Растрёпанный ветрами

tainted_bunny

не хочу проигрывать

tainted_bunny

но походу я проиграю совсем скоро

В правом нижнем углу экрана компьютера время гласит — без двадцати три. Все немногочисленные подписчики Антона в Аське совсем не знают, что там у него происходит — знают лишь то, что он, бедный, перекочевал с семьёй в какую-то глушь. Почему — не говорит, мастерски избегает самой сути. Не даёт даже спросить толком. И все эти посты без контекста больше подходят на записки сумасшедшего.

tainted_bunny

моя бабка которая тут жила угарала по шаманизму. говорила что в тайге типа даже люди подчиняются законам зверей и все играют какую то животную роль. думаю я знаю чего я так этой тайги боялся, лол -_-

tainted_bunny

а вторая верит в бога. она всегда мне говорила возлюбить ближнего своего и быть терпимее..вся вот эта херня ещё с щеками и если тебя по одной бьют ты будь добр другую подставь

tainted_bunny

но я уже настолько заепался что готов второй бабке поверить и реально этого человека терпеть в случае чего

tainted_bunny

даже если из за него моя жизнь тут больше похожа на вечную борьбу за жизнь

Антон как в воду глядел, когда прикидывал, сколько времени ему понадобится на то, чтобы все эти мысли хотя бы просто остались на месте и не прыгали из стороны в сторону: одним словом, дохуя. И то, что он сегодня ночью не уснёт тоже было чистой правдой. Было ли это из-за того, что мысли скакали по всему его телу и буквально его мучили, или из-за того, что он спал днём, ясно не было. Но что было точно: он сейчас один. В полной тишине, заглушаемой только тиканьем часов в коридоре и шумом клавиатуры. Даже за окном было тихо: ни машин, ни ветра, ничего. Звенящая тишина, льющаяся в барабанные перепонки и говорящая только на языке жестов, который в свете гирлянды и экрана монитора разглядеть было почти невозможно. Но Антон наверняка знал, что она просто смеётся над тем, как сильно его ломают обыденные вещи, насколько он, в самом-то деле, хрупкий и никчёмный.

tainted_bunny

я только здесь могу говорить о том что думаю столько сколько хочу потому что только пару из вас в живую знаю и мне не будет стыдно

tainted_bunny

кому не нрав — катитесь к черту, я вас тут не держу.

