VINYL

Лофт в Сан-Педро. Суббота. 08:00 утра Утро ворвалось в лофт не серым туманом и не депрессивным шумом дождя. Оно вломилось нагло, ярко, по-хозяйски. Солнце било сквозь жалюзи, но сегодня полоски света на полу напоминали не тюремную решетку, а золотые слитки, разбросанные по паркету. Пылинки, танцующие в лучах, казались волшебной пыльцой, а не признаком того, что кому-то пора сделать уборку. Робин открыла глаза за минуту до будильника. Она лежала на своем матрасе, раскинув руки, и слушала. Тишина. Никаких воплей Фламбе в гарнитуре. Никакого писка аварийных систем костюма. Никакого гула в голове от дешевого виски. Вместо этого где-то далеко гудел буксир в порту — лениво и мирно. Она повернула голову. На полу, рядом с подушкой, лежал конверт. Тот самый, кремовый, с логотипом SDN. Из него выглядывал край чека. Цифры на нем были всё еще там. Это не приснилось. Она не банкрот. Робин села, отбросив одеяло. Тело отозвалось привычным похрустыванием суставов, но сегодня эта боль была другой. Это была «хорошая» боль — признак того, что организм функционирует, мышцы в тонусе, а система готова к запуску. — Подъем, кожаный мешок с костями! — скомандовала она, спрыгивая с матраса. В углу, на своей новой царской подстилке, завозился Бекон. Пес поднял голову, приоткрыл один глаз и с подозрением посмотрел на хозяйку. Он привык, что по утрам Робин похожа на зомби, восставшего из могилы ради кофеина. Но сегодня зомби улыбался. Робин прогарцевала на кухню. Да, именно прогарцевала — босиком по теплому от солнца дереву. — Сегодня, друг мой, — объявила она, распахивая дверцу холодильника, который обычно был печален и пуст, как космос, — у нас меняется диета. Она достала пакеты, купленные вчера по дороге домой в элитном супермаркете. Внутри не было полуфабрикатов. Там лежали яйца (настоящие, фермерские, с коричневой скорлупой), авокадо, свежая зелень и... сверток мясника. Робин развернула бумагу. На деревянную доску лег стейк Рибай. Мраморный, с прожилками жира, толщиной в два пальца. Бекон материализовался рядом мгновенно. Телепортировался, не иначе. Он сел у её ног, выпрямил спину, навострил уши и издал тихий, вибрирующий звук, означающий высшую степень концентрации. — Спокойно, боец, — усмехнулась Робин, доставая тяжелую чугунную сковороду. — Не сбивай прицел. Она включила плиту. Газ вспыхнул синим цветком. Масло зашипело. Запахло не вчерашним разочарованием, а розмарином, чесноком и жареным мясом. Запах, который в этом лофте не появлялся... никогда? Робин вдохнула его полной грудью. Это пахло победой. Пахло тем, что она, черт возьми, справилась. Она укротила зоопарк злодеев, она получила бюджет для Меха-мена, она выжила. Пока мясо скворчало, Робин двигалась по кухне с той же точностью и эффективностью, с какой чинила сервоприводы. Нарезка овощей — четкие, ритмичные движения ножа. Сервировка — минимализм, но со вкусом. Она чувствовала прилив энергии. Тот самый, который требовал выхода. — Завтрак чемпионов, — объявила она, выкладывая половину отложенного сырого стейка в миску Бекона (предварительно порезав на кусочки, она же не варвар), а вторую половину, прожаренную, — себе на тарелку, добавив глазунью. Пес не ел. Он уничтожал еду. С рычанием, чавканьем и абсолютным счастьем. Робин ела медленнее, смакуя каждый кусок. — Вкусно? — спросила она пса. Бекон был слишком занят, чтобы отвечать, но его хвост выбивал на полу дробь. — Вот именно. Привыкай. Теперь мы в высшей лиге. Она допила апельсиновый сок (свежевыжатый! Кто она вообще такая теперь?), поставила стакан в раковину и посмотрела на свои руки. Шрамы на костяшках заживали. Энергия бурлила внутри, требуя сжечь этот калорийный профицит. Ей нужно было движение. Ей нужна была скорость, но не та, которую дает машина. Ей нужно было почувствовать собственное тело. — Время растрясти этот завтрак, — решила она. Робин подошла к комоду. Она откопала свою спортивную экипировку. Черные компрессионные легинсы с неоновыми вставками — они сидели как вторая кожа, подчеркивая сильные икры и бедра бегуна. Свободный серый топ-безрукавка с глубокими проймами по бокам. Под него — черный спортивный бра. Она надела топ и подошла к зеркалу. Ткань свободно висела на теле, но когда Робин поднимала руки, чтобы собрать волосы, проймы открывали вид на её ребра. На уродливый, стянутый белой тканью рубцов шрам от ожога на левом боку. На старый след от пули. На мелкую россыпь шрапнельных меток на плечах. Раньше она смотрела на это с отвращением. Прятала под мешковатыми рубашками отца. Сегодня она смотрела на это иначе. Солнце падало на кожу, высвечивая каждый изъян. Робин напрягла бицепс, завязывая тугой хвост. Мышцы перекатывались под тонкой загорелой кожей — сухие, жилистые, функциональные. — "Pain! You made me a, you made me a believer" — пропела она себе под нос строчку из песни, которая уже начала играть в её голове. Это тело выжило. Это тело вытащили из горящего кокпита, сшили заново, и оно всё ещё работает. Оно чертовски эффективно. И, судя по реакции Блонди Блейзер, которая до сих пор снилась ей в странных снах, и по тому, как Невидива облизывалась на неё... это тело еще кое-что может. Робин подмигнула своему отражению. В её карих глазах прыгали золотистые искорки. — Выглядишь опасно, Робертсон. Она схватила свои беговые кроссовки — побитые, но надежные "Asics", наушники и ключ-карту. Бекон уже сидел у двери, держа в зубах поводок. — Нет, приятель, — Робин потрепала его по холке. — Сегодня темп будет убийственным. Твои короткие лапки не потянут. Ты остаешься охранять форт и переваривать стейк. Я вернусь через час. Она вставила наушники в уши. Палец нажал Play. Музыка ударила по перепонкам, синхронизируясь с ударами сердца. Робин распахнула дверь лофта. Лестница вниз манила. Улица манила. Сегодня она не бежала от чего-то (от воспоминаний, от отца, от бедности). Сегодня она бежала к чему-то. К силе. К ощущению ветра в легких. Она сбежала по ступенькам, перепрыгивая через две, вылетела на залитую солнцем улицу Сан-Педро и рванула с места. Ноги пружинили. Асфальт ложился под подошву. Воздух пах морем, солью и свободой. Впереди был Гриффит-парк. Холмы. И целый выходной день, который она собиралась прожить так, чтобы к вечеру ноги гудели, а голова была пустой и легкой. Робин прибавила скорость, чувствуя, как ветер холодит влажную кожу под майкой. Она улыбалась.

