. Кто станет доминаром? Не важно, все не важно! Все получилось, мы победили! Кайлер… Стоит возле выхода, собранный и такой красивый на фоне цветущих деревьев. Смотрит на меня пристально. И вдруг улыбается. И я вспоминаю, что да, в момент, когда просвистел снаряд и меня ранило, я видел. Его эмоции. Целый ворох эмоций. Он снова все чувствует, он пришел за мной, он здесь. Он весь, целиком теперь, здесь! — Кайлер, блядь! Я срываюсь на бег и врезаюсь в него, пожалуй, даже слишком жестко, но он не протестует, сразу обхватывает руками мою спину. И я слышу, как бешено бьется его сердце, когда он прижимается лицом к моему плечу. — Сука, я так переволновался! — Джордже, Черт… — он бормочет, и я думаю, он возмутится, что я задушу его сейчас, но он ничего об этом не говорит. — Я так переживал! Боялся, что мы опоздали, что он уже грохнул тебя! Я… — Все, все! — я обнимаю его крепче. — Все закончилось, Кайлер. Мы победили. Победили. — Все, дома будете лобызаться, погнали из этого гребаного места, век бы его не видел! — Никола заставляет нас разъединиться. И я вижу теперь Йована. И Срджана. Миодрага. И Ясин с Виорелом тоже здесь. Все здесь. А Траяна больше нет. Мысль ощутимым теплом окутывает все внутри меня, дышать от нее трудно, но это приятная тяжесть. Тяжесть победы. И я почти не вспоминаю, как мы добираемся до дома, и не думаю о том, что теперь, что дальше, что завтра. Я просто все время держу руку Кайлера в своей, словно если отпущу — он исчезнет. Но я знаю, что не исчезнет. Он здесь, вместе со всеми своими эмоциями, и никогда больше он никуда от меня не денется. Когда дверь нашей квартиры закрывается за нами, я прижимаюсь спиной к ней и смотрю Кайлеру в лицо. Там — море, бескрайнее море чувств, по которым я так неимоверно соскучился. — Ты как? — я спрашиваю тихо. — Нормально, — он смотрит на меня, и столько всего в его глазах, что я тону. — Теперь нормально. Я усмехаюсь, шагаю к нему и прижимаюсь всем телом. Знаю, что до “нормального” нам еще восстанавливаться и приходить в себя, не одну неделю. Но я понимаю, о чем он. Прямо сейчас я тоже “нормально”, теперь, когда угроза позади, когда нет ее больше. Когда все окончательно закончилось и этот неподъемный камень больше не давит на душу. Мы вваливаемся в спальню, не включая свет — просто падаем на кровать, прямо в одежде, уставшие до такой степени, что слова кажутся лишними. — Живой, — шепчет Кайлер куда-то мне в шею и сжимает меня так, будто я могу испариться. — Живой, блядь. Я так боялся, что он уже тебя убил, так боялся… — Я тоже боялся, — я поворачиваю голову, зарываюсь носом в его волосы. — Что не вернусь уже, что никогда больше… — Не надо, — он перебивает. — Не думай об этом больше. Ты здесь. Мы оба здесь. — Здесь. Я целую его в висок. Он поднимает голову, смотрит мне в глаза. В полумраке спальни его зрачки расширены, почти чёрные, и в них — столько всего, что я пропадаю. Страх, облегчение, любовь, голод. Все, что я боялся уже никогда не увидеть. — Я так скучал, — говорю я. — Покажи, — он выдыхает. Я не спрашиваю, что именно показать. Я знаю. Переворачиваю его на спину, нависаю сверху. Он смотрит снизу вверх — доверчиво, открыто, и от этого взгляда у меня внутри все переворачивается. — Ты как? — спрашиваю тихо. — Не устал? — Нахер устал, — он дергает меня за футболку. — Снимай. Я усмехаюсь и стягиваю с себя все, что мешает. Он тоже раздевается — быстро, нетерпеливо, путаясь в застежках. Я помогаю, и через минуту мы прижимаемся друг к другу, голые, горячие, и между нами — ни миллиметра. — Джордже, черт, — шепчет он, проводя ладонями по моей спине. — Это безумное что-то было, я