hope: это твоя страничка hope: ты можешь говорить здесь все что ты захочешь . =) Антон нахмурился, когда увидел совершенно неизвестный ему ник — hope. Этого человека он не знал — он все ники своих подписчиков и друзей знает наизусть. Он кликнул на его профиль: полностью пустой, только на аватарке стоял какой-то нарисованный в Пэинте череп. Ни дня рождения не выставлено, ни пола, ни интересов, и никаких постов нет — просто пустая страничка, возможно, фейк. Ещё и ник такой многообещающий, надежда. Кто это, и по каким критериям он нашёл Антона? tainted_bunny: ты кто? *blink* hope: я просто нашел тебя через общих друзей, почитал твои посты, и понял, что мы похожи Похожи... Ничего сугубо «личного» Антон не постил уже очень давно — лишь расплывчатые отголоски его настоящей жизни. В основном какие-то картинки, песни, которые ему нравятся, вот недавно выложил новую: Терпимость Ноль — Emo Make Me Cry. Пролистав страницу до того самого поста, он обнаружил, что и там был комментарий этой неизвестной надежды: hope: качает !! =] Хорошо, раз через общих друзей — значит ничего в этом такого нет. Может, это тоже какой-то эмобой, скорее всего, из Воронежа, потому что именно там у Антона появилось пару друзей эмокидов. Вполне возможно, что это был знакомый Праха — это парень из соседней школы в Воронеже, и у них с Антоном завязалась неплохая дружба, хоть и имени он его настоящего так и не узнал. Да и не надо было. Он своё тоже не сразу раскрыл. tainted_bunny: соглы. я недавно нашел их, мне нравятся их звучание . На всю комнату раздалось уведомление из Аськи и разорвало тишину — Антон даже подпрыгнул слегка от того, как это было неожиданно. Он зашёл в личные сообщения: это был тот самый hope. hope: ты что не спишь так поздно =]? tainted_bunny: не спится. думаю hope: это секрет или поделишься что там у тебя на уме? tainted_bunny: не думаю что это будет уместно, мы друг друга даже не знаем hope: я знаю тебя, но ты меня нет нууу тогда добавляйся в друзья =] клёвая музыка, зайчик tainted_bunny: ну я вообще то не зайчик меня по нику никто не называет. либо по английски пиши, либо транслитом: тэинтед_бани hope: как то запарно....... -_- tainted_bunny: за то ты ни на одном форуме такого ника не встретишь) hope: и не поспоришь. ладно пошел я. завтра на учебу вставать) спишемся ещё, bunny? tainted_bunny: наверное. пока На душе было странное ощущение — но этот некий hope был одним из немногих кто, кажется, в принципе обратил на Антона внимание в сети. У Антона на аватарке стояла его собственная фотка — сделанная ещё в Омске, где ему всего пятнадцать, где язык только-только проколот, где всё только начинается: две тысячи седьмой год, футболка AMATORY, где все ожидания всё ещё оправдывались, и жить было легче, несмотря на то, что в душе дырень была размером с лунный кратер. Наверное, этот пустой профиль узнал его именно по этой фотке. Он доверия не внушал, совсем никакого, но а как он может узнать об Антоне хоть что-то, если он уже давно ничем не делится, если не через общих друзей? Они-то тоже не сильно много о нём знают. О нём никто ничего не знает, даже он сам. Тогда и переживать, наверное, не о чем? Компьютер с облегченным вздохом процесса выключился: стало ещё темнее, ещё тише, ещё тяжелее думать обо всём, что на низком старте ждёт, чтобы наконец-то укрепиться в голове, но всё никак не получает возможности сделать это.

***

— Мне видимо придется сутки не спать, чтобы режим в норму пришел, — Удручённо выдохнул Антон и обернулся на Полину, рассматривавшую красное яблоко из столовой. — Ты что на него смотришь так? Не бойся, Белоснежка, не отравлено. — Ага, а вдруг? — Полина недоверчиво сщурилась. — Сейчас упаду замертво — кто меня спасёт-то? — Я могу нести на себе это бремя, — Антон шуточно подбоченился, разглядывая подругу с ног до головы. — Вот только придумаем что-то без поцелуя. — Больно нужны мне твои поцелуи, — Она наигранно скривилась. — Я самодостаточная и сильная девушка, надо будет — сама себя спасу. — Тогда что драму разводишь? — Антон непонимающе развёл руками, на что Полина, максимально демонстративно, укусила яблоко. — Ну вот, всё! Он и правда не спал сутки. Ночью не удалось даже глаза закрыть, настолько сильно сон не желал приходить к нему. Будто избегал. Но ближе к шести утра Антон всё-таки прекратил думать в принципе. Голова была приятно пустая, даже в школу он шёл непозволительно легко. Возможно, это была передозировка: столько много думать попросту убийственно. И в школе всё было почти таким, каким нужно — не привлекающим внимания вовсе. Все ходили тише воды, ниже травы, в глаза не бросались, и даже не смеялись на переменах громко. Не было Ромы. Его главного раздражителя. Не было мыслей. Было тихо. Полина рядом была тоже тихой, задумчивой, но не настолько, чтобы Антон забеспокоился. Вчерашний день был насыщенным и абсурдным до мозга костей, вряд-ли он не оставил на ней никакого следа. Наверное, она тоже думала. Вот только она спала, по ней видно. Розовый, здоровый тон лица, едва подкрашенные ресницы, ежевичный блеск — она не выглядит помятой или сонной. А вот Антон выглядит так плохо, будто он вчера умер, и воскрес только когда в школу надо было вставать. И то, потому что Олю надо было туда вести. Так бы он не встал. — Антон, — Начала Полина, рассматривая надкусанное яблоко. — Думаю, мне надо тебе это рассказать... — Что яблоко отравлено, всё-таки? — Он хохотнул, но поймав взгляд Полины, донельзя серьезный, мигом успокоился. Встал на месте и повернулся к ней. — Что он мне вчера позвонил. Антон замер: долго думать, кто такой он не пришлось. Он неверяще нахмурился. Что, и правда позвонил? Разве он не боялся её номера, как огня? Осмелился? Ноги чутка подкосились. — Раз уж ты по неволе стал... — Полина неуютно повела плечами. — Наблюдателем в этой истории, а иногда и действующим лицом в ней... В общем. Она сделала глубокий вдох, готовясь к рассказу. — Вчера, когда мы с тобой договорили, — Полина взглянула в толпу, будто высматривала там кого-то. — Я ушла по делам. Убралась, выпила чаю с дедушкой, вечерняя рутина в своём естестве... Антон невольно прикинул, что же он, после этого разговора, вчера делал? Копался в себе и морщился от своей беспомощности и того, какой он жалкий, всего-то. — Я уже спать ложилась, и тут он позвонил. Я трубку взяла — он молчит. Не поняла даже, кто это, сначала... В голове появилась картина: Рома, сидящий возле телефона, дрожащими руками держащий трубку; может, прямо как Антон, накручивающий на палец пружинный провод. Суетливый, печальный, чёрт, как же его заебали мысли о нём. Уже ни в какие ворота. — Мы толком не говорили. Но когда я спросила, «кто это?», и услышала... — Полина невесело усмехнулась. — Это его «я»... Она съежилась. — Меня будто иглами закололи насмерть. Я будто прямо тогда и умерла. У него голос был такой... Разочарованный. Грустный. Антон молчал, позволяя Полине говорить без пауз на обсуждение происходящего. Она слегка нервничала, ковыряла аккуратными ноготками уже темнеющее яблоко, жевала губу, когда думала, что сказать. И Антон тоже начинал нервничать, потому что опять начинал думать. — Он просто позвонил спросить у меня, как дела.

