Растрёпанный ветрами

Придя домой со школы, Антон всеми силами заставлял себя не уснуть. Он пришел позже положенного, аж в четыре, хотя уроки кончились в три. Шёл неспеша, обдумывая каждую минуту сегодняшнего дня. Может, он спит? И это такой невероятный сон с очень хорошим сюжетом, где его жизнь хотя бы в школьном аспекте будет спокойной? Он совсем не сомневается в себе. Знает, что, как бы то ни звучало, но Рому он не подставит. Какой же бред. Подумай бы он хоть два дня назад, что будет всерьёз размышлять о том, что он не хочет подставлять Рому, который, вообще-то, избил его на ровном месте — сам бы себе у виска покрутил пальцем и слёг бы в дурку. Это и сейчас звучит почти слащаво-глупо: он уверен в себе, что не уведёт у блядского Пятифанова Полину. Знает, что не влюбится. Знает, что не даст себе натворить ничего лишнего. И это не потому, что ему запретили. Просто потому, что любовь, сама по себе, отвратительна. Это дурацкое слово, которое Антон слышит каждый день. В книгах, в телевизоре, в компьютере — да все поголовно помешаны на том, чего ему познать не дано. Он, конечно, верил в любовь, как и все дети. Было без злого противно и смешно наблюдать за тем, как мама фыркает на папу за то, что у него колется борода; как он дарит ей цветы без причины; как она каждое утро готовит ему один и тот же кофе и уходит в пекарню, чтобы купить ему самые свежие булочки к чаю. Больше нет ни цветов, ни кофе — цветы только на обоях старой хрущевки, а кофе отец делает себе сам, одиноко стуча ложкой об кружку. Он раньше пил только цельно зерновой — сейчас пьёт растворимый. И живёт в искусственных цветах, которые больше никогда не подарит любимой женщине, только если на их семью не снизойдёт какое-то божество, и не сделает им всем хорошо и легко, как до первого тревожного стука в дверь. И кому как не Антону знать, что романтика и отношения всегда ведут к одному? Да, боже, те же Полина и Рома — они ведь оба страдают, разве нет? И пусть Рома сам разбирается с этим. Пусть сам чинит всё что наломал и сам строит мосты. Чтобы Антон по кому-то убивался так: да ни за что. Дома он переделал все дела на свете. Мама всё-таки вышла на работу, и пока Оля расскрашивала принцесс на полу своей комнаты, Антон решил помочь по дому. Чтобы не уснуть, потому что, стоило ему присесть куда-то — глаза сами собой закрывались. Помыл посуду, протёр пыль. Заколол чёлку Олиной заколкой — уж больно мешалась. Сделал с сестрой уроки, сделал свои уроки — до семи вечера управился. А вот что делать дальше, когда дверь хлопнула, и на порог ступила мама, с красными от мороза щеками и первыми впечатлениями о новой работе? Включить компьютер, зайти в Аську, и врубить Neversmile погромче. Заученный алгоритм, чуть ли не аксиома.

tainted_bunny

седня произошла какая то странная хрень х_х

tainted_bunny

моя проблема решилась сама собой, кто-то поумнел за вечер

tainted_bunny

в очередной раз убеждаюсь в том что любовь это \|/оП4 =\

С душераздирающим скримо смешивается забавный звук сообщения из Аськи: это вновь тот самый hope. Антон на это только хмурится: опять он? hope: ты влюбился? hope: да, ты прав, бани. это правда хрень. хД всегда так больно становится. и кто ее только придумал... tainted_bunny: упаси xD. нет, я не влюбился. tainted_bunny: и не влюблюсь Пальцами по клавиатуре он настукивает истину. Глаза болят так, будто Антон нарочно смотрел на сварку часа два. Всё тело такое непослушное, ватное и неприятное, а голова тяжёлая. Hope пишет ему в личные сообщения с забавным соответствующим звуком Аськи, перекрикивающим колонки. hope: так если это не секрет, что произошло? Антон зевнул раза два, пока пытался вчитаться во входящее сообщение. tainted_bunny: это не секрет, но я хз как это объяснить это ну надо мной крч кое кто издевался. я думал он кретин и все дела. а в итоге оказалось что он несчастнее меня. и щас он вроде норм ко мне относится мы с ним говорили hope: а у меня также было :) tainted_bunny: чо (O_o) hope: надо мной чувак издевался. я же тоже неформал. а потом он извинился. но я просто в школу автомат принес tainted_bunny: xD? ты дикий? hope: не. он игрушечный был, я их ссыкунов припугнул >:) tainted_bunny: ты какой-то странный hope: и ты меня таким считаешь.... *cry* tainted_bunny: не я знаю тебя? hope: я знаю тебя ты меня лично — нет tainted_bunny: так может ты объяснишь кто ты -_- знаешь, мне не вкатывает общаться с чуваком у которого из инфы на страничке тока пол и теперь я знаю что ты в школу автомат носил ты из воронежа? hope: нюююю *cry* *cry* *cry* что за ДОПРОСЫ?! *cry* ты вообще знаешь какой я скромный и как ты меня сейчас пугаешь сам мне очень неприятно я хочу дружить с тобой, обязательно так е допросы устраивать? просто мне нравится твоя музыка, твои мысли и твоя аватарка а ещо в твоих глазах будто сентябрь горит *Сообщение удалено* гыгыгы ... ау аууу? ты тут? -_-