***

Гриффит-парк. Тропа к Обсерватории Робин не бежала. Она рассекала воздух. Гравитация сегодня взяла выходной. Ноги в старых, но верных «Асиксах» пружинили от утрамбованной грунтовки так, словно в подошвы были встроены мини-реакторы. Гриффит-парк дышал утренней свежестью, хвоей и пылью. Подъем был крутым, солнце пекло в затылок, но Робин это нравилось. Её тело работало как хорошо смазанный механизм. Вдох-выдох. Левой-правой. Легкие горели, но это был хороший, очищающий огонь. Пот струился по спине, скатываясь в ложбинку позвоночника, пропитывая серый топ насквозь. Старый шрам от ожога на ребрах натянулся и ныл, напоминая о себе при каждом глубоком вдохе, но сегодня эта боль не раздражала. Она была подтверждением: «Я жива. Я здесь. Я могу». Музыка в наушниках грохотала: Don't you tell me what you think that I could be... Она чувствовала себя свободной. Никаких графиков. Никаких истерик. Только ритм и дорога. Впереди, за поворотом, открывался вид на надпись HOLLYWOOD и город в дымке. Робин прибавила ходу, решив штурмовать подъем в спринтерском темпе. Внезапно воздух в десяти метрах впереди задрожал. Не как от жары. Пространство буквально пошло трещинами, как разбитое стекло, из которых сочился багровый свет. Звук разрываемой реальности — резкий, похожий на удар хлыста — перекрыл даже биты в наушниках. Робин едва не споткнулась, резко тормозя пятками и поднимая облако пыли. — Какого... Разлом расширился, и из него, словно модель на подиум из-за кулис, шагнула Малевола. Портал за её спиной с громким хлопком схлопнулся, оставив в воздухе запах серы и дорогих женских духов. Демонесса стояла посреди беговой тропы, блокируя путь. И она явно подготовилась. На ней не было ни джинсовых шорт, ни соблазнительной белой майки. На ней был спортивный комплект из черного латекса (или какой-то адской синтетики?), который стоил, вероятно, как весь гардероб Робин. Обтягивающие леггинсы подчеркивали мышцы ног, способные, казалось, раздавить арбуз (или голову). Короткий топ-бра едва удерживал внушительную грудь, оставляя открытым рельефный, кирпично-красный живот с кубиками пресса. Длинный хвост с кисточкой-сердечком на конце лениво обвивал её левое бедро. Черные волосы были собраны в высокий конский хвост, пропущенный между внушительными рогами. Она не выглядела запыхавшейся. Она выглядела свежей, опасной и чертовски довольной собой. Робин сорвала наушники. Тяжело дыша, она уперла руки в бока. — Ты что, серьезно? — выдохнула она. — Портал на общественную дорожку? Ты могла телепортироваться в дерево! Или в бегущего пенсионера! Малевола медленно окинула Робин взглядом — сверху вниз. Её желтые глаза задержались на мокрой от пота майке, прилипшей к телу, на бисеринках влаги над верхней губой, на белом рубце шрама, который был виден в глубоком вырезе проймы топа. — Привет, Босс, — промурлыкала она. — Хороший темп. Семь минут на милю? Неплохо для человека, который курит как паровоз. — Я не курю на бегу, — огрызнулась Робин, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Что ты здесь делаешь, Мэл? Шпионишь за мной в свой выходной? У тебя сталкерский период, как у Кортни? Малевола рассмеялась. Звук был глубоким и гортанным. — Я? Сталкерю? Детка, я Демон Похоти (ну, почти). Я не преследую, я охочусь. — Она сделала шаг вперед, её кроссовки (брендовые, естественно) бесшумно коснулись земли. — Мне стало скучно. Сонар спит, Фламбе оплакивает карьеру Призмы, а мне нужна компания. Я почувствовала всплеск... энтузиазма. Решила проверить источник. — Проверила? — Робин попыталась обойти её, но Малевола шагнула в сторону, преграждая путь. — Тогда дай пройти. Я еще не закончила круг. — О, мы только начали, — ухмыльнулась Малевола. Она развернулась на пятках и побежала. Не быстро, легкой трусцой, оглядываясь на Робин через плечо. Её хвост балансировал сзади, как руль. — Ну же, Диспетчер! Покажи, на что способен этот твой... компактный каркас. Догоняй! Это был вызов. Открытый, наглый вызов. Робин ненавидела, когда ей бросали вызов. Особенно, когда это делали существа, рожденные с чит-кодами на физическую силу. Но в то же время внутри вспыхнул азарт. Злой, веселый азарт. — Ах так? — пробормотала она. — Ладно, рогатая. Посмотрим, кто быстрее сдохнет на подъеме. Робин рванула с места. Они бежали рядом. Плечом к плечу. Это было странное соревнование. Малевола, с её ростом под два метра и мощью танка, двигалась удивительно легко, большими, размашистыми скачками. Робин, ниже и суше, брала каденсом — частыми, резкими шагами. — Знаешь, — заговорила Малевола на бегу, даже не сбив дыхания (у демонов вообще есть одышка?), — я проиграла спор. — Какой? — выдохнула Робин, глядя под ноги, чтобы не навернуться на корне. — В прошлую субботу. В баре. Я ставила на то, что ты сбежишь до конца недели. Что сломаешься. Робин хмыкнула. — И на что ты спорила? — На бутылку «Macallan». И на честь, — Малевола скосила глаза, снова разглядывая профиль Робин, острые скулы и мокрые пряди, прилипшие к шее. — Я недооценила твой... уровень прочности материала. Признаю. Ты жестче, чем кажешься. Внутри этого маленького тела есть стержень. — Я из арматуры сделана, — буркнула