— Я, — Тяжёлое молчание. — Как дела?

— Это было так... Странно. После столько-то времени, вот так заговорить...

— Наверное, нормально, — Мелодичный голос стал тихим, неуверенным, слабым.

— Это самое главное.

— А что ещё более странно — то, что он говорил.

— Я не знаю, зачем я позвонил, — Его шепот рвался, был сухим, дрожащим, почти плачущим. — Извини.

Антон замерзал. Легко и непринужденно окунался в ледяную гладь своих ебучих мыслей, умоляющих простить Рому, оправдать каждый его косой взгляд и удар. Просто потому, что он тоже безнадёжный, просто потому, что они с Антоном непозволительно похожи. Как он может его осуждать после этого?

— Я не против того, чтобы ты звонил.

— Ты шутишь щас?

С каждым своим словом, Полина становилась всё более и более печальной. Хотелось обнять её — но она уже обнимала себя сама. И правда, самодостаточная: до мозга костей.

— Должна ли я шутить в такой ситуации?

— Нет. Наверное, нет.

— Мне хотелось ему всё простить. Но... Я по-другому воспитана. Я-то себе дороже, — Полина грустно улыбнулась. — Это плохо, да? — Нет, совсем нет...

— Эмарь этот законченный... Вы ведь, ну, друзья?

— Ром, — Она тихо вздохнула, опустилась на пуфик рядом с комодом. — Не зови его так.

— Друзья?

— Да, друзья. И знаешь что, — Полина оборвала себя на полуслове. Хотелось сгрубить — но она прикусила язык. — Знаешь, что обижает меня больше всего сейчас?

Он молчал. Дышал в трубку, словно забитая ногами собака, тяжело сглатывал, порой что-то тлело прямо в конце трубки. И Полина не понимала: это сигарета, что-то похуже, или сам Рома?

— То, что ты причиняешь ему вред. Хотя он тот — кто рядом со мной. Ром, от меня все подруги отвернулись. Ты им всем нравишься, твое внимание им важнее. Надо мной все смеются, у меня никого кроме дедушки и Антона нет.