***

Внутри превалировало самое настоящее чувство приятного облегчения. Антон хоть и отрубился лицом прямо на клавиатуре, напечатав hope вместо ответа кучу разных букв своей щекой, но чувствовал он себя прекрасно. Сон в положении сидя ещё никогда не давал ему выспаться так хорошо, но это произошло, и несмотря на больную спину и встревоженную маму, всё было прекрасно. И аппетит появился, причем нормальный — бутерброды с маслом и сахаром и даже та самая ненавистная манка залетели на ура. Антон с блаженством мазал сливочное масло на поджаренный хлеб, чувствуя себя заново рождённым. — У тебя следы от кнопок вот тут, — Сонная и озадаченная Оля обвела пальцем правую щеку, указывая Антону на очевидное. — Я знаю. — Ты опять до ночи сидел за компьютером? — Могу себе позволить, — Антон укусил бутерброд и почти замычал от наслаждения. Накрошил, правда, себе на джинсы, ну ничего. — А вообще нет. Я просто... — Просто выдрыхся недавно, и режим себе сбил, — Срезюмировала мама, и поставила перед Олей кружку с до скрипа в зубах сладким чаем. — Вот и что мне с вами делать? — В смысле? — Антон даже нож выронил. Опять они с Олей в чем-то виноваты? — Я не могу теперь Олю со школы забирать, — Мама удручённо взглянула на тикающие часы. — Мне к девяти на работу. — Мам, — Оля нахмурила светлые брови и с раздраженным стуком поставила кружку на стол. — Я не маленькая уже. Я и сама дойти могу. — Ну и кому ты чешешь? Ты в магазине теряешься, а тут через целый посёлок сама пойдешь? Антон на это, не выдержав, прыснул, но заметив на себе злобный взгляд сестры — быстро спрятал глаза в кружку с чаем. Глаза у нее, когда она была недовольна, горели тайгой, прям как у мамы. В такие моменты Оля напоминала не маленькую капризную принцессу, а её мать. И зрелище было не из самых приятных, а Антон, вроде, не мазохист. Поэтому всегда избегал конфликтов с сестрой — ему и мамы хватает. — Когда такое было последний раз?! — Возмущённо вскрикнула Оля. — В Воронеже. Не выдумывай, — Мама пригладила торчащие во все стороны светлые волосы Оли ласковым жестом. — Буду думать что-то, а пока, как вчера. Отпрошусь на перерыв. Антон, еле прожевав бутерброд, резко начал: — Мам, а давай я Олю провожать буду? Буду отпрашиваться с четвертого урока, — Эта авантюра казалась гениальной, но, естественно, она не могла прокатить. Что досадно. Мать насупила брови. — Ага, щас, — Она пригрозила Антону пальцем. — Ты тоже не фантазируй. И посмотрела на часы. За окном было темным-темно, настолько, что и не скажешь, что сейчас утро. Не горело городских фонарей, не визжало машинных двигателей, утренних пробок тоже не было. Но Антон уже и правда привык к тому, что здесь всё будто замерло в одной поре, и он даже не был уверен, а оттает ли эта жуткая морозь по весне? — Давайте быстрее ешьте, уже пол восьмого, — Выдохнула мама, забирая у Антона допитую кружку чая. — Оля, у тебя контрольная по математике, опоздаете — на себя пеняйте.