Робин, ускоряясь на пологом участке. — Сплошные протезы и болты. — М-м-м, — протянула демонесса. — Сомневаюсь. Ты выглядишь вполне... органично. — Её взгляд стал совсем бесстыдным, скользнув по движущимся мышцам бедра Робин. — Вкусное мясо. Без жира. Робин почувствовала, как по спине, несмотря на жару, пробежал холодок. Это был комплимент хищника. И самое странное — ей это понравилось. — Прекрати меня жрать глазами, Мэл. Споткнешься. — Я никогда не спотыкаюсь. Тропа пошла резко вверх. Наклон градусов сорок. Для обычного бегуна — смерть. Робин стиснула зубы. Мышцы ног заныли, легкие начали качать воздух как кузнечные мехи. Она упрямо лезла вверх, не сбавляя темпа. Малевола, казалось, даже не заметила изменения рельефа. Она бежала рядом, легко и непринужденно, её дыхание оставалось ровным. Это бесило. — Я должна тебе выпивку, Робертсон, — вдруг сказала Малевола, чуть наклонившись к ней. — Я проиграла — я плачу. Сегодня вечером. Бар «Сардина». — Нет, — отрезала Робин на выдохе. — Почему? — Потому что я не хочу видеть пьяные рожи людей, которых я вчера лишила соратника. Фламбе меня сожжет. Сонар заболтает до смерти. — Фламбе будет дуться в углу. А Сонара я возьму на себя. — Я хочу отдохнуть, Мэл. У меня есть пес, есть стейк и есть планы лежать пластом. Они достигли вершины холма. Площадка перед Обсерваторией Гриффита. Робин остановилась, уперев руки в колени, жадно глотая воздух. Пот лился ручьем. Сердце колотилось в висках. Малевола остановилась рядом. Она лишь слегка порозовела (вернее, её красная кожа стала на тон темнее). На лбу выступила пара бисеринок пота, что делало её еще более притягательной. Демонесса подошла к Робин вплотную. Она не уважала личное пространство. Она возвышалась над согнувшейся фигурой диспетчера, закрывая солнце. — Ты прячешься, — сказала Малевола тихо. — Опять. Робин выпрямилась, вытирая лицо краем майки (и обнажая при этом кубики пресса и шрам на животе). — Я не прячусь. Я восстанавливаюсь. — Вранье, — Малевола сделала шаг, прижимая Робин к бетонному ограждению смотровой площадки. Позади был обрыв и город. Спереди — горячая, пахнущая мускусом и магией женщина-демон. Малевола уперлась руками в парапет по обе стороны от Робин, заключая её в кольцо. — Ты боишься, — прошептала она, склоняясь к лицу Робин. Её глаза гипнотизировали. Зрачки вертикальные, как у змеи. — Ты боишься сблизиться с нами. Ты уволила Призму, чтобы показать силу. Молодец. Мы оценили. Но если ты сейчас спрячешься в свою нору... команда решит, что ты трусишь смотреть им в глаза без протокола. — Я не трушу, — прохрипела Робин. Близость демонессы действовала на неё как радиация. Колени ослабли, но не от бега. — Мне плевать, что они подумают. — А мне не плевать, — Малевола наклонила голову, и кончик её рога почти коснулся лба Робин. — Мне интересно. Мне интересно, что случится, если влить в тебя пару стаканов текилы. Станешь ли ты еще более... командиром? Или, наоборот, расплавишься? Хвост демонессы, живой и наглый, скользнул по ноге Робин, обвив лодыжку. — Пошли, Робертсон. Будет весело. Вся банда в сборе. Купе спрашивала про тебя. Громила хочет побороться на руках. Даже Голем придет. Неужели ты бросишь своих "подопечных" одних? Робин смотрела в эти желтые глаза. Она чувствовала жар, исходящий от тела Малеволы. Это была не просьба. Это было искушение. И давление. Малевола была настырной, как танк. Она брала измором. И она била в самое больное — в гордость Робин ("Ты трусишь"). — Ты не отстанешь, да? — устало спросила Робин. — Никогда, — хищно улыбнулась Малевола. — Я демон. Настырность — это моя профессиональная черта. Я буду приходить к тебе каждую ночь в кошмарах и звать пить пиво. Ты не выспишься. Робин закрыла глаза на секунду. Представила свой тихий вечер с Беконом. И представила этот шумный, пьяный ад в баре. Внутри неё что-то щелкнуло. Ей вдруг захотелось этого шума. Захотелось доказать им (и себе), что она не "канцелярия". Что она может пить с монстрами на равных. — Ладно, — выдохнула она, открывая глаза. — Черт с тобой. Я приду. Улыбка Малеволы стала шире, обнажая ряд идеально белых, острых зубов. Это была улыбка победителя. — Умная девочка. — Она отстранилась, убирая руки (и хвост, хотя он задержался на секунду дольше нужного). — 20:00. Я скину локацию. Дресс-код... — она окинула потную Робин взглядом еще раз, облизнувшись. — Приходи так. Мне нравится мокрая майка. — Разбежалась, — фыркнула Робин, отталкиваясь от парапета. — Я оденусь. — Жаль, — Малевола пожала плечами. — Ну, до вечера, Босс. Не опоздай. И постарайся не сдохнуть на обратном пути. Вниз бежать вредно для коленей. Она подмигнула, сделала шаг назад и просто упала спиной в открывшийся за ней портал. Огненная воронка поглотила её мгновенно. Ни звука. Ни следа. Только эхо её смеха. Робин осталась одна на вершине Гриффит-парка. Ветер сушил мокрую кожу, вызывая озноб. Она посмотрела на город внизу. — Я только что подписала контракт с дьяволом на попойку, — сказала она вслух. — Отец бы в гробу перевернулся. Она достала телефон, включила следующий трек. И побежала вниз. Быстрее, чем поднималась. Вечером будет бой. И ей нужно было подготовить печень к удару.