— Подожди, — Антон выставил подрагивающую руку вперёд. — То есть как это, смеются? Полина натянула на себя печальную улыбку. — Как бы тебе объяснить... — Она опустила глаза в свои блестящие туфли. — Рома имеет... Ну, очень большое влияние на всех. На мальчиков, на девочек. Мальчики не трогают меня, вообще, только иногда шепчутся за спиной. А вот девочки... — Что — девочки? — Месяца два назад мне в столовой жвачку на волосы прицепили, — Она пожала плечами, а Антон внутренне заскулил. — Они все считают, что я дура, раз упустила такого парня. Да за ним вся школа бегает. Кривая улыбка Полины — во внутреннем мире Антона крах. — Меня теперь не уважают.

— Поля, — Сдавленный кашель на той стороне. — Прости меня, а?

— За что?

— Да я во всём виноват.

— Я тоже тогда вспылила...

— Ты могла расцарапать мне лицо или прям там убить — права была бы. Я не должен был говорить этого...

Она замолчала, давясь слезами.

— И за Петрова, — Он сказал это неуверенно, будто с трудом. — Но перед ним мне не стыдно. Если я узнаю, что он тебя тронул — я убью его.

— Он не такой, — Тихо возразила Полина. — Пожалуйста, не трогай его. Он же не заслужил этого, представь себя на его месте.

Рома сдавленно выдохнул.

— Или пойми, что мы с ним в одной тарелке. Никого у нас нет, кроме нас самих.

Полина замолчала, перевела взгляд в ноги. Она выглядела озабоченной этой ситуацией — но не настолько, чтобы Антон бросился её утешать. Кажется, она обдумала всё заранее и уже была спокойна, и эта ночь для неё тоже была сложной. — И... Всё? — Он заморгал неверяще, коря себя очередную попытку перепрыгнуть все события и сделать для себя вывод. Не одному тебе тяжело, Антон. Этой ночью кто-то умер, кто-то потерял всё, что у него было, кто-то остался инвалидом, так почему ты думаешь, что у тебя все плохо? — И всё, — Кивнула Полина. — Он сбросил. Я не стала перезванивать — дедушка проснулся, спросил, в чём дело. — Полин. — М? Антон зажмурился, припал затылком к стене. — Я даже не знаю, что сказать. Какой же Рома жалкий. Как есть — такой разломанный, в клочья раздавленный этой жизнью. Ежедневно проебывается, спотыкается, продолжает делать вид, что все у него под контролем, и все у него нормально, а потом звонит Полине в слезах, и молит прощения. И все втроём они жутко похожи. Совпадение это, или судьба — все равно приятного мало. — Я сама не знаю, что думать, — Полина пожала плечами. — Я давно его простила. И этот разговор, кажется, мог бы нас помирить... Она перевела вдумчивый взгляд на Антона, нервно жующего незаживающую рану на губе. — И даже тебе помочь. Если Рома отстанет от тебя, то от тебя отстанут все. И Игорь, и Семён... Да даже Катька. Я ведь говорила уже, что он имеет огромное влияние на всех вокруг? Такой серьёзный. Большой, как скала, с тяжелыми бровями и обветренными губами, такой, казалось бы, несломленный. — Говорила. Но в этом мире ничего не может быть стабильным — и Рома, с его непогрешимой жестокостью, тоже. И непоколебимость Антона — тоже.

