Растрёпанный ветрами

Антон вышел из школы вслед за Ромой, и чуть было не взвыл от отчаяния. На улице была, как назло, самая настоящая зимняя благодать. Погода была отличнейшая. Хотелось принять это как насмешку над собой и над своей беспомощностью. На небе ни облачка: солнце, уже полностью вставшее, ласкало свежие сугробы, серебрившиеся яркими вспышками под его лучами. Было тихо, никакого ветра, никаких посторонних звуков: только приглушённый школьный эмбиент позади, потому что вышли они как раз тогда, когда началась перемена. Воздух стоял приятно морозный, не сжирающий целиком и обдающий лицо до обморожения, а такой, какой нужно. Зимний и свежий. Хотелось бы, чтоб вся эта декабрьская идиллия горела огнём. Рома резво спустился по ступенькам и двинулся к школьным воротам, а Антон даже не знал, что ему делать. Идти за ним попросту было страшно. На его кожаной куртке бледно играл свет, и сам он отражал его так, будто совершенно не собирался впускать в себя ни лучика. Казался черным пятном на фоне белого снега, и Антон, хмурясь, сжал лямку рюкзака. Он понятия не имел, как к нему теперь относиться. Все обрывки их с Полиной диалога, плавающие в всё ещё побаливающей голове, становились в одну целостную картину, демонстрируя Рому вообще другим. Было так непривычно, так ломающе странно воспринимать его не как обычного гопника с кашей в голове, а как человека со своими переживаниями, в которые он никогда не окунётся и до конца не узнает, чем живёт, чем дышит Рома, от того и поверить во все это — трудно. У него ведь наверняка есть мама — он приходит домой каждый день, и она его ждёт, готовит для него, живёт для него. У него есть друзья, тот же Бяша, который, по сравнению с Ромой яркий, даже когда спокоен, но рядом с ним, светится всеми красками мира, до того ему, кажется, хорошо рядом с ним. Даже Полина любит Рому, готова вступать в баталии о том, что он не может сделать ничего хуже обычной драки. Рома кому-то нужен. Рома, так-то, такой же человек, как и сам Антон. И это сбивало с толку. — Ты чё блять, издеваешься? — Рома выдернул его из запутанных мыслей так резко, что он невольно дёрнулся. Он стоял внизу, в то время как Антон всё это время топтался на ступеньках. Раздражённый, но в то же время какой-то озадаченный и сам себе на уме. Мрачный и, кажется, довольный происходящим не больше, чем Антон. Он двинулся вниз, к Роме, стараясь отогнать все дурные мысли о том, что вообще может произойти за это время, как они дойдут до его дома. — Я тебе по-хорошему говорю, — Угрожающе заговорил Пятифанов, когда Антон стал приближаться к нему. — Не тяни кота за яйца и просто иди. Я вообще не в том настроении, чтобы бить тебе морду, но будешь меня выводить — я не постыжусь и впечатаю твои очки тебе в лицо. Но мысли держать в узде долго не получалось: Антон недобро сщурился и просто молча прошёл мимо Ромы, направляясь к своей старой серой хрущевке. Если он такой трагичный и глубокий, то почему ведёт себя, как тупая пустышка с кучей дерьма в голове? Мнение металось из стороны в сторону, и Антону было уже тошно от того, что одно цельное мнение о Пятифанове всё никак не могло закрепиться в его голове. Моментами его становилось жалко, моментами хотелось сломать ему нос и плюнуть туда же следом, моментами казалось, что всё не так плохо, а потом бац — и хотелось облить бензином его самодовольную рожу, а после кинуть в него зажжённую спичку. Возможно, Антон очень сильно поспешил с выводами в самый первый свой школьный день, когда подумал, что Рома простой и до смешного никакущий. Как лист бумаги, ещё и увидел в его глазах печатные буквы, которые зачитал так чётко, что ни секунды в своей правоте не усомнился. Каким бы Антон ни был застенчивым и ранимым, было в нём то, что он сам прекрасно понимал: он ненавидит признавать поражение. Ненавидит, когда что-то идёт не по ранее заготовленному им самим сценарию, когда что-то не соответствует его собственным взглядам. Он слишком в себе уверен и упрям. Ещё он привык к тому, что всё вокруг оправдывает ожидания, потому что в основном думает только о худшем исходе из всех возможных. Жизнь в полной уверенности в том, что тебе воткнут нож в спину и бровью не поведут даёт свои плоды, Антон именно поэтому никому не доверяет. И учится читать всех наперёд. Больше всего доверия у него вызывает Полина — у неё умные глаза и слова, она не вызывает никаких сомнений о том, что сердце её — чистое и большое, и она похожа на Антона сильнее, чем может показаться на первый взгляд. Он также доверяет Оле, и любит её всем сердцем. А довериться кому-то ещё, даже маме с папой — фатально. И вот сейчас он ошибся. Вновь убедился в том, что Рома идиот без внутреннего конфликта, который развлекается в этом посёлке как может, вновь установил себе в голове рамки того, какой он — беспринципный, жестокий, больной и тупой. Бездушный. Мерзкий. И слышать что-то о том, что Роме плохо, что он не живёт, а выживает — губительно для самооценки Антона и его убеждений, которые он старательно строил столько лет, чтобы защитить, в первую очередь, себя самого. Его ломает. Под кедами хрустит снег, или что-то в его голове — Антон уже привык к тому, что ноги мёрзнут так, будто он ходит совсем босой. За то красиво, за то модно и трушно — он скорее ноги отрежет, чем когда-то снимет конверсы, если того не потребуют обстоятельства. Рома идёт в таких же поношенных, но кроссовках: продавливает снег под собой, и делает то, что выдергивает из мыслей моментально: Закуривает. Антон мельком зацепился глазами за надпись на пачке, которую Рома достал из кармана кожанки: «Донской табак» и невесело усмехнулся про себя. Это были самые дешёвые сигареты, и он почти мог увидеть, как Рома копит на них железные монетки с обедов, а потом довольный забирает их в каком-то обосанном сельском ларьке. Антон никогда не курил и не собирался начинать. Ни вкус, ни запах, его не привлекали вовсе, и в принципе табак ассоциировался у него с самыми неприятными моментами в жизни, потому что после каждого скандала с отцом, мать скуривала сигареты четыре за раз. В Московской квартире даже шторы ими пахли, и Петров, будучи ещё маленьким, подговаривал ещё более маленькую Олю ломать мамины сигареты, мол, она тогда бросит. Не бросила. Только ругалась, когда собирала остатки табака, которые Антон с Олей рассыпали по всему столу. Рома чиркнул зажигалкой, тоже, самой дешёвой, в которой газа применений на двадцать. Поджёг сигарету и затянулся так, что её одна четвертая сразу истлела. Антон невольно представил, что за пиздец вообще творится в его лёгких после таких приколов: они, наверное, чернее тьмы. В нос вдарил дешёвый табак, такой же, как когда он терял сознание. Только чувствовался ещё более отчётливо. Он спрятал нос в ворот куртки и замедлил шаг, пытаясь спрятаться от мерзкого запаха, что не осталось незамеченным. — Ты можешь быстрее идти? — Возмутился Рома, и выдохнул дым прямо в его сторону. — Мне не в кайф жопу ходить морозить. Петров взглянул на него затравленно, скривился и отвернулся. — Не кури в мою сторону. — Это схуяли? — Наглым тоном ответил Рома и затянулся снова. Смотреть, как тлеет сигарета, было по-странному больно. И противно. — Не переношу запах. Не надо, — Тихо ответил Антон, наблюдая за тем, как меняется взгляд Ромы. С возмущенного на по-злому развеселившийся. — Хорошо, — Наигранно учтиво ответил Пятифанов, и высунул со рта сигарету, поддев её двумя пальцами. — Мне похуй. Хочу курить — буду курить. — Я не запрещаю, — Антон пожал плечами. — Просто, в другую сторону. Я много не прошу. Рома помолчал, посверлил его взглядом. Видно было, что он хочет нагрубить. Что хочет съязвить, разжечь новый конфликт, раздуть огонь и довести всё до точки кипения, но что-то не дало ему это сделать. Его мрачное лицо в завитках дыма — Антон нахмурился, потому что совершенно не кстати подумал о том, что это выглядит весьма портретно. И неплохо. Пятифанов сщурился, вдохнул едкий дым. — Хуй с тобой, — Сказал он на выдохе. — Говорю же, не в настроении с тобой ссориться. — Как же жаль, — Ядовито улыбнулся Антон. — А мне так хотелось в таком состоянии с тобой подраться. Рома по-волчьи ощетинился. — Чё-то ты распизделся, — Срезюмировал он. — Расслабился и, видимо, подзабыл, чё с такими как ты делают. Антон стушевался, сщурился от солнца, бьющего в лицо через ветви голых деревьев: они шли по просёлочной дороге, ведущей к его району, и яркие солнечные лучи буквально выжигали Петрову его уставшие глаза. А над Ромой висел несходящий мрак. — И что, будем драться? — Антон невесело усмехнулся. — Сейчас как-то нечестно будет, не находишь? — Нужен ты мне? — Равнодушно спросил Рома, затянувшись сигаретой и выдохнул его в небо. — Я тебе ещё раз повторяю, мне вообще не до этого. — Что, в школу спешишь? — Я не вернусь, — Рома пожал плечами, мол, очевидно же, и перевёл взгляд на Антона. — Я закончу с этим, и съебусь домой. Я чё, похож на еблана? Не буду его расстраивать, — едко подумал Антон и намеренно проигнорировал вопрос. — А что же случилось? — Чё ты приебался ко мне? — Огрызнулся Рома. Он выглядел таким, каким Антон его никогда не видел: задумчивым. Будто о чем-то размышлял так усиленно, что был готов даже забыть о том, что, вообще-то, идёт бок о бок со своим оппонентом, и ведёт с ним вполне непринужденную беседу. Когда Антон и сам понял то, что буквально разговаривает с Ромой, хотя некоторое время назад сам себе установил рамки, которых собирался придерживаться: не разговаривать, наблюдать издалека, естественный эксперимент, поник. Когда дело касается Ромы, всё почему-то вечно идёт не по плану. — Тебе охота лясы поточить? — Он затянулся последний раз, кинул бычок в снег. — Валяй, только не со мной. — Ты пошёл со мной ради Полины? Рома резко остановился — Антон же прошёл немного и остановился тоже, развернувшись к нему, наконец держа его на безопасном расстоянии. Он сунул руки в карманы, и осмотрел Петрова так изучающе, будто в первый раз его увидел: в первый раз принял во внимание его чёлку, разрисованные по бокам кеды, очки, куртку, взгляд. Сщурился не по-доброму и усмехнулся. — Чё, иногда мозги шевелятся, да? — Издевательски выдал он, расправляя плечи. Опять пытается казаться больше. Опять пытается напугать. — Не надо быть гением, чтобы догадаться, — Антон сжал лямку рюкзака так, будто она могла спасти его, в случае чего. — Ты же на неё как пёс затравленный смотришь. Ты пытаешься загладить свою вину. Рома молчал. Смотрел ему в глаза, не боялся, но немного нервничал. Играл