***

Злодейский бар «Сардина». Суббота. 20:15 «Сардина» не изменилась. Она была всё той же выгребной ямой для «синих воротничков» преступного мира, что и пять, и десять лет назад. Фасад, облицованный дешевым сайдингом, мерцающая вывеска с одноглазой рыбой и тяжелая стальная дверь, на которой было больше вмятин, чем на боксерской груше. Робин стояла на тротуаре, сунув руки в карманы своей старой кожаной куртки — той самой, что пережила и гаражи, и падения с мотоцикла. Под курткой была простая белая майка, а на ногах — тяжелые ботинки. Сегодня никакого официоза. Если идешь пить с монстрами, не стоит наряжаться принцессой. Её напрягало это место. Пару лет назад, будучи в броне Меха-Мена, она пробила эту самую стену, чтобы вытащить оттуда банду контрабандистов изотопов. Вон там, где сейчас висит рекламный плакат пива, была дыра от её импульсного кулака. Заходить сюда без костюма, имея только сбитые костяшки и наглую ухмылку, было чистым безумием. — Ты пришла, — раздался низкий, грохочущий бас, от которого завибрировал асфальт под ногами. Робин повернула голову. В переулке, сбоку от входа, в тени мусорных контейнеров, сидел Голем. Он был слишком огромным, чтобы пройти внутрь. Двери «Сардины» были узкими, а потолки — низкими. Поэтому Бруно, как верный, но слишком большой пес, был вынужден коротать вечер на улице. Он сидел прямо на асфальте, поджав ноги-колонны под себя. Его горящие глаза светилась тоскливым янтарным светом. Сквозь стену доносилась музыка и смех, и Голем выглядел самым одиноким существом в Лос-Анджелесе. Робин вздохнула. В груди кольнуло что-то теплое и жалостливое. Она знала это чувство. Чувство, когда ты стоишь за стеклом и смотришь на чужой праздник. — Привет, Бруно, — сказала она, подходя ближе. — Тебе не вынесли? — Они забыли, — прогудел Голем. В его голосе не было обиды, только привычное смирение. — Там весело. Чад поет. Плохо, но громко. Робин хмыкнула. — Жди здесь. Никуда не уходи. Она развернулась и, набрав в грудь побольше сырого воздуха, толкнула дверь бара. Внутри пахло потом, дешевым бурбоном и опасностью. Робин шагнула в полумрак, и десятки глаз мгновенно уставились на неё. Взгляды были тяжелыми. Оценивающими. Некоторые — враждебными. Здесь были наемники, которых она ловила. Мелкие жулики, чьи планы она срывала. Они не знали её лица (шлем всегда был на месте), но аура "легавого" или просто "чужака" исходила от неё волнами. Робин заставила себя не сутулиться. Она прошла сквозь толпу, как нож сквозь масло, глядя прямо перед собой. Если покажешь страх — тебя сожрут. Она подошла к стойке. Бармен, киборг с протезом вместо нижней челюсти, молча уставился на неё. — Две пинты самого крепкого стаута, — бросила Робин, кидая купюры на стойку. — И ведро. — Ведро? — механически переспросил бармен. — Пластиковое. Для льда. Налей туда лагера. До краев. И не разбавляй. Получив заказ, она, игнорируя взгляды, развернулась и вышла обратно на улицу. Голем все еще сидел там, ковыряя когтем асфальт. Робин подошла и поставила перед ним пластиковое ведро, полное пива. Пена стекала через край. — За счет заведения, приятель, — сказала она, протягивая ему одну из пинт (вторую она оставила себе). — Это тебе. А это... — она чокнулась своим стаканом о край его ведра. — ...нам. За то, что мы слишком большие или слишком сложные для их маленьких дверей. Бруно посмотрел на неё. Его каменное "лицо" не могло улыбаться, но свет в глазах стал теплее. — Спасибо, Босс, — прогудел он. Он поднял ведро двумя пальцами, как наперсток, и опрокинул его содержимое в свою каменную пасть. — Хороший год. Вкус алюминия. Робин сделала большой глоток темного, густого пива. Оно было горьким, холодным и прекрасно успокаивало нервы. — Ладно, Большой Парень. Не скучай. Я пойду... попробую не умереть там внутри. Она вернулась в зал. Теперь у неё была цель. Стол Команды Z находился в дальнем углу, на небольшом возвышении. Это было похоже на ложу VIP, только вместо бархата там были драные диваны. Когда она подошла, повисла тишина. Малевола, сидевшая во главе стола как королева пиратов, медленно, демонстративно медленно, улыбнулась. — А вот и пропащая душа. Я же говорила, что она придет. С вас по десятке, неудачники. Она протянула раскрытую ладонь. Сонар и Панч-Ап с недовольным ворчанием начали рыться в карманах. Робин поставила свой недопитый стакан на стол и окинула взглядом команду. Их было много. Они были шумными, пьяными и сплоченными той самой связью, которая возникает, когда вы вместе чуть не погибли и вместе ненавидите начальство. — Место есть? — спросила Робин, стараясь звучать небрежно. Фламбе, уже закончивший петь и сидевший рядом с Купе, громко фыркнул и отвернулся к стене, делая вид, что изучает трещины на штукатурке. — Места только для тех, у кого есть сердце, мон ами, — буркнул он достаточно громко, чтобы она услышала. Купе сидела, поигрывая стилетом. Она подняла взгляд на Робин — холодный, янтарный, острый. В нем была насмешка, но и любопытство. Инвизигёл забилась в самый темный угол дивана. Она была без своего любимого лилового, в простом черном, и сливалась с тенью. Она не смотрела на Робин. Она сверлила взглядом кубик льда в своем стакане, и от неё исходили волны такого холода, что Робин поежилась. Обида после сцены на крыльце никуда не делась. Напряжение росло. Робин почувствовала себя чужой. Ошибкой в коде. Ей захотелось развернуться и уйти. Она сидела, ссутулившись, и выглядела не как начальница, пришедшая "пообщаться с народом", а как кто-то, кто сбежал из драки и пришел зализывать раны. Робин сделала глоток виски. Жидкость обожгла горло, но холод внутри не ушел. Она здесь чужая. Она — коп в баре для преступников. Она — та, кто вчера сломал жизнь их подруге. — А знаешь, Диспетчер... — вдруг прогудел Панч-Ап. Он уже был изрядно пьян и весел. Громила отодвинул тарелку с начос. Он выглядел дружелюбнее остальных, но в его маленьких глазках под густыми бровями читался вызов. — У нас тут принято проверять новичков. Ты вчера показала, что у тебя есть яйца на бумаге. А как насчет в реальности? Он с грохотом опустил свой локоть на стол. Бицепс вздулся под зеленой тканью рубашки, натянув красные подтяжки. Его