***

На глазах чёлка, на душе — очередная бредятина. Мозг едва переваривает всё, что в него накидано за день: химия, чужие телефонные разговоры, отсутствие стабильности и контрольная по математике. Антон всегда ждёт, пока раздевалка опустеет. Толкаться в толпе сломя голову спешащих домой школьников — вообще не то, к чему он тяготеет. Полина на втором этаже уже во всю играет на скрипке: он её не слышит, но знает, что она выкладывается на полную. А Антон топчется возле раздевалки, пока слушает песни про сломанные крылья и смерть. Вокруг него туда-сюда ходят школьники, кидаются вещами друг в друга, девчонки таращутся на его чёлку и шепчутся, но он, опустив голову, рассматривает только свои кеды. И лишь когда в раздевалке никого не остаётся, и звенит звонок на урок — Антон позволяет себе шагнуть в витую клетку и направиться к своей куртке. Он не слышит ничего вокруг, кроме кричащего Артёма Лоцких о том, что стоит сделать последний шаг. Надевает куртку, погруженный в свои мысли настолько, что зрение размывается, идёт неровной рябью. И думает он о том, что запястье под напульсником надрывно ноет и горит стыдом. Просит ещё. И когда застегнув куртку и водрузив себе на спину рюкзак, он краем глаза заметил силуэт, стоящий в паре метрах от него. Настолько задумался, заслушался, что даже не обратил внимания на то, что кто-то зашёл? Он инстинктивно дернулся, по телу пробежал холодок. Скинув чёлку с глаз, Антон обернулся на того, кто стоял рядом. И замер. На него смотрел Рома. Он был не похож на себя, и хватило не слишком долгого зрительного контакта, чтобы его донельзя мрачное лицо засело в голове. Под глазами легли темные тени: он, кажется, сегодня тоже не спал. Потрёпанный чёрный свитер — в голове мелькнула мысль: батин — совсем не контрастировал с его бледными щеками. Таким тёмным казалось всё, в полумраке раздевалки Антон почти видел сгущающуся над Пятифановым мрачную тучу. И он, как полнейший идиот, смотрел на него в ответ, схватившись за лямку своего рюкзака, как за спасательный круг. Рома, с перекинутой через плечо спортивной сумкой, и сунутыми руками в карманы штанов, играл желваками. От него пахло морозом и табаком. И тут он что-то сказал — но Антон ничего не услышал. И в порыве волнения в итоге сорвал с себя наушники одним движением руки, на что Рома никак не отреагировал. — Такой ты тихушник, ждёшь, пока все переоденутся, чтоб пиздюлей не выхватить? — Сардонически усмехнулся он, и Антон скривился. Давай ещё, посмейся надо мной. Зачем я только тебя жалею? — он скривился, сжал лямку рюкзака покрепче. — Ты слегка опоздал, — Съязвил Антон. — Уроки кончились полчаса назад. — Ага. А ты всё ещё здесь, дрочер, — Рома вскинул брови совершенно издевательски. — Я не на уроки. Антон вновь кинул взгляд на сумку: из неё торчали боксерские перчатки. То-то ясно, почему он вечно в синяках ходит. Спортом занимается, и, возможно, все его «побои», это далеко не гопарские собрания во дворах. Значит ли это, что даже такой факт об его личности — и то не правда? Что вообще тогда является правдой? Вся эта ситуация, да и последние события, сами собой в медицинской карточке Антона выводят курсивом: дислексия. Всё ты неправильно прочитал, Петров. Давай заново. — Чего ты хочешь? — Накатило колкое раздражение — Антон скривился сильнее, и метнул злой взгляд в Рому, стоявшего в самой расслабленной позе, которая вообще может быть — руки в карманы, ссутулившаяся спина и безучастный мрачный взгляд. — Иди куда шёл, я домой. Рома лишь хохотнул: и у Антона внутри что-то мерзко колыхнулось. — Петров, — Он обернулся: оценил обстановку. Никого нет — одни они. Как тогда, когда Антон впервые почувствовал это странное ощущение того, что Рома не такой простой, как кажется. — Разговор есть. — Какой ещё разговор? — Антон издал шокированный смешок, попятился