***

Сегодня Антон был один. Это знатно подпортило настроение. Полина не пришла ни ко второму уроку, ни к третьему: Антон мог бы написать ей и спросить, где она? Но номера её мобильного он не знал, и даже не был уверен, есть ли у неё хоть какой-то телефон, кроме домашнего. И наступило осознание того, насколько же он одинок в этой школе. Если кто-то ещё хоть раз спросит у него об его связи с Полиной, он, наверное, ударится головой об стену, или ударит так того, кто посмеет это спросить. Он здесь никому не нужен, кроме неё. И как-то, после четырех уроков в одиночестве, день начал вновь портиться. Как и все дни до этого. Стоило ему начаться хорошо — так всё сразу катилось по наклонной. Достало. В школе с ним без повода и без желания поругаться общались только два человека — Полина и Алиса. Ах да, насчёт последней: Антон вообще начал сомневаться в том, что она существует. Рыжих людей в школе не то что бы мало, тот же самый Бабурин рыжий. Но она единственная кажется правда яркой, кажется пожаром над головами остальных. Полыхает вдали, но кусается морозом. Он видел её всего два раза: в туалете и в толпе школьников. Антон же не мог её придумать? У него, как у художника, фантазия хорошая, но придумывать человека и разговаривать с ним после стрессовой ситуации — уже клиника. Но переписка есть у него в компьютере, что является железобетонным доказательством того, что некая Алиса всё-таки существует, и Антон не сошёл с ума. У него нет выбора. Чтобы не умереть от скуки на двадцатиминутной перемене он втыкает наушники в уши и отправляется в бессмысленные скитания по школе. Не идёт на третий этаж, чтобы узнать, как там Оля: ей всё равно сейчас домой, и она, наверняка, уже на первом этаже, покорно ждёт маму. Идёт дальше по второму, к закутку напротив туалетов, потому что там темно. Потому, что там никого нет. Туалет на втором этаже по какой-то причине всеми игнорируется. Он шаркает конверсами по лакированному полу и не смотрит ни на кого, думая, что так не посмотрят на него. Но это, конечно, не правда, потому что он чувствует, как его тычат иглами чужие любознательные глаза в спину. И всё-таки, чему они вообще удивляются? Он здесь не первый день, а все пялятся так, будто он какая-то птичка диковинная. Антон подходит к закутку ближе и осторожно заглядывает туда, и, не веря своим глазами, моргает пару раз, чтобы убедиться в том, что видит. Напротив туалетов есть дверь. Полина ещё в первые дни объясняла ему, что эта дверь раньше вела к старой лестнице, которой в итоге прекратили пользоваться, потому что к школе достроили третий этаж. Все используют её как курилку потому, что там никто не ходит, но с недавних пор её закрыли на ключ. Никому не нравится то, что школьники, и не только старшеклассники, но и ребята помладше, проводят там перемены и занимаются невесть чем, прогуливают уроки, пишут на стенах всякие оскорбления в сторону учителей и других учеников, так ещё и курят. Она была закрытой с этого года, и Полина говорила, что была там всего пару раз с Ромой и Бяшей. Но сейчас эта дверь приоткрыта, и по затемненному углу тянется полоса света. В эту щель совсем ничего не видно, но свежий запах сигарет чувствуется очень хорошо. Он даже закашлялся маленько, и сразу же опомнился. А вдруг там кто-то есть? Сердце подпрыгнуло в ужасе. Щель загородилась черной тенью, и Антон в немой истерике отпрянул от двери. Мозг начал перебирать самые отвратительные сценарии — вряд ли у него мало недоброжелателей в этой школе просто по факту того, как он выглядит, и, наверное, Рома, хоть с ним и всё кончено, всем своим прихвостням растрепал о том, что вон тот эмо-мальчик очень любит, когда его ногами бьют. Проверял, инфа сотка. Вот сейчас его туда затянут и пару раз проедутся по его лицу кулаками, сломают очки. Но, к счастью, или к сожалению, этого не произошло. И Антон убедился в том, что и правда не сошел с ума. В дверном проёме стояла самая настоящая Алиса. Светилась из за окна позади, пылала ярким огнём и была одета ещё страннее, чем когда либо. В ярко-красные колготки, длинные ботфорты и ту самую недо-шубку. Наушники пришлось снять. — Негодяй, — Алиса высунула голову в щель, заговорщически улыбнулась. — Ты что тут забыл, глупенький? Напугал, мы уж подумали, что это учителя сюда пожаловали. Дыхание сперло. И правда, настоящая. Даже голос тот же. — Я случайно, — Антон встряхнул ватные руки и попятился назад. — Я уже ухожу... — Ну уж нет! — Алиса в мгновение ока открыла дверь и дёрнула Антона внутрь: он даже не успел выставить ногу, чтобы устоять и не ввалиться в помещение. Тело обдало морозом и сигаретным дымом. Он почти ударился об поручни лестницы, но успел быстро выставить руки перед собой. Дверь захлопнулась также быстро, как и открылась, и Антон успел только мазнуть взглядом по лестничной площадке: в принципе, тут все так, как он и представлял. Пыльно, холодно. На стенах и поручнях куча надписей, выцарапанных и написанных ручками. Нелепые рисунки, кто-то тут играл в повешенного: Антон нахмурился, когда понял, что точно такая же игра красовалась возле школы. А потом нахмурился ещё сильнее, когда увидел высокого парня, стоящего от них с Алисой поодаль. Она была здесь не одна. — Ого, — Незнакомец, оперевшийся на поручни, изучающе обвёл Антона взглядом. — Лисицкая, это что за номер? — Никакой это не номер, это Антоша, — Алиса по-хозяйски прильнула к Антону, проведя по его груди длинным острым ногтем. — Петров