ладонь, похожая на медвежью лапу, раскрылась в приглашающем жесте. — Правая рука. Чистая сила. Робин посмотрела на его руку. Потом на свою — тонкую, с выступающими венами и костяшками, разбитыми о жизнь. — Ты шутишь, Кольм, — сухо сказала она. — У меня в плече штифт. Ты мне сустав вырвешь. — Боишься боли? — усмехнулся Громила в усы. — А я думал, ты любишь, когда жестко. Или ты только в приказах смелая? За столом повисла тишина. Это была проверка. Малевола смотрела выжидающе, облизывая губы. Сонар хихикал. Купе перестала вертеть нож. Робин почувствовала, как заныл старый шрам на плече — память о том дне, когда Чейз выдернул её из-под лазера. Ей было больно. Физически и морально. И внезапно ей захотелось, чтобы эта боль стала острой, конкретной. Чтобы заглушить тошное чувство вины за увольнение Призмы. Робин молча сняла куртку, бросив её на спинку дивана. На её плече действительно виднелся длинный, белесый шрам. — Ладно, — выдохнула она. — Давай. Только не ной потом, когда я выпишу тебе больничный. Громила довольно хмыкнул в усы. Она обхватила его ладонь. Его пальцы были горячими, жесткими, мозолистыми. Её рука в его захвате выглядела детской. — Раз... Два... БОЙ! — визгнул Сонар. Робин рванула. Резкая боль прострелила плечо мгновенно, до искр в глазах. Словно в сустав снова вонзился лазер. Она сцепила зубы, не издав ни звука. Мышцы напряглись до предела, сухожилия натянулись под тонкой кожей. Громила даже не шелохнулся. Он держал её руку, как стальной капкан. Он чувствовал её дрожь. Он чувствовал, как её рука слабеет. Но он видел её глаза. В них не было страха. Там была злость на саму себя и какое-то мазохистское упрямство. Она терпела. Она держалась, хотя знала, что проиграет. — Неплохо, — прогудел он, глядя ей в лицо. — Терпишь. — Дави, черт тебя дери... — прохрипела Робин, и по виску стекла капля пота. Панч-Ап не стал унижать её быстрым рывком. Он медленно, неумолимо надавил. Рука Робин пошла вниз, сопротивляясь каждому миллиметру. Бах. Костяшки её пальцев ударились о дерево стола. Робин со стоном откинулась назад, хватаясь за ноющее плечо здоровой рукой. Боль была адской, но отрезвляющей. Громила посмотрел на неё с неожиданным уважением. — Ты бешеная, мелкая, — сказал он, подовигая к ней стакан. — Другой бы уже заорал. Уважаю. Лед треснул. Атмосфера за столом неуловимо менялась. Робин перестала быть «надзирателем». Она стала тем, кто проиграл, но достойно. Все выпили, кроме Фламбе. Алкоголь начал делать свою работу, размывая границы. — Эй, Робин! — Сонар, уже совсем «теплый», перебрался поближе. Его красный галстук был сдвинут набок, глаза-плошки мутные. — А скажи честно... твой голос... ты специально делаешь его таким? С хрипотцой? Это модуль искажения или ты просто куришь с детского сада? Потому что, черт возьми, это действует на мои ультразвуковые рецепторы как... как вибромассаж! Он положил руку ей на плечо, пытаясь приобнять. Малевола, сидящая напротив, неодобрительно фыркнула, её глаза на секунду полыхнули огнем. Но Робин среагировала сама. Она спокойно, не глядя, сняла лапу летучей мыши со своего плеча и положила её на стол. — Сонар, если ты еще раз коснешься меня без разрешения, я настрою частоту твоей гарнитуры на "Индийский Реп 24/7". И ты не сможешь её снять. Сонар икнул и отдернул руку. — Жестоко... Но справедливо. Мне нравится! Мэл, она мне нравится! Она злая! Малевола наблюдала за ней поверх бокала с «Кровавой Мэри». Демонесса не пила много. Она была в режиме ожидания. Она видела, как расслабляются плечи Робин. Как румянец (нет, не смущения, а алкогольный) проступает на её щеках, подчеркивая россыпь веснушек, которые обычно прятались под маской офисной бледности. Малевола видела, как Робин смеется над шуткой Громилы — искренне, запрокинув голову, открывая шею. Беззащитную, человеческую шею, которую так легко перекусить. Или поцеловать. Это было самое вкусное состояние добычи — ложная безопасность. Чад сидел на дальнем краю стола, скрестив руки на груди. Он не пил. Перед ним стоял бокал с белым вином, к которому он едва прикоснулся. Его большие очки-маска отражали происходящее, скрывая выражение глаз, но губы были сжаты в тонкую, злую линию. — Вы отвратительны, — раздался резкий голос Фламбе. Чад вскочил. Он больше не мог этого выносить. Вид того, как Робин становится "своей", вызывал у него тошноту. — Вы сидите тут, играете мускулами, любезничаете... с ней? С той, кто вчера уничтожил Призму? Он схватил свою куртку. — Пейте свое пойло. Оно куплено на слезы. У меня от этого места изжога. Чад вылетел из бара, хлопнув дверью. Его уход оставил после себя неприятный вакуум. Момент единения треснул. — Он остынет, — прогудел Громила. — Он драма-квин. Ему нужно время. В этот момент ворвался звук щелчка металла. Клик-клак. Блеснул черный балисонг. Нож-бабочка. Джанель не смотрела на дверь. Она смотрела на Робин, которая, периодически, растирала больное плечо. Купе встала и пересела ближе к Робин, бесцеремонно подвинув протестующего Сонара. От неё пахло холодом и металлом. Теперь она была в центре внимания. И она это любила. — Значит, боль ты терпеть умеешь, — тихо произнесла Купе, крутя нож между пальцами с пугающей скоростью. — А как насчет страха? Робин посмотрела на нож. Лезвие было вороненым, остро заточенным. Таким можно побриться, а можно вскрыть артерию за полсекунды. Купе положила лезвие плашмя на стол. — Клади руку, диспетчер. Пальцы веером. Робин подняла бровь. Она знала эту игру. Five Finger Fillet. В баре, полным алкоголя и плохих решений, это было классикой. — Серьезно? Игры для подростков? — А мы кто? — усмехнулась Купе. — Мы переростки с пушками. Клади. Робин медленно положила левую руку на стол. Растопырила пальцы. Её рука все еще дрожала после армрестлинга. Купе перехватила нож обратным хватом. — Руки дрожали, когда подписывала приказ на увольнение? — спросила Джанель, занося острие. Робин замерла. Она посмотрела в янтарные глаза убийцы. — Нет, — твердо солгала она. — Моя подпись четкая. — Проверим. Тык. Кончик лезвия ударил в дерево между большим и указательным пальцем Робин. Тык-тык. Между указательным и средним. Купе начала медленно. Ритмично. Подстраиваясь