не хочу так больше, я… — Знаю, — я целую его в уголок губ. — Все. Я здесь. Я с тобой. Никуда больше не денусь. — Обещаешь? — Обещаю. Я целую его — медленно, глубоко, вкладывая в поцелуй все, что не могу сказать словами. Он отвечает жадно, нетерпеливо, его руки везде — на моих плечах, на груди, на пояснице. Я отрываюсь от его губ, спускаюсь ниже. Целую шею, потом ключицу, спускаюсь на грудь. Он выгибается, запрокидывая голову, и я пользуюсь моментом — провожу языком по соску. — Блядь, — выдыхает он. Я усмехаюсь — все снова как раньше, он снова как раньше, как же мне этого не хватало — и уделяю внимание второму соску. Кайлер стонет — глухо, сдавленно, вцепляясь пальцами в мои волосы, и сам настойчиво опускает мою голову ниже. Я проскальзываю губами по его животу, по дорожке волос внизу и обхватываю ладонью его твердый пульсирующий член. Когда провожу языком по головке, Кайлер вздрагивает, его тихий, расслабленный стон отзывается во мне волной дикого жара. Я отрываюсь, только чтобы взять смазку с тумбочки. Кайлер следит за мной завороженным взглядом. — Хочешь? — я спрашиваю. — Хочу, — он кивает. — Хочу… медленно. — Как скажешь. Я выдавливаю смазку на пальцы, грею в ладони. Он смотрит на меня с доверием и отчаянным желанием, и от этого взгляда у меня внутри все скачет бешено. Я придвигаюсь ближе, целую его в плечо, провожу рукой по его бедру и касаюсь пальцами входа. Он вздрагивает, но не напрягается. Я ввожу один палец — аккуратно, плавно, давая ему привыкнуть. Он выдыхает, расслабляясь, подаваясь назад навстречу. — Хорошо? — спрашиваю. — Да… Я двигаю пальцем медленно, не спеша. Вторую руку кладу ему на член — просто держу, чувствую, как он пульсирует. Кайлер стонет тихо, утыкаясь лбом в подушку. — Ещё, — просит он. Я добавляю второй палец — осторожно, растягивая. Он уже влажный внутри, горячий, и я ощущаю, как он сжимается вокруг меня, словно раскаленные тиски. — Так хорошо, — шепчет он. — Так… — Что? — Блядь. Не знаю. Сильно. Господи. Я накрываю его губы своими, ловя эти тихие стоны, продолжаю двигать пальцами неторопливо, глубоко. Каждое движение — в такт его дыханию. Он полностью расслаблен, только стонет все громче и дышит чаще. — Близко? — я спрашиваю. — Может быть… — Тогда кончай так. Мы никуда не спешим. Мы больше никуда не спешим, у нас все время мира теперь. Я ускоряюсь совсем чуть-чуть. Кайлер толкается бедрами мне навстречу, насаживаясь глубже, стонет еще громче, и я чувствую, как член в моей руке дергается. — Давай, — я произношу, прижимаясь губами к его плечу. Двигаю пальцами быстрее, второй рукой поглаживаю его член — медленно, в такт. Он кончает с тихим стоном, разбрызгиваясь мне на руку, и я чувствую, как сильно и ритмично он сжимается вокруг моих пальцев. И от этого ощущения, от его стона, от того, как он дрожит в моих руках — я кончаю сам. Просто так, даже не касаясь себя. От того, как ему хорошо. От того, что я могу ему это дать. — Блядь, — выдыхаю я, прижимаясь к лбом к его груди. — Что? — он приподнимает голову, смотрит на меня. — Кончил. От тебя. Он улыбается — той самой улыбкой, ради которой я готов на все. — Я от тебя всегда кончаю, — шепчет он, и я хочу добавить, что я вообще себя никак не трогал, и это другое, но он говорит: — Это лучшее, что я когда-либо слышал. И я ничего не говорю. Убираю пальцы и притягиваю его к себе. Он разворачивается, обнимает меня, утыкаясь носом мне в грудь. — Люблю тебя, — говорю я. — И я тебя. И мы лежим так долго. В тишине. В темноте. В тепле. Кайлер затихает, я тоже закрываю глаза. И вдруг открываю резко от какого-то громкого звука. — Что