желваками, кусал щёку изнутри, возможно чуть подрагивал — но не говорил ни слова. Антон смотрел на него в ответ, теперь его очередь изучать. Он с самого начала хотел давить на него, быть хитрее, в чем-то быстрее, умнее, эрудированнее. Использовать все те неподробные характеристики Ромы от Полины было, может, слишком подло, но Антон ведь не делал этого в лоб, значит, все в порядке вещей, так ведь? Он прощупывал, аккуратно ступал на грань дозволенного: возможно, висел на ниточке и вполне мог проиграть прямо сейчас. Но Рома молчал. — И морду ты мне не бьёшь все эти две недели только потому, что не хочешь её расстроить, — Холодным тоном продолжил Антон. — Даже уважаешь её мнение о том, что она считает меня другом. Глаза напротив почти почернели. — И что я ей важен. От злости, от непонимания и какого-то животного страха, но в силу своей роли в пищевой цепи — хищника, почти не демонстрируемого в его глазах. И он слушал его, не перебивал, не бранился и не пытался начать полномасштабную ссору. Была ли причина в его меланхоличном состоянии, или в том, что что-то, да наверняка помещалось в его голове, Антон точно знать не мог. Но взгляд его был вдумчивый, и почти как у Полины, внимательный. Внезапно Антон осознал, что они с ней похожи. Их лица были будто срисованы с одного человека, просто совсем разными стилями и способами: Полина была нежной, утонченной, Антон уже сравнивал её с акварелью. Её лицо было светлым и ясным, чистым, без чего-то лишнего, почти фарфоровым. Рома же был нарисован, наверное, в порыве гнева и отчаянья: грубо, даже, наверное, не гуашью, а сухой пастелью. Чётко, с очерченными более темными оттенками контурами. И если сравнить его с Полиной, лицо его было тяжёлым. У него не было вопиюще острых линий, они были скорее небрежными. Его глаза, не блестящие, не внушающие доверия, лицо, усыпанное короткими ранками и синяками, на щеке был прилеплен синяк: все было такое неаккуратное и грубое, но по-странному правильное, что Антон совсем сбился с толку. Ну да, столько лет вместе. С самого детства и до недавних пор — как они могли не перенять черты друг друга? Взгляды, возможно, действия: только у Полины они были мягкими, вдумчивыми. Рома же не стеснялся быть грубым и не думать совсем. Почти всегда, кроме настоящего момента. — Пошли, — Наконец отмер он, кивая в сторону. — Быстрее дойдем — быстрее распрощаемся. — Это хорошо, — Продолжил Антон, игнорируя предложение Ромы. — Что ты всё ещё заботишься о ней. — Ты мне в душу щас лезешь? — Он нахмурился и покосился на него, не демонстрируя совсем никакого доверия. — Нахуя? — Я это тоже ради неё делаю, — Антон горько улыбнулся. — Ей тоже сложно. Рома задумался вновь, но уже не стоял на месте. Он двинулся вперёд, и, мог бы толкнуть Петрова плечом, как это делал обычно, когда проходил мимо — но нет, он его не тронул. Антон пошёл следом — поравнялся с ним, но на него не смотрел: смотрел себе под ноги и тоже думал. И как они оба, Рома и Полина, оказались в такой безысходной ситуации? Что там должно было произойти такого, что им обоим так невыносимо? — Ты что, что-то знаешь? — Тихо спросил Пятифанов, и Антон даже встрепенулся. Такой тон у Ромы был, тогда, в раздевалке. — Говорю же, — Палить Полину было самым последним, чего Антону хотелось: приходилось выкручиваться. — Не надо быть гением. Ничего я не знаю, — Он пожал плечами. — Я просто всё вижу. — Дохуя экстрасенс? — Чуть огрызнулся Рома и вновь потянулся за новой сигаретой. — Не лезь. Зажал её между зубами, поджёг, спрятал взгляд. — И так тошно. Антон ему ничего не ответил, лишь стал считать дома до его района: идти было ещё минут пять. Скорей бы это закончилось. — Почему я вообще разговариваю с тобой? — Задался вопросом Рома, качая головой. — Иногда выбирать не приходится, когда разговаривать не с кем в принципе. — Это ты на что намекаешь, а, педовка? — Рома недобро сщурился, затянулся. — Да так, — Антон пожал плечами, — Ни на что. — И я, на самом деле, до сих пор себя виню порой, — Она нервно улыбнулась. — Бывает, сяду вечером, за ноты, — Синий взгляд метнулся в потресканный потолок. — И думаю о том, что будь я рядом — он хотя бы спал бы нормально. Иногда всё-таки думаю, что могла бы потерпеть, пока ему не станет легче. Ему одиноко. Так же, как и мне. Рома, кажется, был в полнейшей растерянности, без какой-либо уверенности в том, что происходит, и что ему пытаются донести. Хотя по глазам видно было, он догадался, что его раскрыли. Так ещё и не кто-то там, а ебаный Антон Петров, тупая педовка, пидор и тёлка: только что без спросу залез в его душу и прокомментировал бедлам, творившийся там. Была бы у него волчья шерсть — встала бы дыбом. От осознания того, что Антон только что сделал. Мог бы убежать, мог бы ударить — если бы не обещнулся самому дорогому человеку на свете о том, что ничего не сделает. Даже не произнося обещания ничего вслух. Рома говорил глазами: рот для того, чтобы курить. — Где твой дом? — Отрешённо спросил Рома и втянул в себя дым, на что Петров несдержанно улыбнулся. Хотел власть над ним? Получай. Ты теперь можешь контролировать его поведение и держать его на цепи, пресекать любые его выпады одним взглядом, говорящим, я знаю. — Да тут немного осталось, — Антон всмотрелся вдаль: из-под