который. Что, блять, значит, Петров который? Антон, конечно, знал, что Алиса уже давным давно растрепала про него всем своим друзьям, они даже гулять его звали. Но приятного в том, что об его, казалось бы, анонимной персоне, знает кто-то, кроме тех, кому он сам представился — очень мало. Антон всем телом сжался: тахикардия достигала предела. — Вот оно что, — Парень широко улыбнулся и затушил сигарету об поручень, потом кинул бычок в разрезанную пластиковую бутылку на полу. — Тот самый Антон, надо же. Он протянул ему руку и приветливо наклонился: он был явно выше Антона и самой Алисы, стоявшей рядом. — Я Серёга, — Антон поморгал и неуверенно протянул руку в ответ — её сжали крепкой хваткой и встряхнули. — Для своих просто — Серый. — Антоша, помнишь, я говорила тебе о своих друзьях? Вот, Серёжа — один из них. Серёжа был высоким и, казалось бы, совсем неприметным парнем. Серьёзно, всё, чем он выделялся из толпы, было то, что у него рост под два метра и то, что вместо школьной формы на нем такая же как и он огромная, чёрная толстовка. Руки у него были большие и сухие, и он, вполне возможно, был спортсменом, потому что ладонь Антона зацепилась за его сорванную кожу. — Мы с ним одноклассники, — Алиса вальяжно уселась на поручни, совсем не боясь полететь назад, и затянулась сигаретой, которая, оказывается, всё это время была у неё в руках. — Приятно о тебе наслышан, Антон. Лисицкая все уши нам прожужжала тем, что ты городской, так ещё и эмарь, Олеже должен понравиться, — Серёжа похлопал Антона по плечу, и тот, наконец, смог отмереть. — Какому Олеже? — Голос осип, казался таким неуверенным и тонким, на что Алиса усмехнулась и слишком опасно качнулась назад. — Это наш третий, глупыш, — Как она, будучи курящей, всё ещё имеет такой звонкий и ласковый голос? — Только он не с нами. Он в политехе учится, в соседнем городе. Кто он там по профессии? — Программист он. — Вот, программист. Сейчас же век технологий! — Алиса восторженно посмеялась. — Он у нас самый умный. Вы с ним подружитесь. Он такой же... Антон уставился на девушку, ожидая ответа. Она же отвернулась, стуча ногтями по облупленному лаку на поручне, кажется, выбирая слово, чтобы описать этого самого Олега. — Ну, робкий, знаешь. — Всё, прекрати его донимать, — Серёжа махнул в сторону Алисы своей длинной рукой и потянулся к карману школьных брюк. — Антох, давай, за знакомство. Куришь? — Нет, — Антон помотал головой. Он, вообще-то, в данный момент, задыхается от сигаретного дыма и дышит через раз. — Вообще не выношу даже запаха. — Ой, — Алиса удивлённо округлила ярко подведённые глаза. — Как так-то? Серый одним резким движением забрал из её длинных пальцев сигарету и кинул её вниз, затоптав ботинком. — Уважение прояви к человеку. — Пусть учится жизни сельской, — Алиса закатила янтарные глаза и вновь качнулась назад: каждый раз, когда она так делала, у Антон замирало сердце. А вдруг упадёт? — Тут каждый второй курит. — Мы и гопники Пятифановские — не каждый второй. Не учи ребёнка гадостям, — Серый повернулся к озадаченному Антону. — Ты же в десятом, да? — Да. — А мы одиннадцатый заканчиваем. Алисе просто повезло, что ей восемнадцать, и ей сигареты продают, вот она и строит из себя воображалу. — Ты, кстати, поменьше бы говорил о Пятифанове, — Алиса ногтем тыкнула Серого в руку. — Эту тему лучше не поднимать. — Да? — Серёжа похлопал удивлёнными карими глазами. — А что, он тебя донимает? — Да нет, — Антон опустил взгляд. — Ну, как, раньше донимал. Сейчас уже всё решили. — Как это, решили? — Удивлённо спросила Лисицкая. — Что, никаких больше пластырей с животными в туалете? В голове всплыла их первая с Алисой встреча. Ему до сих пор было стыдно от того, что он, в порыве гнева и стресса влетел в женский туалет. Порез на его шее уже зажил, потому что был не слишком глубоким, и даже ни у кого дома вопросов не вызвал, но Антон всё ещё помнил пластырь с мультяшными животными, который дала ему Алиса. И это все была не галлюцинация: вот она, сидит здесь. В ярко-красных колготках и с осыпавшейся тушью на веснушчатых щеках. — Вроде того, — Антон пожал плечами, робко улыбаясь уголком губ. — Мы с ним поговорили... Сошлись на том, что я не делаю того, чего не хочет он, а я взамен не получаю по лицу. — Да ну, — Алиса звонко засмеялась, ударила Серёжу по плечу в порыве веселья, на что тот вовсе не отреагировал. Походу, он один из тех, кто привык к ней и к её вызывающе громкому поведению. — Он что, владеет навыками дипломатии? Говорить умеет? Договариваться? — Тяжело объяснить всю суть нашего «договора», — Антон поджал губы. Делиться такими личными вещами вовсе не хотелось. Антон толком их не знает — он видел-то эту Лисицкую три раза в жизни, говорил с ней столько же, а Серёжу узнал только сейчас. Хоть они и не кажутся людьми, желающими поиметь с него какую-то выгоду или высмеять его, наоборот: они кажутся ему самыми близкими по духу из всех, кто вообще учится в этой школе (кроме Полины, разумеется). Алиса явно не такая как все — яркая и безумная, громкая, вызывающая, огромная такая клякса на репутации школы, но нельзя доверять даже тем, к кому тянет так сильно. Особенно к таким, у кого на голове пожар, а веснушки на лице рассыпаны слишком хаотично. Они явно отражают собой их обладательницу. — Просто, всё решили. Меня больше не трогают. Брови Серого взметнулись наверх. — Признаться честно: ты единственный человек, который добился с ним перемирия, просто поговорив. — Не может такого