назад. Если это преамбула к его избиению, то как-то слишком официально. Так даже страшнее, чем получать лицу вовсе без прелюдий. — А то ж ты не знаешь, — Рома сщурился, недобро улыбнулся. — Не строй из себя дебила. — Как я вообще могу знать, что у тебя в голове? — Ядовито выплюнул Антон, и отразил пятифановскую улыбку своей, кривой, нервной линией губ. — Ты же... Непредсказуемый. Нечитаемый. Выводящий из себя. Ненавистный. Почему-то, мне жаль тебя, у тебя ведь тоже никого нет, верно? — Я же? — Передразнил его Рома, и подступил ближе, сокращая расстояние между ними. Теперь даже шепот казался жутко громким. — Не люби её. Антон резко обмяк, услышав это. В нос ударил табак и дешёвый гель для душа, мороз и отчаяние. Он зажмурился, помотал головой, и тоже переключился на шепот. — Чего? — Я знаю, чего ты хочешь. Я всех вас насквозь вижу. Мгновение назад Рома был самодовольным. Совершенно незаинтересованным, безучастным, развеселым и простым — сейчас же, стоило Антону моргнуть, как он резко стал совсем другим. Хотелось попятиться назад — но за спиной была стена. Рома не угрожал, а просил. Он изнемогал, он ломался, ему было плохо и больно. И вновь это противное чувство жалости и чего-то ещё, ухающего вниз и ноющего; наверное, это были остатки его рассудка. В болотных глазах Ромы тлели деревья, тонули их обгоревшие стволы, Антон вяз в тине, неспособный отвести взгляда от дрожащих ресниц. В горле пересохло, язык прилип к небу. Рома нависал над ним большой угрозой — но как же печальны были его подрагивающие уголки губ. — Я не... — Антон сдавленно засипел, — Я же сто раз объяснял... — Объяснял, — Согласился Рома. — Но ты думаешь, я поверю? Ты вообще видел её? Он выпрямился, резанул точёным профилем по лицу Антона и взглянул на только-только сгущающиеся сумерки за окном. — Я не буду бить, я уже давно понял, что ты... — Вновь тяжёлый вздох. — Ты не сдаёшься, скотина. Так что просто, по-мужски. Ромин голос сорвался на разбитый шепот: — Не тронь. Антон молчал. Он стоял прямо перед Пятифановым, в нос бил ужаснейший запах табака и отчаяния. Настолько сильного шока он давно не испытывал — вся эта канитель с Ромой была самой непонятной частью его жизни. Он был зол, разбит и ранен, поскуливал как волк, но виду не подавал. Выглядел стойко, но если присмотреться, это было больше похоже на конечную инстанцию в жизни. Будто он сейчас сходит на тренировку, вернётся домой, и наложит на себя руки. Разорвёт всё, что связывает его с этим миром. С Полиной, с Бяшей, с Антоном, всю свою жизнь, это мнимое перемирие, распрощается с друзьями, со школой, с будущей жизнью. Антону вновь стало стыдно до головокружения. В горле встал ком: хотелось выблевать все свои органы, а сердце билось, как после стометровки. Насколько вообще безнадежны и несчастны люди, которые любят? Да те же папа с мамой. Стоило им друг-друга полюбить — а теперь оба страдают. Каждый день терпеть друг друга с нестерпимой яростью, ложиться спать спинами друг к другу, и похоронить всё, что могло быть в будущем. Без этой ебучей любви. И Рома, в свои всего-то шестнадцать, уже катится к тому, чтобы стать несчастным на всю свою жизнь. Возможно, он уже несчастен настолько, что ни одна терапия не поможет. Подумать только, и вот это — школьный авторитет? Стоит сейчас в раздевалке и на полном серьёзе просит Антона не любить того, кого любит он сам? Да не любит её Антон. Только как подругу, не более. Но как же сильно Рому ломает от одних лишь из взаимодействий, а что он вообще почувствовал тогда, когда Полина сказала, что у неё никого, кроме Антона, нет? Каково это, быть на первом месте всю жизнь, а потом стать тем, на кого даже не смотрят? Возможно, Антон сам мудак. Стал им, сам того не желая и не думая даже об этом — разрушил жизнь человеку, которого даже толком не знает. И, в теории, его