жилых домов выглядывали невысокие крыши хрущёвок. — Вон там. Рома ничего не ответил. Шёл молча, курил одну за одной, пошла уже третья. Антон уже даже попривык к слабому запаху табака и к тому, что ноги ватные. Мороз все-таки начинал колоть щёки и уши, перчатки без пальцев положение не сильно спасали. Хотелось домой. В тепло, выпить горячего чая, такого, какой он любит, а не какой в школе делают — он, вообще-то, без сахара пьет, а то, что ему дали в медпункте — извращения, не более. Хотелось проспать чуть ли не вечность, один день другого был лучше. Голова от мороза почти прекратила болеть, но шла кругом от того, что в ней творилось. Надо как-то объяснить маме то, что это правда из-за того, что он не поел сегодня с утра, потому что проснулся слишком поздно. Надо как-то, всё-таки, решиться насчёт того, как он относится к Роме. Ненавидит? Да уже не то чтобы сильно: становится тяжело ненавидеть человека, когда его поведение становится яснее и он кажется другим, не таким, каким ты его запомнил, когда решил, что всё, что между вами есть — ненависть. Прощает? Уж точно нет. Рома перед ним не извинялся, и с рук всё, что будет происходить далее, а Антон уверен, что это далеко не конец, спускать не будет. Не прощает, но больше не злится. У Ромы вины и стыда в глазах столько же, сколько и у него самого. Тоже самое, что пытаться себя во сне задушить — винить его в том, что он ко всему адаптируется так, как только может. Район, в котором жил Антон, сильно отличался от всего остального посёлка: он больше был похож на дальние от центра районы в Воронеже. Многоэтажек там было не слишком большое количество: они мешались с ларьками, магазинами, дворами и исписанными гаражами, и он, уже, по правде, вполне привык к тому, что живёт здесь. Уже узнавал все надписи на гаражных дверях, скрюченные деревья по пути. Ко всему можно привыкнуть. Но не к тому, что у тебя в голове всё, что ты строил довольно долго, переворачивается вверх дном. — Я здесь живу, — Антон показал рукой на свой подъезд: они зашли в его двор всё также молча. — Пришли. Это была уже пятая сигарета. Рома осмотрел его серую панельку, видимо, зацепился взглядом за большую надпись «хуй» на её боковой стороне и нахмурился. Странно, что это не он с Бяшей написал: Антон бы вполне поверил. Он выкинул бычок в ту самую стену и перевел задумчивый взгляд на Антона. — Если у тебя есть её номер, — Начал он хриплым голосом. — Позвони и скажи, что дошёл. Вечером. — Нет у меня её номера, — Антон развёл руками. — Мы ими не обменивались. — Внатуре? — Неверяще усмехнулся Рома. — Три, двадцать четыре, девяноста два. Знает её номер наизусть. — А почему ты не позвонишь ей сам? — Антон словил на себе тоскливый взгляд Пятифанова. — Скажешь, что не убил меня. Она обрадуется. — Как ты себе это представляешь? — Нахмурился он. — Не могу я ей позвонить. Он боится ей звонить. Не хочет беспокоить её. — Ладно, — Тихо ответил Антон. — Я позвоню. — Ага. Они помолчали ещё немного, и Рома вытащил шестую по счету сигарету. Антон встревоженно наблюдал за тем, как она неизбежно тлеет. — Ты что, суицидник? — Чё? — Это шестая, вроде? — Ты очень много сегодня не по делу пиздишь, Петров... — А мы что, — Нахмурился Антон. — На деловой встрече? Или ты какой-то человек дохера важный, с которым только по праздникам общаться можно? — Это мои личные дела, просто ты каким-то образом в них попал, — Мрачно протянул Рома. — Я не хочу с тобой дружить. — Я тоже, знаешь ли, желанием не горю. Но от одного диалога мы друзьями не станем, — Антон кинул взгляд вверх, на свои окна: там горели гирлянды, несмотря на то, что на улице было очень светло. — Можешь расслабиться. — Если я узнаю, — Начал Рома, стряхивая пепел на протоптанную дорожку. — Что ты катишь к ней шары... Антон агрессивно усмехнулся, закатил глаза. Ну вот, снова. Одно и тоже. После такого свои ожидания разрушать ещё труднее, учитывая то, что если смотреть поверхностно и не вдумываться — всё вполне повторяется из раза в раз. — Не качу я к ней ничего, — Отмахнулся Антон и зло посмотрел на Рому. — Прекрати уже. Раздражает. — Да ну, раздражает? — Вскипел Пятифанов. — А меня — не раздражает? — Если хочешь ей счастья — не давай ей поводов нервничать. Рома ничего не ответил, даже не посмотрел на Антона. Молча сверлил взглядом сигарету в замёрзших пальцах, стряхивал с нее пепел, опять о чем-то усиленно думая. — Ладно, — Вздохнул Антон. — Спасибо, наверное. — Не пизди. Петров прыснул. Да прими ты уже хоть что-то. — Да, спасибо. Я пойду. — Иди. — Всё-таки не пойдешь в школу? — Я тебе уже сказал, — Рома взглянул на него исподлобья. — Я не лох, чтобы возвращаться в школу после того, как меня оттуда легально отпустили. — Тебя всего на два урока отпустили. — А мне всё равно, — Он пожал плечами и затянулся. — Всё, иди, не мозоль мне глаза. Антон как-то отрешённо посмеялся и закачал головой. Какой же Рома... — Пока. — Угу. Непонятный. Он развернулся и пошёл в обратную сторону, ни разу не обернувшись, пока Антон стоял и смотрел на его осунувшуюся спину. И как теперь в голове навести порядок?