это? — спрашиваю, напрягаясь. — Рабочие, наверное, — Кайлер тут же мягко проводит ладонью по моей спине. — Дорогу делают. Странно, когда мы шли сюда, я не видел рабочих. Правда, я вообще мало что видел и соображал, я был зациклен только на Кайлере и том, что мы победили. Все. Мы победили. И мне спокойно теперь, так невероятно спокойно. Я понимаю, что нужно хотя бы раздеться, а еще лучше — душ принять, у меня все трусы мокрые и я черт знает сколько был в плену у Траяна. Я даже не знаю… — Кайлер? Он молчит какое-то время, потом выдает сонно: — Мм? — Сколько я был у Траяна? Но то ли он уже вырубается, то ли я сам отключаюсь, но ответа я не дожидаюсь. *** Первые дни проходят как в тумане. Мы спим, едим, снова спим. Иногда занимаемся любовью — медленно, почти невесомо, словно боясь поверить, что это реально. Кайлер улыбается чаще. Кайлер злится, когда я слишком долго торчу в душе и трачу горячую воду. Кайлер спорит со мной, какой фильм смотреть вечером. Кайлер звонит в универ и договаривается, чтобы нас восстановили. Обычная жизнь. Самая обычная, сраная, прекрасная жизнь. Я наслаждаюсь каждым моментом. — Кофе будешь? — спрашивает Кайлер однажды утром. — Ага. Он закатывает глаза: — Ты теперь всегда будешь отвечать "ага"? — Ага. Он пихает меня полотенцем, и я смеюсь. Все хорошо. Все просто охренительно хорошо. Но через несколько дней я замечаю странность. Нет никаких дорожных работ. А грохот периодически повторяется. — Нет рабочих, — я говорю, сосредоточенно глядя в окно. — Что? — Кайлер отрывается от компьютера, на котором он пишет заявление на участие в каком-то семинаре. — Этот звук, — я хмурюсь. — Это не дорожные работы. Нет никаких дорожных работ. — Может, на крыше гремит чего, — Кайлер пожимает плечами и возвращается к заявлению. Я оборачиваюсь, смотрю на него. Он сидит на табуретке, сосредоточенно смотрит в экран компьютера, изредка поднося к губам кружку с кофе. Я рассматриваю его влажные после душа волосы, его пальцы, сжимающие ручку, когда он отвлекается, чтобы записать какую-то информацию в блокноте, его губы, едва заметно шевелящиеся, когда он читает текст с экрана. Я чувствую его привычный запах, смешанный с ароматом кофе, слышу звук работающего компьютера, гул кондиционера. И все обычно. Кроме того, что Кайлер надел футболку, в которой раньше по клубам ходил, а не по дому. Но, видимо, теперь она у него домашняя. И все обычно. Как и должно быть. Я не понимаю, почему мне странно. — Кайлер, — я спрашиваю. — Сколько я пробыл у Траяна? Кайлер поворачивается ко мне, его глаза серьезные. Но он не отвечает сразу. Черт, почему он думает, это же легкий вопрос? — Неделю. Неделю. Я пробыл там неделю. Но я не помню, что происходило там со мной. Что Траян делал там со мной. Где держал, что говорил, как угрожал. Он вообще угрожал? Почему я ничего не помню. — Я ничего не помню, — говорю тихо, и впервые за эти дни мне не по себе. — Эту неделю не помню… — Ты был ранен сильно, — отвечает Кайлер. — Наверняка в отключке лежал. Никола сказал, ты был в отключке, когда он тебя нашел. Точно. Я был ранен. Я вытираю лоб тыльной стороной ладони и шагаю к плите. Я был ранен. Я не помню плен. Это нормально. Главное — меня спасли. Мы победили. — Кайлер, — я зову. — Как вы меня спасли? — Ты и это не помнишь? — он снова отрывается от экрана, хмурится. — Нет. Как вы вообще его грохнули? — Я же рассказывал тебе. Я хмурюсь, удивленно приподнимаю бровь. Я не помню, чтобы он рассказывал мне это. Черт. Что со мной вообще? Кайлер смотрит на меня напряженно и открывает рот, чтобы что-то добавить, но в этот момент переводит взгляд на часы на стене. — Блин, мне в универ пора