быть, — Антон неверяще усмехнулся. — Нет, я серьезно, — Серый помотал головой. — Я впечатлён. Знаешь, сколько людей от него пострадало? — Ну, так-то да, — Промямлила Алиса, вытаскивая сигарету из пачки зубами. — Он опасный. Я бы сказал, он вообще неадекватный. — Он за эту курилку знаешь как с нами воевал? За курилку, вертихвост эдакий! — Алиса театрально округлила глаза, продолжая держать сигарету между зубами. Потом она взяла её двумя пальцами, и продолжила. — Мы просто его обхитрили. Когда узнали, что ключи от неё хранятся у охранника, просто выкрали их, и прятали в раздевалке. Они с этим... Как его... Бяшей, да ведь, Серёжа? — Алиса подняла лисьи глазки наверх — Серый, как доверенное лицо, подтверждающе кивнул, — Значит, пришли сначала с миром, а потом начали наглеть. «Иди вон, Лисицкая, наша очередь», «эй, лиса, сгинь!», представляешь? С девушкой — как с кентами своими общались! И мы с Серёжей с ними не захотели делить курилку, и теперь они на улице курят. Она потянулась вниз и из ботфорта достала маленькие ключи. Антон удивлённо вскинул брови, наблюдая за тем, как в её пальцах раскачивается сталь. Она ещё и брелок на них повесила: на кольце красовалось маленькое красное сердечко. У Оли таких брелоков из автоматов с жвачкой было пруд пруди. — А мы, как старшие, и умные, курим в комфорте. — Ты только никому не говори, что мы тут в курилке уроки прогуливаем, — Серёжа наклонился к Антону и взял его за плечи, с ощутимым нажимом давя на них. — А то учителя ищут ключи, и под подозрением мы. — Ну и Ромочка, конечно же, — Алиса недобро улыбнулась. — Мы могли бы на него спихнуть, но если он узнает, что это мы, — Она достала зажигалку оттуда же, откуда взяла ключи, и чиркнула пальцем по стальному колёсику, янтарными глазами наблюдая за маленьким пламенем. — Мы погорим. — Я не скажу, — Антон завороженно наблюдал за тем, как сигарета Алисы начала тлеть в огоньке. — Я же с ним не дружу. — Было бы странно, если бы ты с ним начал дружить, — Серёжа наконец-то отпустил его плечи и выпрямился. — Такие как он, обычно, таких как ты... Ну, не сильно любят. И наоборот. — Так и есть. Он мне столько дерьма сделал. Я из-за него чуть с ума не сошёл. Его сегодня в школе нет, и, знаете, как-то даже легко. — Главное, что всё хорошо закончилось, — Серёжа тепло улыбнулся, и Антон выдавил из себя такую же улыбку. Что-то в его собственных словах было не так. Это было странно, и думать об этом было даже страшно, но Антону, почему-то, хотелось увидеть Рому. Он помотал головой, попытался отогнать навязчивые мысли, но не смог совладать с тем, что и правда хочет хотя бы краем глаза задеть грубый силуэт. Его тоже сегодня не было в школе. И, наверное, в любой другой ситуации, Антон бы обрадовался тому, что перед ним не мелькают три полоски и сухого громкого гогота нигде не слышно. Нет стальных глаз, наносящих по три ножевых, столько же, сколько и полос на его спортивках — на тебе, Петров, на погоны. Хоть Ромы и нет поблизости, но сигаретами пахнет все равно. Пахнет, но не так нарочито вязко и тяжело. Алиса курит какие-то совсем другие сигареты. Она зубами лопнула голубую кнопку возле фильтра, и лестничная площадка заполнилась слабым запахом ментола. Он бы обрадовался, но сейчас почему-то отсутствие Пятифанова тревожило и расстраивало. — Хотя знаете, — Начал Антон, потому что Серёжа и Алиса замолчали. — Теперь из-за того, что его сегодня нет, мне кажется, что я всё придумал. — Что придумал, глупенький? Такого не бывает, — Алиса сщурила лисьи глаза и затянулась. — Если ты помнишь, как вы говорили, и о чём, значит, вы говорили. Ни убавить, ни прибавить. Лисицкая права, вот только когда ты сутки не спишь, и всё в твоей жизни на твоих собственных глазах превращается в лютый кавардак, в котором ты разобраться не можешь, подобные мысли могут вполне сойти за праву. — У меня до этого была странная череда событий в жизни, — Антон опустил все подробности об обмороке и бессонной ночи. — Я просто долго не спал, а потом уснул в семь вечера и спал до шести. Вдруг мне это приснилось, и в итоге ничего не решено? — Слушай, — Серый отпрянул от стены и встал прямо перед Антоном, обращая всё внимание на себя. — Мы теперь друзья. Если даже ты сумасшедший, мы тебе поможем. Лисицкая с этой гопотой с детства дело имеет, — Он кинул взгляд на Алису, и она кивнула, подтверждая слова Серёжи. — Она Пятифанова как облупленного знает. — Я знаю, как его обхитрить, — Алиса улыбнулась уголком ярко накрашенные губ. — Не будь трусишкой, Антоша. Антон хотел было сказать ещё что-то. Он тогда ещё не придумал: то ли хотел возразить, что Алиса его хорошо знает, вряд-ли, даже он его уже лучше знает, то ли хотел сказать спасибо, но в кармане джинс завибрировал телефон. На всю курилку раздался рингтон, и Антон быстро выудил новороченную раскладушку из кармана. Звонила мама. Только прочитав имя контакта он уже напрягся. Мама никогда не звонит ему просто так, особенно со своего мобильного. Если что-то нужно, звонит с домашнего, и то, настолько редко, что история звонков с ней почти пустует. Он взял трубку, выставив палец вверх, молча прося Серого и Алису ничего не говорить. — Ало? — Антон, ты в школе? — На том конце трубки голос мамы был не похож на свой. Он был дрожащим, взволнованным и почти срывающимся — она, кажется, бежала, потому что он слышал топот её сапог по заснеженной дороге. — Да, — Он отошёл подальше от ребят и нахмурился. — Что-то случилось? — Оля пропала.