***

Дома Антона ждала обеспокоенная мать — ей уже позвонили и все сообщили, и она в принципе сама названивала ему раз десять, пока он шел домой. Но телефон он забыл зарядить ещё вчера, и даже в школу сегодня он шел только под рассказы Оли о том, как сильно её бесит отсутствие ёлки, не под музыку. Тема для неё насущная, и Антон в тот момент подумал о том, что хотел бы, чтобы её в жизни волновали только вот такие вот пустяки. Ничего более. Мама накормила его куриным супом и заставила объясняться, почему он пропустил завтрак. Она сегодня с утра была занята: разговаривала по поводу новой работы, на которую собиралась устроиться здесь. Денег сейчас намного меньше, чем раньше, и они не будут лишними. Они живут в самом доступном районе в посёлке, и поэтому ей было бы не тяжело выходить на работу, что Антону казалось необъяснимым. Если за их головами гоняются ещё с Москвы, стоило ли селиться в таком месте? Хотя, возможно, это и было планом: хочешь спрятаться — прячься на самом видном месте. Ни за что не проверят. Антон же воспользовался случаем и решил этим утром не есть манную кашу, которую он, вообще-то, ненавидел. Наверное это, и ломание его убеждений и границ сегодня друг на друга наложились: именно поэтому он и свалился так резко. Он ожидал, что получит по шапке за такие выкрутасы, но мама казалась обеспокоенной и даже не собиралась ругаться. Что не могло не обрадовать. Антон свалился спать часов в двенадцать дня. Было светло, солнце долбило в окно, но он даже не закрыл шторы — так и уснул, потому что был вымотан сегодняшними эмоциональными потрясениями, и капризничать из-за солнца просто напросто не было сил. Сквозь сон слышал, как мама ушла за Олей, пришла с ней же, как Оля смотрела мультики на полную громкость, на что Антон, обычно, возмущался и также громко включал музыку. Но спать хотелось сильнее, чем что либо ещё. И проснулся он часов в шесть. Вот так бывает, глаза закрыл — белым бело за окном, открыл — а там уже мрак, стягивающий двор, и лишь гирлянды светят. Это было не самое разумное решение, потому что он выспался дня на три вперёд, и, возможно, после этого его режим придется чинить вновь, как после лета. Голова гудела ещё больше, во рту было сухо, он вспотел и чувствовал себя далеко не на все сто, но было явно лучше, чем утром. Хотя бы появились силы функционировать. И чем дольше он приходил в себя после сна, тем больше мыслей закреплялось в его голове. Было время всё подытожить: утренняя тревога, медпункт, сладкий чай, цитрамон, Полина. Хорошая погода, Рома, не такой уж он и жестокий. Они крутились в голове как юла, также быстро и хаотично, снова метаясь из стороны в сторону, и их не получалось успокоить. Внезапно озарение почти ударило в голову, когда он прокручивал диалог с Полиной: точно, блин, Полина! Он обязан был позвонить ей. Сказать, что в порядке, что ей не стоит волноваться, винить себя, что Рома не задушил его, пока провожал, хотя она, наверное, и так прекрасно понимала, что делает, и на какую судьбу обрекает Антона. Это ей было очевидно. Он вышел из комнаты впервые за всё это время: поторопился к домашнему телефону, и к своему разочарованию увидел там маму. Если она брала в руки телефон, то это точно было надолго — а Антон не мог знать наверняка, давно ли она напрягала линию. Телефон был старый, с пружинкой, не такой, какой был в Воронеже: там был новороченный, беспроводной, а тут такой, как в детстве. Антон раньше любил играть с этим проводом, за что всегда получал — а почему нельзя-то? Вопрос до сих пор открыт: мама ведь сама его стоит на палец наматывает, а ему почему нельзя? Он вышел в коридор и поймал её взгляд — она приложила палец к губам и кому-то ответила «да, хорошо» в трубке. — Ты долго? — Прошептал Антон, ступая к матери ближе, на что та шикнула и прикрыла трубку рукой. — Антон, я разговариваю, — Она строго взглянула на него, и вернулась к диалогу, с чем-то очень активно соглашаясь. Настолько, что она даже кивала, хотя собеседник её, очевидно, не видел. Антон удручённо застонал — скатился по стене, ну сколько можно-то? Казалось, что если он не дозвонится до Полины прямо сейчас, сию минуту, она будет переживать ещё больше. Антон даже думать не хотел о том, насколько страшно ей было сегодня, когда он отключался на её глазах — ему, наверное, тоже стало бы жутко, увидя он то, как человек теряет сознание, да ещё и без видимых на то причин. И как же не кстати была мама со своими разговорами. Минуты через две бесконечного ожидания она всё-таки попрощалась — перед этим ещё сто раз с чем-то согласившись. Антон подорвался с места и чуть ли не перехватил у неё трубку из рук, и тогда он словил на себе взгляд, который обычно его сопровождал при любых оплошностях: твердый, чуть горящий, с нахмуренными бровями и сложенными в ниточку губами. — Ну что там такое, что не может подождать? — Карина упёрла руки в боки, наблюдая за тем, как Антон набирает наспех запомненные сегодня цифры: три, двадцать четыре, девяноста два. — Я по работе говорила, а ты над душой сидел! — Мне надо позвонить, очень срочно, — Антон виновато приложил трубку к уху, слушая долгие гудки. — Кому? — Неважно. Она возмущённо вскинула брови. — Это как понимать? — Да блин, мам, подруге позвонить надо, — Антон назло маме начал наматывать провод на палец — никакой реакции на это не было. — Сказать, что я в порядке. Трубку на том конце сняли — Антон даже выпрямился по струнке и кинул взгляд