бежать, поговорим, когда вернусь. Ладно? — Ладно. Он улыбается коротко и сползает со стула. Я киваю, но чувствую себя предельно странно. И понимаю, что и от Кайлера ощущаю такое же напряжение. Словно что-то не так со мной. Но сейчас Кайлер спешит, и незачем его лишний раз пугать. Поэтому я принимаюсь готовить яичницу, изредка отвлекаясь на то, как он носится по квартире, на ходу переодеваясь и закидывая в рюкзак книги и тетрадки, которые находит то тут, то там. Вечером. Вечером он вернется, мы поговорим и все прояснится. Все нормально, я на ровном месте загоняюсь, наверняка есть какое-то логичное объяснение. Он мне рассказывал. Но я не помню. И даже не задумывался, что не помню. Почему я не задумывался об этом? Почему все эти дни мне настолько неважно то, что грызло меня в последние месяцы, что было главной целью — не только моей, нашей общей? Я был слишком счастлив. Я и сейчас счастлив, и “слишком” по отношению к Кайлеру — неподходящее слово. Всегда — подходящее. И мне действительно не важно, как именно подох этот ублюдок. Но я забыл, что Кайлер мне говорил об этом — и вот это меня беспокоит. Так не должно быть, и хотя причина, скорее всего, банальный стресс, но с этим точно нужно что-то сделать. Дверь закрывается за Кайлером одновременно с этим странным, но ставшим уже привычным грохотом. Я выключаю плиту и поднимаюсь на крышу, хожу по ней, осматриваясь, но не нахожу ничего, что могло бы сломаться и так греметь, что аж в квартире слышно. Ничего там нет. Я вынимаю из кармана сигарету, прикуриваю. Нужно спросить “Геминиус”, что это может быть за звук. У нее нет доступа в квартиру, но снаружи она наверняка все вдоль и поперек ежедневно прочесывает с помощью дронов. Почему я только сейчас подумал о “Геминиус”? Мы всегда играли в шахматы, я плохо спал из-за нанобота, а в последние дни я только и делаю, что сплю. Моя нервная система наконец адаптировалась к наноботу или это тоже такой эффект от стресса из-за плена? Неделя. Я был там всего неделю, и все это время был в отключке. Тогда почему сейчас не зима? Я чувствую, как пальцы, дрожа, сжимаются вокруг сигареты, когда я смотрю на залитую теплым солнечным светом улицу, по которой ездят дети на электросамокатах. Блядь! Почему сейчас не зима? Обратно в квартиру я почти бегу, попутно перебирая в голове все странности. Грохот. Лето. Я ничего не помню про плен. Кайлер долго отвечает на простые вопросы. Он говорит, что все мне рассказал, но я не помню, чтобы мы об этом говорили. Черт-черт, нет, неужели это неправда все? Неужели я все еще в этом блядском плену, и Траян просто заставляет меня видеть всю эту спокойную, прекрасную жизнь в моей голове?! Это мелочи. Это ерунда. Все настоящее, я хочу, чтобы все было настоящим, Кайлер, он такой живой, теплый, я его чувствую всего, я слышу, как бьется его сердце, когда я кладу руку ему на грудь, квартира пахнет им, это не может быть искусственным. Может, услужливо подсказывает разум. Траян именно так все делает. Он заставил Йована видеть что-то страшное и воспринимать, как реальность. Он может провернуть то же самое и со мной. Он, может быть, именно сейчас проворачивает это со мной, ведь я разъебал его, и он ненавидит меня. Я забегаю в серверную. Сердце колотится где-то в горле. Осматриваюсь — все, как я помню. Сервера, компьютеры, даже дырка в обшивке кресла там, где и была всегда. Включаю компьютер, система грузится за несколько секунд, так же быстро, как обычно. Может быть, я просто переволновался? И это правда стресс, от которого мозги отказывают? И все реально. А все вопросы имеют логичное объяснение, и мне поможет отдых и какая-нибудь простая терапия? Кайлер сказал — неделя. Он только что четко это сказал. Но почему сейчас лето? Я открываю несколько файлов, проверяю даты. Вчера. Позавчера. Неделю назад. Потом ничего, да, нас долго здесь не было. Все даты сходятся. Все файлы на месте. — Это реальность, — я шепчу себе. — Это просто реальность. А у тебя просто стресс, у тебя крыша едет, у кого бы не поехала после всего вот этого? Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Кликаю по разным иконкам, запускаю шахматы. Смотрю, как на экране разворачивается доска, как расставляются фигуры по клеткам. И спустя несколько мгновений понимаю, что на самом деле не так. “Геминиус” нет. Просто нет. Она не подгружается по сигналу о запуске программы. Я никак не могу с ней связаться. С минуту я просто глазею на экран, понимая, что в реальности никто просто не мог взять и отключить ее от моего компа. Да и не стал бы. Потом догоняет осознание. Что все эти несколько прекрасных спокойных дней были не настоящими. И совсем не иллюзорная боль накрывает, заставляя щипать глаза. Я стискиваю кулак что есть мочи, зубы сжимаю тоже и пытаюсь восстановить дыхание. Сука. Гребаная сука! Я все еще у него, у этого уебка Траяна, он что-то делает со мной, вот такая вот у него пытка. Иллюзия счастья, которая весьма быстро рассыпается в прах, раздирая осколками мои внутренности. Вот только… Я смотрю на экран. И не понимаю. Если это нейроэнграмма, такая же, что была у Йована, разве я не должен видеть все так, как помню? Тогда почему “Геминиус” нет? Почему я вижу счастливое будущее с Кайлером, а не какой-то переиначенный момент из моего прошлого? Что-то неправильно, что-то конкретно не так. Если это не нейроэнграмма, то что это может быть? Я бы поставил на виртуальную реальность, но с Траяном ничего нельзя сказать наверняка. Ублюдок. Конечный ублюдок, я не буду играть по его правилам. — Все, я просек, что ты это делаешь! — кричу в пустоту зло. — Давай, выходи уже! Ты ж наблюдаешь за мной наверняка! Или все еще рыдаешь после моего представления?! Мне отвечает тишина, нарушаемая только гудением серверов. — Я на это не повелся! — я повторяю, раскручиваясь на стуле. — Я понял, что ты не сдох, и это все — фигня полная. Что дальше делать будешь? Тишина. Я жду. Секунду. Другую. Минуту. Ничего. Я смотрю в экран. Может быть, я все-таки просто загнался? Может быть, что-то произошло, и “Геминиус” больше нет на этих компах по какой-то логичной причине? Нужно выйти на улицу. Съездить к Йовану, поговорить с кем-нибудь еще, вдруг есть все же маленькая возможность, что все не так, как мне кажется. Что я накручиваю, что все реально, может, Траян что-то всобачил мне, пока я был в плену, и я теперь все как-то странно воспринимаю, и с памятью у меня все плохо из-за этого. Точно, нужно ехать к Миодрагу, он посмотрит… — Ну нет, только не к Миодрагу, он меня конкретно так бесит. Голос раздается сзади, спокойный, насмешливый, до жути знакомый. Я резко оборачиваюсь. В дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, стоит Ненад. Мудила, который издевался над Йованом и убил Николу. И воспользовался для всего этого моим беспомощным состоянием и отчаянным страхом, что я никогда не стану прежним, а близкие люди так и будут воспринимать меня, как неполноценного. Мудила, который совершенно точно мертв, потому что Йован грохнул его своими руками. А значит, все так, как я и думал. Все — не реальность — Ненад? Серьезно? — я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок. — А самому слабо прийти? И что ты им со мной делать будешь? Просто ебать или что поинтереснее придумал? Перевожу взгляд на