не должно это волновать, но когда на него пялятся эти безбожно мрачные глаза и бледные скулы содрогаются в мольбе — его это, почему-то, волнует. — Я... — Антон рвано вздохнул, выдохнул страх и стыд в сторону Ромы. — Я не хотел. — Чего? — Рома нахмурился. — Я не хотел всё рушить, — Он пнул ногой воздух, сжал губы до побеления. — Блин, да я вообще понятия не имел, что всё... Настолько. Рома лишь вскинул брови. Постарался сделать вид, что совсем не удивлён внезапным раскаянием — но губы приоткрылись в немом шоке, и уголки губ поползли вверх. Он усмехнулся, сунул руки в карманы. И почему-то подрагивал. — Ты прям ебуче жалкий, Петров, — Он помотал головой. — Давай ещё прощения у меня попроси, долбоёб. — Я серьёзно, — Антон зажмурился. — Я не... Она мне не нравится. Она... Я не могу сказать, что она некрасивая, но она не нужна мне вот так. Я только пришёл сюда, у меня тут никого нет. У меня никого нет вообще. Антон поднял осторожный взгляд на Рому, стоявшего перед ним. — И я знаю, что у тебя тоже. Рома вновь испугался — точно также, как вчера. Отпрянул назад, скривился и нахмурился — Антон даже сам испугался того, что сказал. Он сейчас получит в лицо? — Опять в душу лезешь? — Нет, я не собираюсь этого делать, — Антон помотал головой, поджал губы. — Я просто хочу, чтобы ты... Рома впился в него взглядом, и Антону стало душнее, чем когда либо — Да не оправдывайся передо мной, — Он вновь скривился, и закатил глаза. — Мне твои оправдания и в хер не впились. Мне гарантия нужна, Петров. Антон только усмехнулся. — Хорошо. Но и ты мне услугу окажи, — Он посмотрел в глаза Ромы, навострившие лезвия, которыми он и так уже давно изрезал Антона с ног до головы. Он чувствовал себя странно. — Не трогай и ты меня, — Антон переборол страх и выдал самую тупую просьбу, которую когда либо мог. Если ты не можешь решить проблему — избавься от её корня. Если Рома полностью пропадёт из его жизни и будет мелькать лишь как одноклассник и второплановый персонаж — возможно, ему станет жить немного легче. — Ладно, — Рома пожал плечами и согласился на это так легко, что Антон сперва даже не поверил в то, что это случилось. — Око за око, получается. Но дружить я с тобой не собираюсь. — Я тоже, — Антон встрепенулся, и только сейчас заметил, что он дрожит. Всё его тело шло мелкой дрожью: зубы стучали, ноги сводило, губы были искусаны до такой степени, что на языке осел вкус металла. Рома вызывал в нём все эмоции, которые вообще мог вызывать одноклассник, который над тобой издевается — каким образом Антон вообще оказался втянутым в чьи-то отношения, так ещё и так получил за них? Он хотел влиять на жизнь Ромы. Хотел держать его в узде, хотел издеваться точно также: пререкаться, всеми способами доставлять неудобства. Но, кажется, он не самый законченный человек на свете, раз проявил к нему сочувствие. — Тогда забились, — Пятифанов сунул руки в карманы штанов, и обвёл взглядом Антона. Он о чем-то долго думал, а потом кивнул и заговорил. — Скок время? Антон дрожащей рукой достал телефон: на маленьком экранчике время показывало без двадцати три. И нахмурился. Они что, сорок минут здесь торчали? — Без двадцати три. — Пизда, — Рома сорвался с места и побежал в сторону спортзала. Даже не попрощался, хотя они, вроде как, уже все решили, и друг на друга зла не держат. Хоть и не дружат: Антону правда меньше всего нужна была дружба с местным гопником, хоть и с нелегкой судьбой. Дружить с тем, кто превратил тебя в мясо в первый день учебы только за то, что ты не такой, как он, и за то, что общаешься с его девчонкой — то ещё удовольствие, которое Антону не познать. Но он стоял там ещё немного. Размышлял о том, что произошло, слушал, как в стороне спортзала хлопнул двери и всё вновь затихло. И чувствовал себя странно настолько, что это уже никак не объяснишь.