под бит песни. Убийца не смотрела на руку. Она смотрела в лицо Робин, пытаясь найти там хоть каплю паники. Лезвие мелькало размытым пятном. Ветер от махов холодил кожу. Один промах — и Робин (инженер, для которой руки — это жизнь) останется без пальца. Но Робин не убрала руку. Она заставила себя смотреть. Не на нож. А на переносицу Купе. Это было её наказание. За Призму. За всё. Пусть режет, если судьба решит. ТЫК-ТЫК-ТЫК-ТЫК. Темп ускорился. Внезапно. Лезвие превратилось в размытое серебристое пятно. Звук ударов о стол слился в дробь. Нож плясал между пальцами Робин в миллиметрах от плоти. Громила перестал жевать. Малевола подалась вперед, её ноздри раздувались — она чуяла запах адреналина. Сонар закрыл глаза ушами, боясь смотреть. Купе впала в транс. Для неё это был танец. Её стихия. Она ускорялась и ускорялась, пока нож не стал невидимым. БАМ. Купе со всей силы воткнула нож в стол. Прямо между средним и безымянным пальцем Робин. Лезвие вошло в дерево на пару дюймов, вибрируя с низким гулом. Рукоять все еще дрожала. Тишина за столом была оглушительной. Робин медленно опустила взгляд на свою руку. Нож торчал так близко к коже, что касался волосков. Ни капли крови. Она подняла глаза на Купе. Киллерша тяжело дышала — не от усталости, а от возбуждения. Её зрачки были расширены. Она смотрела на Робин так, словно только что занялась с ней сексом, а не сыграла в ножички. — Ты опасная женщина, Робин, — выдохнула Купе хрипло. Она наклонилась через стол, приблизив лицо к лицу Робин. — Мне нравятся опасные женщины. У них вкус... острее. Робин медленно убрала руку со стола. Её пульс бился где-то в горле, но внешне она сохраняла ледяное спокойствие. — Мы закончили тест-драйв? — спросила она хрипло, её рука дрогнула. Только сейчас. Отходняк. Робин потерла виски. Громкая музыка, запах пота, мелькание лезвия перед глазами — всё это начинало давить на череп изнутри. Ей нужно было переключиться. Сбить этот накал агрессии. Внезапно перед её носом возник стакан. Тяжелый, граненый, наполненный прозрачной жидкостью. Стакан держала рука с идеальным черным маникюром и кожей красного цвета. — Только начали, — раздался глубокий, низкий голос. Робин подняла голову. Над ней возвышалась Малевола. Весь вечер демонесса вела себя тихо. Она была похожа на большую кошку, которая сыта и лениво наблюдает за возней котят. Но теперь, когда Фламбе ушел, а Купе признала силу Робин, Королева вступила в игру. Она стояла в своем обтягивающем белом боди, сквозь который просвечивал контур темных сосков, и в ультракоротких джинсовых шортах она выглядела как воплощение греха на развороте журнала. Красная кожа блестела в свете неона. Рога отбрасывали длинные тени. Малевола взяла со стола второй стакан для себя. — Я должна тебе выпивку. И я не люблю оставаться в долгу. У нас, демонов, это... плохая примета. Робин усмехнулась, принимая стакан. — Текила? — Лучшая в аду. В прямом смысле, — Малевола подмигнула. Она наклонилась вперед, и её желтые глаза хищно блеснули. — Пей, — приказала она. Не предложила. Робин подняла стакан. Рука все еще болела. — За что пьем? За команду? — За хищников, — Малевола улыбнулась, обнажив клыки. — За то, что у тебя хватило смелости сделать грязную работу и не извиняться. Мне это нравится. Нам нужен был кто-то с зубами. Она протянула руку через стол. Не для рукопожатия. Её пальцы с черным маникюром коснулись подбородка Робин, приподнимая её лицо. Кожа демонессы была горячей, сухой. — У тебя красивая шея, Диспетчер, — прошептала Мэл. — Напряженная. Это был не дружеский жест. Это была демонстрация власти. Робин должна была отшатнуться. Должна была рявкнуть про субординацию. Но она замерла. Завороженная этой силой, этим жаром. После холода одиночества и боли в плече, это грубое, собственническое касание казалось обещанием чего-то... забытья? За дальним краем стола, в тени, сидела Невидива. Весь этот час она молчала. Она не участвовала в тостах, не играла с ножом. Она просто пила, мрачно глядя на происходящее из тени. Она помнила тот вечер, когда демонесса слушала ее рассказ про новенькую. И, сейчас, она видела, как Малевола использует свои грязные методы, чтобы подобраться ближе. Робин позволяла Малеволе трогать себя. Смотрела на неё с этим туманным, пьяным выражением покорности. Внутри Кортни что-то оборвалось. Та самая Робин, которая на крыльце читала ей лекции про субординацию и "конец списка"? Та самая Робин, которая говорила о дистанции? Сейчас она сидела и позволяла демонессе лапать себя за лицо. Стакан в ее руке с грохотом опустился на стол. — Лицемерка, — прозвучал голос Кортни. Тихий, но в наступившей тишине он резанул по ушам как стекло. Робин вздрогнула, вырываясь из транса. Малевола недовольно убрала руку, переведя тяжелый взгляд желтых глаз на помеху. — Что ты пискнула, мышка? Кортни встала. Её лицо было бледным, искаженным злой гримасой ревности и обиды. — Я сказала, что меня тошнит от этого спектакля! — выкрикнула она, глядя прямо на Робин. — Ты строишь из себя «железную леди», увольняешь людей за непрофессионализм, а сама? Сидишь тут, упиваешься вниманием, позволяешь им... Она запнулась, не находя слов. — Ты просто шлюха, — выплюнула она. — Шлюха, которой нужно, чтобы её любили, неважно кто. Даже если это монстры. Тебе плевать на команду. Ты просто заполняешь свою дыру внутри. Невидива с силой пнула ножку стола и бросилась прочь. Не через парадный вход, а через заднюю дверь, ведущую в переулок. Дверь грохнула так, что с потолка посыпалась штукатурка. Повисла мертвая тишина. Сонар уронил оливку. Громила нахмурился. Робин медленно поставила стакан на стол. Это слово ударило больнее, чем она ожидала. Она потерла лицо ладонями. Голова раскалывалась. Алкоголь, боль, обвинения. Воздух в баре стал невыносимым. Спертым. — Мне нужно... — она встала, пошатнувшись. — Мне нужно воздуха. — Я провожу, — тут же предложила Купе, протягивая руку. Её голос был мягким, вкрадчивым. — Я сама, — перебила её Робин. Она накинула на плечи кожаную куртку, которая сползла во время армрестлинга. Ей нужен был воздух. Ей нужно было проветрить голову от паров алкоголя и феромонов демонессы. И, возможно, понять, какого