Ненада. Он улыбается. Той самой улыбкой, какой часто одаривал меня, когда мы общались. Когда я еще думал, что он нормальный парень и мы можем быть друзьями. — Скучал по мне, Джордже? Я смотрю на него скептически. Нет, как минимум, его присутствие в этой иллюзии — неожиданность, но меня все равно бесит, что Траян издевается над моим рассудком и вытаскивает вот этот образ вместо того, чтобы прийти самому и перекинуться парой слов. Потому что пока вокруг — образы, мне не за что зацепиться и никак не понять, каким образом из этой виртуальной реальности можно выбраться. — Очень смешно, — говорю не Ненаду, Траяну, вдруг все же слушает меня сейчас. — Чего ты добиться-то думаешь, показывая мне своего мертвого дружка? Ненад не перестает улыбаться, делает шаг ко мне и останавливается. — А это вот даже обидно, я думал, я и твой “дружок”, Джордже, — он скрещивает руки на груди. Я совсем не хочу трепаться с иллюзией о какой-то незначительной ерунде, я хочу понять, как найти выход. Наверняка есть выход, если это программа, значит, есть код, а раз есть код — должны быть баги, должны быть какие-то подсказки. Я цепляюсь за фигуру Ненада, рассматриваю пристально, но все в нем выглядит так, словно он реальный человек. Никаких прорех в текстуре, никаких зацепок. — Ага. И ты мертв, — все же отвечаю. — Йован грохнул тебя. И слава богу. — Физически, — он поправляется тут же. Отодвигает соседний стул, колеса прокатываются по полу с очень реалистичным скрипом, и садится напротив меня. — Но Траян действительно очень ценил меня. Такие, как я, на дороге не валяются. Думаешь, он был дал мне окончательно умереть? И он смеется, коротко, каркающе, совсем не так, как смеялся раньше. И от этого звука в сочетании со словами противный холодок прокатывается по моей спине. Мы никогда не думали об этом. О том, что свои игры с регенерацией Траян ведет уже очень давно. Но Ненад мертв, Мирче Корбан мстил нам за его смерть, если бы он был жив, отец наверняка знал бы об этом… — Что ты несешь? — спрашиваю сухо. — Правду, Джордже, — мягко произносит Ненад. — Йован убил меня, да. Но Траян действительно из-за этого расстроился. Он не хотел расставаться со мной. И да, я лишился тела, и это очень грустно на самом деле, это было прекрасное тело… Но Траян сохранил мое сознание. Перенес в систему, и я теперь — чистая информация. И бессмертный, как видишь. Я непроизвольно хватаюсь за край стола. Это звучит как чушь. Но и все то, что Траян уже продемонстрировал нам, все эти странные и сложные биоинженерные штуки еще несколько месяцев назад я бы посчитал чем-то из разряда фантастики. — Да, тела у меня больше нет, — продолжает болтать Ненад. — И это очень грустно, конечно, я бы с удовольствием воспользовался им, чтобы закончить то, что начал с твоим братом, вот о чем я действительно жалею. Правда, после того, что он сделал, нежным бы я уже не был… — Заткнись, — я смотрю на него яростно, хотя внутри все клокочет от неправильности того, что слова какой-то виртуальной фигурки настолько выводят меня из себя. Он улыбается. — Но уже не закончу. И много чего еще не сделаю. Мне, на самом деле, очень грустно тут, Траян в последнее время не так часто со мной разговаривает. Поэтому я очень рад, что ты теперь тоже тут, Джордже. — Ненадолго, — я цежу. Мысли в голове превращаются в хаос, но я все еще заряжен твердой уверенностью, что сумею выбраться, а если нет — Кайлер, Йован и остальные найдут меня и придумают, как вытащить. Взгляд Ненада вдруг меняется. Насмешки там больше нет, теперь там что-то, похожее на жалость, и такое очевидное, что мне становится не по себе. — О нет, — он вздыхает. — Ты