***

— Сука, — В снег полетел окурок. — Пачка кончилась. Чё, погнали за новой? — А у тебя чё, денег жопой жуй? — Игорь недовольно потянулся в карман парки, выуживая оттуда пару железных монет. — У меня десять рублей, на. Давай, скидывайся, мудак. Харе мои деньги транжирить, на. Рома нахмурился, два раза хлопнул себя по карманам кожанки. Естественно, денег у него не было. Возвращаться домой за заначкой — дело не из самых безопасных. Мама совсем скоро должна уйти на работу, но сейчас только двенадцать дня, и она всё ещё, наверняка, собирается. Узнает, что он снова прогуливает — уши открутит. — Лажа полная, — Пятифанов огорчённо сплюнул в снег. — Ну, ждём, пока мамка на работу уйдёт. — Ага, — Бяша огорчённо шмыгнул замёрзшим носом. — Только курить хочется, на. — Тогда иди стреляй. — Ты чё, вообще олень? — Рома на это только кратко гоготнул. — Чтоб потом батьке настучали, что я хожу сиги стреляю, на? Ты и иди! Они в школу не ходили по определённым дням. Вторник и четверг всегда пролетали — в остальные дни уж как пойдёт. С какой ноги встанут — там и решат. Морозиться на улице было совсем неприятно, но выбора-то не было. Можно было сидеть в подъездах, вот только их постоянно оттуда гнали, потому что, по какой-то причине, когда они были вдвоём — рты у них не закрывались, и лестничные пролёты хрущёвок заполнялись диким хохотом. Ничем хорошим это никогда не кончалось: всегда они оказывались на улице. Скитались по дворам, а ведь раньше они прогуливали уроки намного цивильнее. Сидя в курилке и заперевшись там от всего мира. Никому никогда дела не было до них — но из-за одной рыжей стервы теперь руки на морозе почти не гнутся. Даже на турник не сходишь, настолько всё плохо. — А помнишь, как мы раньше в курилке сидели, на? — Словно перехватив мысли Пятифанова, мечтательно протянул Бяша. — Во лафа была. — Ага, — Печально согласился Рома, ковыряя носком кроссовка снег. — Только из-за одной проститутки мы теперь тут торчим. — Надо у неё ключи выбить, а то чё мы? Не пацаны что ли, на? — Ты её лапать будешь? — Рома волком глянул на Бяшу. — Она ж их с собой носит. Попросишь отдать — этот гандон длинный придёт, и ныть начнёт. Тока если силой. Будаев глупо заморгал, и Рома отвесил ему подзатыльник. — Мы девок не трогаем. Чё ты зенки лупишь? — Тогда жопу продолжаем морозить, да? — Надо Серого напиздить, — Рома шмыгнул носом. — Он хоть и длинный, но я его на раз-два вывезу. Только в баскет и умеет играть, а техники у него ноль. — А ты попробуй, — Бяша тихо хихикнул. — Он тебя как через козла перепрыгнет и всё, делов-то. — И уебана этого чёрного тоже напиздить надо. — Чё? — Олега этого, — Рома пощёлкал пальцами, пытаясь напомнить Бяше, кто такой Олег. — Ну нытика этого их, он ещё крашенный такой. Он ещё чем-то на эмочку нашу похож. — А! Этого что ли? Который с ними шатается? — Да. Они у меня под окнами как коты мартовские голосят по ночам, мамка нервничает после ночных смен. — Да хер с ними, Ромыч, — Бяша похлопал друга по плечу. — Им рано или поздно кто-то да понавтыкает, чё лезть в судьбу молодую, на? Рома на это ничего не ответил. Не то чтобы он сам особо тихий и спокойный мальчик. Они с Бяшей тоже любят выпить и побалагурить — испокон веков это любимое занятие таких парней, как они, выросших на улице. Но мама для Ромы — и правда святое. Ради её комфорта он готов в цифру восемь завернуться. Она правда великая женщина, первый человек в его жизни по важности. Вывезла Рому буквально одна, на своих хрупких женских плечах, и за неё он готов убить любого. Готов встать в стойку с человеком раза в три больше, чем он сам: он так-то не маленький, бокс и уличная жизни дали свои плоды, но ему всё ещё шестнадцать. А в двенадцать он был ещё меньше, но тем не менее, за маму получал по лицу почти ежедневно. От собственного отца. — Э, — Из мыслей Рому вывел всё ещё Бяша: он всегда был рядом, и всегда давал прийти в себя, ровно, как и сейчас. — Слышь, глянь туда. Пятифанов повернул голову за пальцем Игоря, тычущим за переулок возле двора. Вдали плелась совершенно малюсенькая девчонка. Рома бы её даже не разглядел сначала, если бы не её ярко-розовые сапоги и меховые наушники, которые были больше её головы. На её плечах был огромный рюкзак, и она плакала навзрыд. Даже было слышно, как она всхлипывает и захлёбывается в плаче. — Там какая-то малявка рыдает, на, — Бяша настороженно взглянул на Рому. — Пошли узнаем, чё случилось? Вдруг её кто-то обидел? Рома покосился сначала на друга, потом на девочку, которая продолжала реветь белугой. Можно было бы подумать, что она живёт в этом дворе, но заходить ни в один из подъездов она не спешила. Лишь оглядывалась по сторонам, будто кого-то искала, и стирала варежкой слёзы. А чувство справедливости у Ромы всегда превалировало. Так уж его научили: брать ответственность за тех, кто меньше, кто младше, кто не может постоять за себя сам. Пусть он и не знает эту девчонку: кем он будет, если оставит ребёнка в беде? — Похуй, — Рома махнул рукой. — Пошли скорее. Они двинулись к девочке вперёд: она сначала их не заметила, но как только они попали в поле зрения её зарёванных глаз, явно испугалась. Перестала рыдать, и сжалась всем телом: вжалась в стену дома позади себя, и почти свернулась в клубочек. — Эй, — Рома смягчил голос как можно сильнее: явно было видно, что девочка ужасно напугана тем, что вообще происходит. — Ты чё тут? Чё случилось? — Ты не бойся, мы тебя не обидим, — Бяша наклонился к ней, а она, поджав дрожащую в истерике губу, отклонилась назад. — Тебя обидел кто-то, на? Эй, малявка, не молчи! Рома слабо двинул локтём в сторону Бяши, тыкнув его в бок. — Не дави на неё, — Сквозь зубы прошептал он, смотря на обеспокоенного друга. — Видишь, у неё истерика? Девочка помолчала ещё немного, а потом подняла взгляд на Рому, и тихо-тихо заговорила. — Я... — Она шмыгнула носом, сильнее вжалась в стенку. — Я потерялась... Пятифанов обернулся на двор: догадка подтвердилась. Она жила не здесь, и, видимо, скиталась по посёлку уже очень долго, потом что дрожала всем телом, и щеки её были красными от морозного ветра. — А ты где живёшь? — Бяша выпрямился, начал вглядываться вдаль. — Ты адрес скажи, мы тебя доведём, на. — Я не з-знаю, — Девочка опустила голову в свои ботиночки, обняв себя руками. — Мы... Мы недавно переехали, и меня всегда мама со школы забирала... Но она работать начала, и я решила ей помочь и самой дойти... — Да уж, помогла, — Рома горько усмехнулся. — Совсем адреса не знаешь? — Нет... Я даже не помню, как мой двор выглядит, я там не гуляла никогда, — Она вновь подняла заплаканные глазки-блюдца вверх, и что-то в груди Пятифанова сжалось. Её лицо было ужасно знакомым. Эти огромные зелёные глаза, белокурые волосы, почти сливающиеся со снегом казалось чем-то, что Рома видел, и не раз. Её белёсые ресницы били в голову обухом. И лицо её, было так похоже на чьё-то, что Пятифанову стало необъяснимо стыдно и некомфортно. — Эй, малая, — Рома тяжело сглотнул, глядя в огромные заплаканные глаза девочки. — А тебя как звать-то? — Оля, — Она вновь шмыгнула носом. Оля. Вот только Роме это ничего не дало. Он оглянулся на Бяшу, который лупил зенки в девочку так глупо, что он даже начал на секунду раздражать: ну помоги ты, ёбаный твой рот, Игорёк! — А Антон Петров, не твой брат случайно? И тут Бяша вскинул взгляд на Рому: в эту секунду его, походу, тоже осенило. Да, это должно быть правдой. Они были и правда жутко похожи. Одни и те же черты лица, один и тот же цвет глаз, и глаза сами огромные, почти невинные. Волосы белые-белые, и даже ресницы на концах у них у обоих почти прозрачные: Рома даже чутка отпрянул назад, когда понял, что буквально смотрит на маленькую версию своего одного из самых главных триггеров за последнее время. — Да, — Оля быстро закивала, смаргивая слёзы. — Да, мы в одной школе учимся... А откуда вы его знаете? Бяша горько усмехнулся, и сунул руки в карманы. — Да так, — Рома почувствовал колючий укол совести, пока Оля метала свои зелёные глаза с Бяши на него. Антон смотрел на них почти также в первый раз, растерянно и напуганно. У них даже взгляд одинаковый, блять. Вот же. У них что, родители в печати работают? Родить настолько похожих друг на друга детей, которые даже близнецами не являются: это надо уметь. Пятифанов почесал затылок, борясь с сосущим чувством где-то под ложечкой. — Одноклассники мы его, — Рома заметил в глазах Оли проблеск надежды. — А вы можете ему позвонить? Она дрожала всем телом. Ну, конечно. Такая худенькая, как осинка, и маленькая, будто зайчонок. Она и похожа была на него: носом шмыгала прям как зайчонок-беляк, не иначе. Рома чувствовал себя до одури странно, даже, можно сказать, плохо. Ему ни разу, за всё время, как он знает Петрова, не было стыдно за свои действия. Наоборот, огонь ненависти с каждым днём и каждым взглядом его блядских зелёных глаз на Полину разгорался всё сильнее. Когда он бил его в лицо, когда заставлял плеваться кровью, когда запугивал возле туалетов, он вообще не чувствовал ни капли сочувствия к тому, что заставляет Петрова чувствовать себя плохо. Когда поднимал его с пола и тащил на себе до кабинета медсестры, когда вёл домой — он делал всё это не ради того, чтобы помочь, а ради того, чтобы загладить свою вину перед Полиной. Голова пошла кругом: теперь всё перевернулось. А ведь у него есть малая. Есть человек, который его ждёт... А он так к нему относился, пугал расправой, не думая о последствиях, позволял своей бешенной ярости и ревности вершить чужие судьбы. Что бы сделала Оля, если бы узнала, как он относился к её брату? Наверное, убежала бы в слезах, думая, что он монстр. Бяша смотрел на него выжидающе, явно подталкивая его принять решение, что делать, а ноги у Ромы подкашивались, как две веточки на ветру. Ёбаный Петров, и ёбаная твоя сестрёнка. Почему вы так похожи, что даже стыдно? Рома стянул с себя свою кожанку, присел на корточки и накинул её на хруркие детские плечи. — Пошли, малявка, — Он выпрямился и легонько похлопал Олю по спине. — Доведём мы тебя до дома. — А вы знаете, где мы живём? — Она с надеждой подняла яркий взгляд наверх. — Да, я знаю, — Рома обнадёживающе кивнул и подтолкнул Олю вперёд. — Ты только булками шевели, чтоб совсем не замёрзнуть, и в кожанку укутайся посильнее.