черта она вообще здесь делает. Малевола проводила её взглядом. Она подождала ровно десять секунд. Пока Робин скроется за дверью. Затем плавно, грациозно поднялась. — Куда ты, Мэл? — удивился Громила. — Прослежу, чтобы наш диспетчер не нарвался на разъяреннного Фламбе или обиженную Невидиву, — соврала Малевола. — И... кажется, я забыла вернуть долг до конца. Она подхватила со стола недопитую бутылку текилы (зачем добру пропадать?) и направилась следом. Хвост её подрагивал от предвкушения. Игра перешла в эндшпиль. И сегодня вечером она не собиралась проигрывать ни в карты, ни в любви. Дверь черного хода с тяжелым лязгом отсекла какофонию бара, оставив Робин в относительной тишине ночного переулка. Здесь, снаружи, воздух был густым и прохладным. Он пах мокрым асфальтом, старым машинным маслом из соседнего гаража и океанской солью. Робин сделала глубокий вдох, пытаясь остыть. Алкоголь, выпитый в духоте зала, ударил в голову с запоздалой, но мощной силой. В ушах шумело, пальцы слегка покалывало, а в груди разливалось тяжелое, темное тепло, которое требовало выхода. Она прижалась затылком к стене, глядя вверх, где в узкой полоске неба между крышами не было видно ни одной звезды — только оранжевое зарево городского смога. — Ну и ночка, — прошептала она, облизывая пересохшие губы. Вкус текилы и лайма всё ещё был на языке. Робин посмотрела на свою руку — ту самую, вокруг которой танцевал нож Купе. Пальцы были целы, но фантомное ощущение лезвия, проходящего в миллиметре от кожи, заставляло нервы вибрировать. Железная дверь за её спиной снова скрипнула и открылась. Робин не обернулась. Она знала, кто это. Точнее, думала, что знает. Она ожидала услышать быстрые, злые шаги Кортни, которая вернулась, чтобы докричать то, что не докричала. Но шаги были другими. Тяжелыми. Размеренными. Цокающими каблуками по бетону с уверенностью королевы, ступающей по паркету тронного зала. — Сбегаешь с собственной вечеринки, Диспетчер? — голос был низким, вкрадчивым. Он обволакивал, как дым. Робин медленно повернула голову. В проеме двери, освещенная красным неоном вывески «Bar» (буква «r» мигала, создавая стробоскопический эффект), стояла Малевола. Демонесса не ежилась от холода, хотя на ней практически не было одежды. Её обтягивающее белое боди сияло в темноте, ультракороткие джинсовые шорты подчеркивали бедра, а длинный хвост с острым наконечником лениво хлестал по косяку двери. Робин не двинулась с места. У неё не было сил играть в прятки или поддерживать субординацию. — Мне нужен воздух, Мэл. Там... слишком громко. Слишком много феромонов и магии. — Воздух... — демонесса сделала шаг к ней. Потом еще один. Каблуки её сапог цокали по бетону ритмично, неотвратимо. — Ты ушла рано, — сказала демонесса, вставая прямо перед Робин. Слишком близко. Нарушая все социальные нормы и протоколы безопасности. — Мы еще не допили. И не обсудили самое интересное. — Я устала, Мэл, — выдохнула Робин. — И я пьяна. Не лучший момент для стратегии. — Кто говорит о стратегии? — Малевола наклонила голову, её желтые глаза светились в полумраке, как два фонаря. — Мы говорим о том, что случилось там, за столом. Она подняла руку. Её ладонь — красная, с длинными черными когтями — легла на стену рядом с головой Робин, отрезая путь к отступлению справа. — Ты позволила мне коснуться тебя, — прошептала Малевола. — Ты смотрела на меня так, будто... ждала чего-то. А потом сбежала, как только Инвизигёл закатила истерику. — Она была права, — глухо сказала Робин, глядя куда-то в ключицы демонессы (смотреть в глаза было опасно). — Насчет "шлюхи". Я просто... использую вас. Чтобы не чувствовать себя дерьмом после того, как уволила человека. — И что? — Малевола рассмеялась. Коротко, хрипло. — Ты думаешь, меня волнует твоя мораль, Робин? Мы все используем друг друга. Я использую Сонара, чтобы мне не было скучно. Он использует меня, чтобы не сорваться. Ты используешь нас, чтобы чувствовать себя живой. Демонесса сделала шаг, теперь их разделяли сантиметры. Демонесса подняла руку с бутылкой и сделала глоток, не сводя глаз с лица Робин. Капля текилы скатилась по её подбородку на шею, ярко блеснув на красной коже. — Ты режешь. Ты уволила Призму. Жестоко. Холодно. Эффективно. Без соплей. Малевола наклонилась ниже, её лицо оказалось на уровне лица Робин. Запах — одуряющий, густой, мускусный, смешанный с алкоголем — забил ноздри. — Нам нужна была сука во главе, Робин. И ты оказалась идеальной сукой. Это было оскорбление? Или комплимент? В устах существа из Ада, наверное, высшая похвала. Робин почувствовала, как колени становятся ватными. — Я не сука, — выдохнула она, глядя на губы Малеволы. — Я просто устала. — Устала быть хорошей? — прошептала Малевола. — Устала держать всё под контролем? И тут Робин почувствовала это. Прикосновение. Что-то гладкое, сильное и живое коснулось её лодыжки. Длинный, гибкий хвост демонессы обвился вокруг её ноги, скользнув под джинсовую ткань. Это было странное, чужеродное ощущение, от которого волосы на затылке встали дыбом. Хвост медленно, дразняще пополз вверх. Он скользил по икре, сжимаясь, как удав, поднимался к колену, а затем — к бедру. Робин дернулась, но стена сзади не дала отступить. — Мэл... — предупреждающе начала она, но голос предательски дрогнул. — Тш-ш-ш, — Малевола приложила палец (с острым черным когтем) к губам Робин. Коготь слегка царапнул нижнюю губу, вызывая острую вспышку чувствительности. — Не порти момент, Босс. Ты ведь этого хочешь. Я вижу это в твоих глазах весь вечер. Ты смотришь на меня так, будто пытаешься решить уравнение, у которого нет решения. Хвост демонессы достиг бедра. Кончик с кисточкой-сердечком нагло, по-хозяйски скользнул по внутренней стороне, почти касаясь паха. Давление усилилось. Это было не просто прикосновение. Это была демонстрация силы. Малевола показывала, кто здесь хищник. Робин судорожно вздохнула. В голове помутилось. Алкоголь и близость этого огромного, горячего, опасного тела отключили все предохранители. Ей надоело думать. Надоело решать. Надоело нести испытывать чувство вины. В этот момент ей захотелось просто сдаться. Упасть в этот жар. — Я хочу... — Робин