на зеркало во весь рост на комоде. Ничего необычного: просто выглядел он намного бледнее и болезненнее, чем обычно. — Ало? — Заговорил знакомый голос на том конце, и Петров несдержанно улыбнулся. — Ало, Полин, это я, — Он облокотился на стену позади себя, и облегчённо выдохнул. Все-таки правильно запомнил. — Антон! — Радостно воскликнула Полина на том конце провода. — Всё хорошо? Ты в порядке? Поел? — Да, да, я в порядке, — Антон прикрыл трубку ладонью и взглянул на озадаченную маму — сейчас ещё подумает, что у него девочка появилась. — Мам, иди, я потом объясню. Она ничего не сказала — лишь недоверчиво оглядела Антона и ушла в дверной проём, ведущий к кухне. — Я так рада слышать тебя, — Голос Полины был как панацея — Антону сразу стало так легко, тепло и комфортно, и все волнения отступили на второй план. — Хорошо, что ты в порядке. Но больше не пугай меня так. — Я уж постараюсь... — Неловко посмеялся Антон, сверля взглядом своё отражение в зеркале. — А откуда у тебя мой номер? Знаешь, я сама хотела позвонить. Мне даже пришлось с Катей за всё это время первой заговорить, представляешь? — Полина невесело хихикнула. — Чтобы взять твой домашний номер. Она из журнала мне его на листочек выписала. — Ну и дела, — Протянул Антон. — Да вот... Рома дал. Рома дал номер, и это, на самом-то деле, он первый побеспокоился о том, чтобы Полина не переживала. Стало по-странному тоскливо. — Мне твой номер Рома дал, — Врать не было смысла — да и лжи подходящей не придумалось бы. Полина странно замолчала на том конце провода, поэтому Антон продолжил. — Он... Как бы так сказать... — Он заметал взгляд по потрескавшимся половицам. — Беспокоился о том, что ты можешь переживать за меня. — Вот как, — Голос Полины стал тихим, поникшим — возможно, она и в лице изменилась. Вновь стала задумчивой и тихой, как море. — Неожиданно, — Растерянно протянули в трубке. — Он нормально вёл себя? — Вполне, — Антон не соврал. Весь этот акт милосердия, проще говоря, «прогулка» — самое мирное и доброе, что произошло и в принципе произойдет между ними. Катализатором всего, сама того не подозревая, стала Полина. Только из-за неё Рома был таким покладистым и спокойным, не без изъянов, конечно, но вряд ли с ним такое часто случается, простить можно. — Мы даже не препирались почти, — Силуэт в зеркале был бледным — на фоне черной домашней футболки Антон и вовсе казался белым пятном, растекающимся по стене. — Там даже я гадостей больше сказал, чем он. — Уж не подумала бы, что ты переспорил Рому, — Полина горько усмехнулась. — Но я... Рада слышать то, что вы нормально дошли. — А ты сама-то в порядке? — Антона так смутили нотки тоски и грусти в голосе Полины, что представилась она, такая же, как утром: разбитая, с мокрыми глазами. Проигнорировать это было бы совсем нехорошо. — Ты звучишь не так, как обычно. — Связь плохая, — Чуть развеселилась она. — Я-то в порядке, просто... — В трубке раздался тяжёлый вздох. — Не знаю, как к Роме относиться. Какое совпадение, я уже тоже непозволительно долго пытаюсь с этим разобраться, подумал Антон. Вряд-ли, конечно, его ситуация была страшнее и тяжелее ситуации Полины — не ему пришлось отказываться от родного человека в свою пользу. Но и ему тоже тяжело. Весь этот хаос в голове бил по-больному: по шаткой самооценке. — Я тоже, — Тихо ответил Антон. Пружина от телефона вытягивалась и растягивалась под давлением: он глухо усмехнулся, задумываясь о том, что вот примерно так ходуном, туда-сюда, ходит его мозг. — Я не знаю, что произошло у вас, но мне как будто... Легче оправдывать его после того, что услышал от тебя. — Вот оправдывать его точно не нужно. Понять — дело одно, а оправдывать то, что он каждый день кого-то бьёт — совсем необязательно. Я это осуждаю, и осуждала всегда, — Полина стала чуть твёрже в голосе, и Антон даже подрасслабился. — Но... Пауза, и копашение на том конце трубки — кажется, Полина села или встала поудобнее. — Он так... Так смотрел на меня сегодня, когда ты упал, — Антон вновь впился взглядом в зеркало. — Он нервничал. Он тоже испугался... Провёл взглядом по своим растрёпанным во все стороны волосами, босым ногам, бесформенной футболке, сливающейся с совсем темным коридором. В своих же глазах он видел только страх: что же дальше будет? То, что происходило в голове — с этим явно предстояло очень долго мириться, и Антон даже не смел предполагать, что из этой «борьбы» он не выйдет победителем и проиграет собственным мыслям, потеряет тот самый стержень, и разрешит себе расслабиться. Вновь прощать, вновь ничего не отвечать и терпеть. Он сам себя не простит, если снова упадет в эту яму. Никогда. — И мне так стало приятно от того, что он без лишних разговоров согласился помочь тебе довести тебя до дома, — Вздохнула Полина. — Он в эти моменты был тем самым Ромой, которого я знаю уже почти всю свою жизнь. С которым мы собирали ягоды с соседского огорода и с которым мы вместе сажали дедушке кинескоп, а он потом ругался на нас. — Это совсем звучит не как... — Антон задумался, покатал на языке сравнения: — Не как отношения. Скорее как наше с сестрой детство. Вы ведь встречались? — Я не знаю, как это назвать. Это, по факту, были отношения — он-то любит меня. Как девушку, — Она задумалась, замолчала, видимо, тоже