***

Ничего кошмарнее в жизни Антона и правда не происходило. Он сорвался с уроков, даже ничего не объяснив Лилии Павловне. Паника захлёстывала его с головой, и он буквально тонул в истерике. Они с мамой договорились искать Олю в разных местах: мама искала возле школы, подключив классного руководителя и охранника, а Антон сломя голову, побежал домой. По пути он забежал буквально в каждый двор, в каждый переулок, и совсем нигде её не нашел. Не заметить её было очень трудно: она вся была, как сладкая вата. Розовая и яркая, и Антон молился каждую секунду на то, чтобы увидеть хоть что-то розовое в этой раздражающе светлой, почти больничной, снежной обстановке. Всё вокруг белое, мерзко сверкает на не менее мерзком солнце, которое и так спряталось за тучами. Чёрт, на улице такой сильный ветер. Обледеневшие снежинки летают по воздуху, гоняются за Антоном, а он в панике от них убегает. Ей наверное так холодно — она же всего лишь в юбке, блестящих колготках, и своём этом белом пуховичке, наверняка она замёрзла так сильно, что потом заболеет. Антон едва ли не рыдал каждый раз, когда не обнаруживал розового пятнышка на снегу во дворах, в истерике спрашивал у прохожих, не видели ли они девочку в меховых наушниках, и все они отвечали: нет, не видели такой. Он устал. По пути домой он так и не увидел её, ни во дворе, ни в подъезде. И не смог с собой совладать. Стоило ему зайти домой, последний раз окрикнуть её в квартире, и не услышать в ответ «я тут», не увидеть белой макушки в коридоре, как он разрыдался, осев на дощатый польвозле домашнего телефона. Куда она могла уйти? Её ведь не могли похитить средь бела дня, верно? Это был конец света. Антон трясся над Олей всю свою жизнь, как над самым охраняемым банком в стране, как Кощей над златом, как мать над своим ребёнком, и стоило только на секунду беспечно выдохнуть и отпустить ситуацию — как всё рухнуло. Антон не мог представить, где сейчас находится Оля. В каком состоянии, и как она сейчас напугана, он тоже представить не мог. Мама уже позвонила отцу — он сорвался с работы и тоже поехал на её поиски. И наверняка, он тоже сходил с ума, пока переключал передачи и буксовал в огромных сугробах. Но сидеть на месте смирно было нельзя. Стерев слёзы и оставив рюкзак дома, Антон пулей вылетел из квартиры. Да, ему и родителям сейчас страшно до ужаса. Но Оле страшнее раз пять: когда ты маленький, даже посёлок, который можно обойти полностью минут за тридцать, кажется огромным миром, в котором можно потеряться на раз два. Первый лестничный пролёт, второй. Антон почти запнулся на паре ступенек и чуть не разбил себе нос, пока летел со скоростью света вниз, стряхивая с щек слезы отчаяния. Он точно также быстро вылетел из подъезда, очутившись посреди своего заснеженного двора. Где её искать? Слёзы вновь покатились градом. Вот он: взрослый парень, посреди снежного ветреного дня, льёт слёзы от бессилия. Хотелось позвонить маме и разрыдаться ей прямо в трубку, но он прекрасно знал, что совершенно ничем не поможет, если просто опустит руки, и как маленький мальчик попросится к родителям. Пропажа человека — это дело времени. Нельзя терять ни минуты, потому что даже за тридцать секунд может произойти всё, что угодно: от кражи до остановки сердца. И всё, что нужно, это просто бежать сломя голову туда, куда глаза глядят, и думать, как Оля. Наверняка она заходила во все дворы подряд, в надежде, что именно этот окажется её двором. Значит ли это, что она где-то поблизости? Антон развернулся в сторону выхода из двора с зажмуренными глазами: слёзы жгли обмороженные щеки, катились без остановки, хотя сил плакать уже, честно, совсем не было. — Тоша! Сердце замерло, и через мгновение забилось в безбашенном припадке. — Тоша! — Это была Оля. Несомненно. Это её голос: звонкий, как колокольчик, только слегка дрожащий в испуге и от холода. Антон повернулся на крик и заметил сестру, бежащую на него сломя голову. Она врезалась в него и обхватила его своими худенькими руками, вжимаясь в его тело. Антон, дрожащими в припадке ладонями, схватил её заплаканное личико, прижался губами к её лбу, и вжал её в себя так, как никогда: обхватил её маленькое тело своими руками и поднял. Сердце разрывалось на части. Господи, как же сильно он испугался. В момент, когда мама сказала о том, что Оля пропала, у Антона пролетела абсолютно вся жизнь перед глазами. Кровь словно испарилась из тела и конечности поледенели, он вылетел из курилки, никому ничего не объяснив. Всё казалось кошмаром, самым страшным сном в его жизни, но сейчас, сжимая в руках самое дорогое, что у него есть, Антон словно проснулся. И в моменте сон с снежной просёлочной дорогой и бесконечными дворами кончился. — Оля, Господи, ты... — Тоша, прости, прости меня пожалуйста! — Она обнимала Антона за шею, повторяя извинения. — Я случайно, я не хотела! Я так испугалась! Я больше так никогда-никогда не буду, правда! — Боже, — Он отлепил её от себя, поставил на землю, и одним движением стёр со своих щек слезы. — Мы... Да мы чуть с ума не сошли! — Ты бы за малой следил получше, — Посторонний голос заставил дрогнуть: Антон поднял взгляд, и на фоне пасмурного неба, перед ним выросла фигура... Ромы. — И одевал её потеплее. Мы-то, сибиряки, привыкшие, а она вон, как осинка. Замёрзла вся. Антон заметался. С Оли на Рому, потом заметил Бяшу: и начал метаться