запнулась, сама не зная, что хочет сказать. Выпить? Ударить? Сбежать? — Я знаю, чего ты хочешь, — прорычала Малевола. Бутылка с глухим звоном ударилась об асфальт, когда демонесса разжала пальцы. Малевола рванулась вперед. Она впечатала Робин в кирпичную стену своим телом. Твердым, мощным, горячим телом. Руки демонессы — сильные, с пальцами, способными гнуть арматуру — легли на плечи Робин, пригвождая её к месту. А потом Малевола поцеловала её. Это был не поцелуй. Это был захват территории. Губы демонессы накрыли рот Робин жадно, властно, почти грубо. Она не спрашивала разрешения, она брала свое. Язык Малеволы вторгся в рот Робин, горячий, настойчивый, со вкусом текилы и лайма. Робин охнула, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха глотнула чужой жар. В её голове что-то взорвалось. Все мысли о субординации, о Призме, о разбитом костюме — всё сгорело в одну секунду. Она не стала сопротивляться. Наоборот. Руки Робин, живущие своей жизнью, метнулись вверх. Пальцы вцепились в волосы Малеволы, дергая их, притягивая демонессу ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Она отвечала на поцелуй с той же яростью, с которой чинила меха или дралась в переулках. С отчаянием человека, который слишком долго был один. Робин почувствовала привкус крови на губе, и это только подстегнуло её. Малевола издала низкий горловой звук — смесь рычания и стона удовольствия. Она оторвалась от губ Робин лишь на секунду, чтобы сменить угол, и тут же впилась снова, кусая нижнюю губу, посасывая её, словно пытаясь выпить дыхание Робин. Хвост демонессы сжался на ноге Робин, притирая её бедро к бедру Малеволы. Джинсовая ткань терлась о кожу. Робин чувствовала каждое движение мышц этого невероятного тела. Малевола была выше. Она нависала, накрывая Робин своей тенью и мощью. Её рука скользнула с плеча вниз, по груди, по животу, бесцеремонно сжав талию Робин, зарываясь пальцами под куртку, касаясь ткани майки, а затем — и кожи под ней. Ладонь была нестерпимо горячей. Ожог. Клеймо. — Горячая... — выдохнула Малевола прямо в рот Робин, прерывая поцелуй на долю секунды. — Ты горишь. — Заткнись... — простонала Робин, закидывая голову назад, открывая шею для поцелуев. — Просто... не останавливайся. Малевола не нужно было просить дважды. Она зарылась лицом в изгиб шеи Робин, кусая нежную кожу, оставляя влажные следы. Робин судорожно сжала рога демонессы — твердые, гладкие, теплые. Это было так странно, так запретно и так правильно в этот безумный момент. В этом грязном переулке, под гул басов из-за стены, происходило что-то первобытное. Две хищницы, сбросившие шкуры цивилизации. Робин закинула ногу на бедро Малеволы, прижимаясь к ней всем телом, ища точку опоры в этом вращающемся мире. Она чувствовала себя маленькой, хрупкой и защищенной в этих смертельных объятиях. Ей больше не нужно было быть «Меха-Меном». Сейчас она была просто женщиной, которую хотели сожрать. Малевола рычала ей в ключицу, её рука скользила все ниже, к ремню джинсов... И тут внутри Робин сработал предохранитель. Как тогда, в кокпите, когда загоралась красная лампа «Критическая ошибка системы». Образ. Не Малеволы. А Кортни, стоящей на задней площадке неделю назад. Её взгляд сегодня в баре: "Ты просто шлюха. Ты просто заполняешь дыру внутри". И Мэнди на крыше: "Ты неправильно поняла сигналы". Робин осознала, что она делает. Она хотела Малеволу. Но ещё сильнее она не хотела быть одной. Она хотела заглушить шум в голове чужим телом. Она использовала их. Как запчасти. И это было мерзко. — Нет! — выдохнула Робин прямо в поцелуй. Руки, которые секунду назад притягивали демонессу, теперь с силой уперлись в её плечи. Робин оттолкнула её. Мягко, но настойчиво. У неё не хватило бы сил сдвинуть Малеволу, если бы та не позволила, но демонесса, почувствовав сопротивление, отступила сама — удивленная, сбитая с ритма. Робин стояла, прижавшись к стене, тяжело дыша. Её губы горели, волосы растрепались, куртка сползла с одного плеча. Она выглядела загнанной. — Стоп, — прохрипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони, размазывая помаду и слюну. — Хватит. Малевола стояла в шаге от неё, грудь высоко вздымалась. Её глаза лихорадочно блестели в темноте, зрачки — тонкие вертикальные щели. — Ты шутишь? — голос демонессы упал на октаву, став похожим на рокот камнепада. — Ты сначала отвечаешь, а потом включаешь недотрогу? Это плохая игра. С демонами так не играют. — Я не играю, — Робин опустила голову. — Я... я не могу. — Почему? — Малевола шагнула к ней, но остановилась, увидев, как Робин выставила руку ладонью вперед. — Ты хочешь этого. Я чувствую твой пульс. Твой запах. Ты горишь. — Да, я хочу! — посмотрела на нее Робин. — Я хочу, чтобы мне перестало быть так холодно. Я хочу не думать о костюме, об отце, о ком бы то ни было. Она сползла по стене, закрыв лицо руками. — Но это неправильно, Мэл. Это... механика сломана. Я использую тебя как... как анестезию. А ты... ты заслуживаешь большего, чем быть таблеткой от головной боли. Вы все заслуживаете. Повисла тишина. Слышно было только, как капает вода с крыши и глухие биты басов из-за двери бара. — Я не готова, Мэл… Ни к близости, ни к чувствам. Демонесса выпрямилась. Она поправила лямку своего боди, одернула шорты. Магия момента рассеялась. — Поздравляю, Босс, — голос Малеволы звучал откуда-то сверху, уже спокойно и чуть насмешливо. — Кажется, ты сильно запуталась. Робин подняла голову. — Это катастрофа. — Это жизнь, детка, — Малевола протянула ей руку, чтобы помочь встать. На этот раз в жесте не было флирта, только странное, грубое товарищество. — Вставай. Тебе нужно выпить воды. И отдохнуть до понедельника. Робин приняла руку. Она встала. Смазанная помада демонессы оставила след на коже, она все ещё чувствовала вкус Малеволы на губах. Демонесса развернулась, открыла дверь бара. Волна музыки и света на секунду озарила переулок. Она шагнула внутрь, и тьма снова сомкнулась. Робин нужно было домой. К Бекону. К единственному существу, которое не требовало от неё быть ни героем, ни любовницей, ни спасителем. Она медленно отлепилась от стены и побрела прочь из переулка, в сторону дороги, чтобы поймать такси.