подбирая слова. — Чем старше мы становились, тем больше хулиганских повадок у него начинало появляться. Я прекрасно знаю, откуда они: он всегда шлялся с ребятами постарше, когда уходил гулять. Бяша там же был. Внезапно Антону представился Рома: маленький такой, но уже ощетинивший, грубый, как затравленный волчонок. Носившийся туда сюда с парнями постарше и пытающийся прибиться к их стае, хотя, очевидно, находился на дне пищевой цепи. Петров всегда сторонился старшеклассников, пока сам им не стал; его пугали их грубые голоса, то, какие они высокие и какие шаги у них уверенные, широкие. И вот, в зеркале сейчас тот же самый Антон, который до ужаса боялся тех, кто старше. Боялся, что они его задавят — теперь вытянувшийся, с юношеским голосом, и шагами такими же: широкими, но совсем неуверенными. — И я буквально по фоткам могу отследить, как он менялся. У нас даже целый альбом есть, — В голосе слышалась тоскливая улыбка. — Начинать «отношения» — было самой неправильной вещью, которую мы в принципе могли сделать. Шестой класс для нас обоих был непростым. — Непростым? — Просто, именно тогда дядя Петя и умер, — Роман Петрович. Отца Ромы звали Пётр — Антон съежился от осознания того, что этого человека, которого он даже не знал, больше нет. Даже не взирая на этот факт, было по-странному некомфортно от одной лишь мысли обо всем этом. — А у меня... — Полина на том конце провода замолчала, видимо, подбирая слова. — Пока наши одноклассники обсуждали мультики, кукол и друг друга — Рома хоронил папу, а я ухаживала за парализованным дедушкой. Антон остолбенел, и чуть было не выронил трубку из рук. — Подожди, а как же родители? — Неверяще спросил он, надеясь услышать хоть что-то, что его успокоит. — Они что, не помогали? Полина вновь замолчала. От нервов закололо кончики пальцев. — Я их почти не знала, — Отрешённо ответила она, наконец разорвав скулящую тишину. — Они погибли много лет назад. Я знаю только то, что мама была скрипачкой, — В её голосе послышалась улыбка — искренняя, но подавленная. — Поэтому я и живу музыкой. Дедушка говорит, что у меня это от неё. Стало паршиво. Совестно и стыдно так, как почти никогда раньше — Антон побледнел от услышанного настолько сильно, что буквально почувствовал, как кровь ушла из его лица. Он сжал телефонную трубку крепче, боясь выронить её от того, что совсем ослаб. Они дружили-то недолго, всего две недели — но за это время, Полина стала Антону дорога. Он редко привязывался к людям, после Воронежа в принципе прекратил впускать их в свою жизнь. Но вот, пришла она: море в штиль, сладкая ежевика и теплое весеннее солнце на закате, и Антон был готов её защищать чуть ли не своим телом. Она ему не нравилась как девочка, совсем ни капли: к ней было что-то большее, чем какая-то там симпатия. Уважение и благодарность за то, что спасла его от одиночных скитаний по школе; искреннее восхищение и желание быть другом, быть слушателем, быть кем-то, кто близок и дорог. И слышать такое о судьбе не последнего тебе человека — все равно, что снимать с себя кожу заживо. Больно. И стыдно. Стыдно, что после этого Антон вообще свои проблемы во что-то ставит. Даже смешно стало в моменте — как он вообще после этого посмеет расклеиться, выставить себя жертвой? Если даже Полина, которая, так-то, девочка, в сто раз сильнее, чем он, хотя она могла бы и сдаться, и спросу с нее бы не было? — Полин, я... — Голос осип, глаза высохли и намокли с первым же их закрытием — в голове был потоп, и он чуть было не хлынул из-под ресниц. — Чёрт, мне так жаль... — Всё хорошо, — Почти пропела она ласково, и Антон скатился по стене, осев на пол. В зеркале на него затравленно смотрели его же мокрые глаза. — Дедушке уже намного лучше. Мы с ним вдвоём справились, да и тётя Оксана помогала нам, несмотря на то, что ей тоже тяжело было. — Тётя Оксана? — Это мама Ромы, — Мягко ответила Полина. — Такая хорошая женщина. Она мне самой как мама... У нас с ней очень хорошие отношения, а дедушка вообще в ней души не чает, как в дочке. Антон представил как выглядит тётя Оксана, судя по тому, как её описывала Полина: женщина средних лет, с добрыми глазами и ласковым голосом. Наверняка она очень сильно любит Рому, и, возможно, он её единственная отрада, после того, что их семье пришлось пережить. Антон чувствовал себя виноватым во всем. Даже в том, в чем даже косвенно виновен быть не мог. — Это я к чему всё, — Задумчиво произнесла Полина. — Я рада, что всё в порядке. Это и правда, тот самый Ромочка, которого я знаю всю свою жизнь. Ромочка. И именно от Полины эта форма имени Пятифанова не казалась приторной и противной, какой она казалась от Кати. Имя Ромочка приобретало совсем другие краски, и Антон даже улыбнулся сам себе, когда услышал, как тепло произнесла это Морозова. — Я скучаю по нему, — Тоскливо протянула она. — Очень сильно. Но не могу заставить себя подойти первой и всё прояснить... Потому что это будет казаться чем-то вроде... Не знаю, дачи ему шанса на «отношения»? Да, пожалуй. — Может, рано или поздно, всё это пройдет, — Успокаивающе ответил Антон, чувствуя, как беспокойные волны накрывают его с головой. — Я не думаю, что он не захочет дружить с тобой. Ты ведь ему тоже нужна. Просто, по своему