правда думаешь, что сбежишь? — Хватит, — я отрезаю и снова произношу в воздух. — Ты запрограммировал Кайлера и вот эту вот дичь, думая, что я сломаюсь? Я не сломался. Так что давай, притащись сюда сам, ты же любишь угрожать! Где ты?! Поднимаюсь на ноги, осматриваюсь по сторонам, прикидывая, что и зачем мог придумать Траян, создавая для меня эту виртуальную реальность именно с такими вводными данными и деталями. Но ничего пока не идет в голову. Нужно успокоиться, собраться и нормально подумать. Ненад наблюдает молча за моими передвижениями, а потом спрашивает уже без улыбки: — Как думаешь, где ты, Джордже? — Хер знает, — бросаю, не глядя на него, продолжаю ходить по комнате, касаюсь кончиками пальцев стен, выискивая возможные баги в текстуре. — В своей голове? В его? В каком-то другом месте? — Нет. Где ты на самом деле? Где твое тело? В комнате удовольствий, я думаю. И на самом деле, не хочется мне прямо сейчас об этом думать, я не должен допускать этих мыслей, мне нужно сосредоточиться и искать выход. Потом буду загоняться. — Не знаю, — бросаю, не понимая, почему я вообще до сих пор разговариваю с этим набором пикселей или что он там из себя представляет в этой симуляции. — Его нет больше, — вдруг говорит Ненад, и я все же останавливаюсь и разворачиваюсь к нему. — Как и моего. — Что значит “нет”, блядь? — То и значит, — Ненад пожимает плечами, в его глазах мелькает что-то, похожее на настоящее сожаление. — Ты устроил свое представление, думая вывести Траяна из себя. И у тебя получилось. Он вышел из себя. Он был в ярости. И когда тебя доставили к нему, раненого и без сознания, он сделал это. Сохранил твое сознание здесь, в реальности, созданной из моего сознания. Чтобы мне не было скучно. И чтобы иметь возможность наказывать тебя снова и снова. А тело сразу сжег. Чтобы ты уже не смог вернуться. И я чувствую, как подкашиваются ноги. И как воздуха перестает хватать, хотя я дышу — жадно, часто, бессмысленно. Совершенно бессмысленно в этой ненастоящей реальности. — Нет, — я мотаю головой, слово безжалостно царапает горло. — Этого не может быть, ты это специально несешь, я… Ненад не отводит взгляд. Не смеется. На его лице по-прежнему — это отвратительное сочувствие. И у меня дикий холод внутри от того, что я никак не могу найти опровержение его словам. От того, что это — возможно. Траян сумасшедший. И мой поступок вполне мог раскрыть новые грани его безумия. И там, где я думал, что он будет измываться над моим телом, он решил провернуть все по-другому, и я… Я… Черт, что, если я — реальный я — не существую больше?! — Но есть и хорошая новость, Джордже, — говорит Ненад, но я больше не вижу, с каким лицом он на меня смотрит, все расплывается перед глазами в мутной пелене злых слез. — Мы теперь с тобой будем тут вместе. И Кайлер, да, он хоть и не настоящий, но ощущается, как настоящий, правда? Я постарался для тебя, он должен быть очень приятным. Можем вместе его трахнуть. Я не могу даже ответить. Не могу послать его нахер, не могу врезать за одну только мысль, что я когда-либо допущу такое с Кайлером — пусть даже ненастоящим, пусть даже созданным в симуляции… Я ничего не могу сказать. Потому что стены, которые не стены, давят на меня, и воздух, который не воздух, отказывается вливаться в легкие моего несуществующего тела. Потому что реальность, в которой нет “Геминиус”, потому что он о ней не знает — его реальность. А мое настоящее тело может тоже больше не существовать. Я могу не существовать. Но я есть и буду вечно знать о том, что я потерял. Что я сделал. И как больной ублюдок меня за это наказал. Господи! Господи Боже!