взглядом по ним троим. Оля стояла в кожанке, явно принадлежащей Пятифанову, в то время как он, сунув руки в карманы спортивных штанов, стоял на ветру в одной только ветровке с тремя полосками. — Ты... Ты... — Да, да, я, и Бяша тоже, — Он скривился и махнул рукой пару раз, приказывая Петрову заткнуться наконец-то. — Нашли мы малявку твою во дворе на квартала три ниже. Как она вообще туда дошла, мы так и не поняли. А, Олька? Ты как доковыляла до рынка? Оля лишь горько посмеялась, пряча взгляд в снег. Ей явно было стыдно за свой поступок, но злиться на неё сейчас было глупо. Антон, обомлев, наблюдал за тем, как Бяша и Рома, стоят позади его сестры, словно два огромных телохранителя. Пятифанов почти голый, на ветру, стоял стойко, и даже не подрагивал, Будаев с интересом рассматривал их с Олей двор. — Вон ту надпись кстати я писал, — Бяша кивнул назад, на ту самую нецензурную надпись на доме. — Когда малой был, на. — Нашёл чем хвастаться, — Рома закатил глаза, а Антон всё ещё не мог вымолвить ни слова. — Хорошо, что малявка не видела. А то узнала бы, какой Игорь плохой. — Оля, — Кое как выцедил из себя сиплым голосом Антон. — Ты... — Мы её нашли и довели до дома. Не заваливай малую вопросами, домой заведи лучше, и отогрей, — Пятифанов наклонил голову, и, сардонически усмехнувшись, добавил: — Или у вас семейное, по такой погоде, как летом ходить? Антон опустил взгляд и заметил, что он скинул куртку с рюкзаком вместе, как только зашёл домой. Настолько он был напуган и забегался, что даже не заметил, что вышел в одной только рубашке и жилетке в морозный ветер. — Ребят... — Он, всё ещё пытаясь отдышаться, прижал Олю к себе, и поднял взгляд на Пятифанова и Бяшу. — Блин, спасибо вам... Я не знаю, что бы мы без вас делали... — Делов-то, — Рома гордо обернулся на Бяшу. — Бяха вон, рассказал сестре твоей, как в посёлке по кирпичам и заброшкам ориентироваться. Такого не повторится, наверное. Игорь довольно закивал, и Рома хлопнул его по плечу. Антон утёр лицо рукой. Наверное, скоро от всего стресса, у него полезут первые седые волосы. Осталось только позвонить маме с папой и доложить, что всё хорошо, что вот она, нашлась: целая, невредимая, только слегка замёрзшая и испуганная. — Спасибо, спасибо... — Антон потянулся к Оле, снимая с неё кожанку. — А не хотите чая со сгущёнкой попить? — Оля обернулась на парней, и в глазах Бяши сверкнула голодная искорка, но Рома быстро осадил его. — Не, спасиб, малая. Нам ещё по делам надо топать. Выпей чая за нас, — Пятифанов потрепал девочку по макушке и тепло подмигнул ей. А потом поднял взгляд на Антона. Рома смотрел на него без капли злости. Не так ласково, как на Олю, конечно но без сверкающей холодной стали: в его глазах не было вообще ничего, что было до этого. Но смотрел он строго, твёрдо, вновь прикрывая болотный взгляд длинными ресницами. — Поди-ка сюда. Антон гулко сглотнул, и не сразу понял, что от него хотят. Но когда в чужих глазах-таки блеснуло раздражение, а левая бровь в непонимании взметнулась, он на ватных ногах подошёл ближе. — Ты бы аккуратнее с сеструхой был, — Рома кивнул в сторону Оли, понижая тон. — Здесь дети пропадали. За ними глаз да глаз нужен. Мы с Бяшей не стали ей рассказывать, она и так испугалась. Но ты-то взрослый, голова на плечах, вроде как, есть. Не пускай её на улицу одну. — Хорошо, — Антон рьяно закивал. — Ребят, спасибо вам огромное, серьёзно... Мы чуть с ума не сошли всей семьёй... — Да делов-то, — Бяша, вроде как, делал вид, что ничего такого не сделал, но Антон по его довольному лицу понял, что он, наверное, считает себя с Пятифановым героями. Но они для него, да и для Оли, ими и оказались. Антон дрожащими руками сунул Роме его кожанку, благодарно сверля его взглядом. — Всё, кончай уже, — Пятифанов забрал вещь с его окоченевших рук, сухо прыснув. — Спасибо. — Не за что, — Быстро накинув на себя кожанку, бросил Рома. Обвёл его взгляд в последний раз. А Антон дрожал всем телом: от холода, от стресса, облегчения. От того, что Оля цела и невредима. От того, что ему не приснилось. Рома слабо кивнул. — Давай, бывай. Пока, малявка! — Он помахал Оле, и она, подпрыгнув на месте, помахала ему в ответ. — Пока, Олька! Не теряйся, на! — Отсалютовал ей Бяша, и, развернувшись на пятках, захрустел снегом прочь. — Пока, — Тихо ответил Антон, протягивая Роме руку. И резко пришло осознание: зачем он это сделал? Договор есть договор: никакие они не друзья. Да, помог, да, буквально спас жизнь самому родному человеку Антона, но, тем не менее, о никакой дружбе речи быть не может, да даже о банальном уважении со стороны Ромы. Антон, сам того не ведая, наломал слишком много дров и испортил Пятифанову жизнь ещё больше. Она, наверное, вообще по швам разошлась, когда вся эта канитель началась. И сейчас он ждёт того, что ему пожмут руку? Не плюнут в лицо, а сожмут его ладонь в жесте взаимоуважения? Он хотел было уже одернуть руку, спрятать её за спину и просто уйти, но на его дрожащую ладонь легла чужая, сухая и ледяная. Сжала его пальцы и пару раз встряхнула. — Пока, Петров. И всё. Он просто ушёл, широкими шагами догнав Будаева, который уже скрылся в переулке. Никаких «будешь должен», никаких косых взглядов, ничего ядовитого, токсичного и злого. В голову резко ударила кровь. Надо бы маме позвонить, и сказать, что с Олей всё хорошо. Надо бы прийти в себя.