существу, необязательно, как девушка. — Я знаю, — Согласилась Полина. — Но почему же я не могу ничего сделать? Вопрос был, очевидно, риторическим, но Антона закрутило от того, что он совсем никак не может на него ответить прямо. Дать совет, дельный, а не пустой, успокоить и помочь. Как-то всё слишком безнадёжно. — Может это и не ты должна делать, — Петров пожал плечами, чувствуя, как они подрагивают. — Может, это ему стоит сделать первый шаг? — Он боится, — Почти отрезала Полина. — Он знает, что обидел меня. Он извинялся, но я была так расстроенна, что не смогла его простить. — Как он обидел тебя? — Много чего наговорил мне в день, когда мы расстались, — Полина заговорила тише, очевидно, скрывая этот разговор от дедушки. — Он тогда напился и обвинил меня в том, что мне на него всё равно. А мне было обидно. Она выдержала паузу, шумно вздыхая. — Потому что мне в тот момент было не всё равно только на него и на дедушку. И он это знал. Он очень редко выбирает слова, почти никогда не контролирует то, что говорит, — Полина говорила медленно, вдумываясь в каждое свое слово. — Он очень много сказал мне тогда, обесценил всё, что я делала для него. А я такого совсем не терплю. — И правильно. — Может, я прозвучу глупо, — Стыдливо сказала она. — Но я правда считаю, что тогда я должна была стерпеть. И поговорить с ним, когда он в себя придет. Но я ведь тоже человек, верно? Я тоже имею право на то, чтобы психануть, на то, чтобы позлиться, поплакать? — Ты ещё сомневаешься? — Тогда — ни на йоту не сомневалась. А вот сейчас... — Сконфуженно почти прошептала она. — Когда всё разрушено... — Нет, Полина, — Отрезал Антон, сжимая в руках телефон. — Не должна ты ни в чем сомневаться. Что сделано — то сделано, но в этом твоей вины нет. — Рома тоже не виноват. — Сомневаюсь, — Невесело хохотнул он. — Он мог бы и не напиваться. — Он напился только после того, как я сказала, что не хочу, чтобы мы были парой. И потом пришёл ко мне. Плакал, и предъявлял за всё это. Это было в августе... А я до сих пор обижаюсь. — Имеешь право. — Наверное, ты прав, — Сдалась Полина и вздохнула. — Но я не хочу, чтобы мы были чужими друг другу. Какими мы являемся сейчас. Незнакомцы, знающие друг про друга всё. От этой формулировки в груди закололо. Антон вновь упал в свои мысли, когда в трубке замолчали. Казалось, что его сейчас стошнит этими мыслями — столько всего просто напросто не умещалось в голове, мозг отказывался устаканивать всё то, что нужно. Кривился, противился, и Антон мог бы просто сделать вид, что ничего не запомнил и не услышал — но дала бы ему совесть после этого жить дальше? Пререкаться с Ромой и считать его тупым идиотом, не знать того, через что прошла его подруга? Быть жертвой? — Антош, — Голос на том конце провода заставил прийти в себя. — Мне пора. Дедушке нужно помочь с уборкой, да и время позднее. Уроки бы сделать. — Точно, уроки, — Удручённо застонал Антон. — Что-то задали по предметам, которые я сегодня пропустил? — Только по английскому малость выучить, и то, это не на завтра. Хочешь, дам тебе списать? — Не хочу пользоваться твоими мозгами вне математики. — Бери, пока дают, — Хихикнула Полина, и Антон тоже улыбнулся. — Отговорки не принимаются, я тебе сама тетрадь подсуну. — Уговорила, — Наконец сдался он, хотя и отпирался недолго: это так, чисто из вежливости. — Спокойной ночи, — Ласково сказала Полина. — Спокойной ночи, Полин, — Ответил ей Антон, но тут же быстро продолжил, чтобы она не успела отключиться: — Спасибо тебе большое ещё раз. — Да что уж там, ты лучше Рому благодари. Не я тебя на себе несла до медпункта, — Заскромничала Полина, а потом резво оборвала диалог: — Всё, отключаюсь! И повесила трубку. Повисла почти гробовая тишина, нарушаемая только мультиками Оли за дверью — сил встать с пола и даже трубку положить на место вовсе не было. Он был вымотан до ужаса, хотя спал суммарно часов четырнадцать за сутки. Тело не двигалось, мозг отказывался думать — мутило и крутило во все стороны от тоски, сожаления и вины, сжирающей его целиком. — Неужели, начесался языком, — Из дверного проёма неспокойной волной выплыла мама: закинула кухонное полотенце на плечо и подбоченилась. — Два часа деньги за связь мотал, не осатанел случаем? — Ты что, подслушивала? — Почти оскорбленно ощетинился Антон, и Карина закатила глаза. — Нужны мне твои разговоры, — Она тяжело вздохнула. — У меня свои дела были. — И правильно. Нечего мои разговоры слушать. — Так ты мне объяснишь, что там за Полина у тебя? И чего это ты на полу расселся? — Она вскинула брови и жестом приказала подняться. — Там сквозняк, встань немедленно. — Это моя одноклассница, — Антон кое-как встал и на ватных ногах отошёл от телефона. — Подруга хорошая. Она помогла мне сегодня с ещё одним... одноклассником. — Ну, спасибо твоей Полине и ещё одному неизвестному, что не оставили моего сына в беде, — Вздохнула она. — Чувствуешь себя нормально? — Нормально, — Антон прислушался к своему телу: ничего, кроме всепоглощающей тоски. Всего-то. — Хорошо, — Карина осмотрела его с головы до ног. — Садись уроки делать, завтра в школу пойдешь. И обязательно с утра поешь. — Ага. Мать скрылась на кухне — а у Антона вновь закружилась голова. Всё это переварить и осмыслить будет стоить многого.