Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Неделю спустя Юки выписали. Не потому что вылечили, а потому что лечить было нечего — или, точнее, нечем. Все анализы, все консилиумы, все консультации с приглашёнными светилами закончились ничем. Заключение звучало как приговор с отсрочкой: «Тяжёлая, уникальная форма идиопатической психосоматической патологии с элементами необъяснимой органической материализации. Рекомендуется покой, наблюдение у психотерапевта, специализирующегося на конверсионных расстройствах, и… надежда на саморазрешение ситуации». Проще говоря, врачи сдались. Они развели руками, выписали кучу витаминов, лёгких седативных и строгий наказ немедленно возвращаться при малейшем ухудшении. Юки слушал это, глядя в окно на больничный двор, где уже лежал серый, подтаявший снег, и чувствовал странное облегчение. Театр абсурда, в котором он был главным и единственным актёром, наконец закрыли. Теперь он мог умирать в привычных декорациях. Пьер молча, с каменным лицом, принимал инструкции, складывал бумаги. Он не спорил, не требовал продолжения. Он просто взял под локоть Юки, всё ещё шатающегося от слабости, и повёл его к выходу. Юки был лёгким, как пух, его кости чётко проступали под тонкой курткой. Он шёл медленно, с остановками, чтобы перевести дух, и каждый его шаг отзывался тупой болью в груди у Пьера. Они ехали домой в такси, и Пьер, сидя рядом, не выпускал его руку из своей, как будто боялся, что Юки растворится, исчезнет, если он его отпустит. Он смотрел в окно, но взгляд его был пустым, направленным внутрь себя, в какой-то мучительный внутренний диалог. Квартира встретила их холодом и запустением. Пьер быстро включил обогреватель, засуетился, чтобы создать видимость уюта. Он усадил Юки на диван, закутал в плед, принесённый из больницы, поставил рядом чайник. — Я всё приберу, не волнуйся, — бормотал он, сгребая разбросанные вещи. — Сейчас будет тепло. Ты голоден? Я могу сходить, купить что-нибудь… Или сварить... рамен? Суп? Юки качал головой. Ему не хотелось есть. Ему не хотелось ничего, кроме как сидеть здесь, в этой знакомой, хоть и холодной обстановке, и чувствовать, как потихоньку возвращается к нему иллюзия нормальной жизни. Но иллюзия была хрупкой. Он знал, что в любой момент знакомый спазм может скрутить горло, и тогда на чистый пол выпадет очередное свидетельство его безумия. — Просто чаю, — тихо сказал он. — Конечно. Пьер заварил зелёный чай, разлил по чашкам. Его движения были резковаты, угловаты. Он сел напротив Юки на табурет, отхлебнул из своей чашки и поморщился — то ли от вкуса, то ли от мыслей. Тишина в комнате была густой, неловкой. Столько всего нужно было сказать, и столько всего нельзя было произнести. — Спасибо, — наконец сказал Юки, ломая молчание. — За всё. Что был там. Что привёз меня сюда. — Не благодари, — отрезал Пьер, не глядя на него. — Это же… ерунда. Но это была не ерунда. Они оба это знали. За эту неделю Пьер поседел изнутри. Он видел кошмар, в котором жил Юки, и бессилие медицины перед ним. А ещё он пережил предательство и сам разорвал то, что казалось ему любовью. На его плечах лежал груз, который он не знал, как нести. Он отпил ещё чаю, поставил чашку с таким звоном, что Юки вздрогнул. — Мне нужно… мне нужно с кем-то поговорить, Юки, — выпалил он вдруг, поднимая на него взгляд. В его глазах стояла неприкрытая боль, что Юки внутренне съёжился. — Я не могу… Я сойду с ума, если не выскажусь. Но я не могу ни с кем, кроме тебя. Ты… ты единственный, кто поймёт. Или не поймёт, но… ты просто единственный. Юки почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он знал, о чём будет речь. Об Эстебане. И слушать это было бы для него новой, изощрённой пыткой. Но он кивнул. Потому что это был Пьер. И потому что он был должен. За неделю ухода. За тепло его руки в больничной палате. — Говори, — тихо сказал он, укутываясь в плед глубже. Пьер глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу. — Он… Эстебан… — имя далось ему с трудом. — Он изменил мне. Пока ты лежал под аппаратами, и я думал, что ты умрёшь, он трахался с каким-то своим приятелем. И прислал мне фотографию. Ну или не он, а его кто-то там. Насмешливую фотку, понимаешь? Как бы «смотри, я не страдаю». Юки слушал, и внутри него что-то острое и ядовитое шевельнулось. Не радость. Не злорадство. Скорее, яростное возмущение от лица Пьера. Как можно было так поступить? Как можно было пнуть человека, когда он на дне? — Почему? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло. — Ты ему что-то сказал? Ссора была? — Ссора? — Пьер горько усмехнулся. — Да я ему только и говорил, что ты умираешь! А он… он назвал тебя «психом», сказал, что я позволяю тебе разрушать «нашу» жизнь. А потом, когда я сказал, что у меня нет на него времени… — Пьер встал, начал метаться по комнате. — Он просто пошёл и сделал это. Будто нарочно. Будто хотел причинить мне ещё больше боли, когда мне и так было хуже некуда. Он остановился, упёршись руками в стол. — И самое ужасное… я его любил, Юки. Я правда думал, что это оно. Что я нашёл того самого человека. Он был таким… ярким, умным, мы понимали друг друга с полуслова. Про моторы, про гонки, про всё. Я думал, это судьба. — Голос его дрогнул. — А это оказался просто… красивый фейерверк. Яркий, шумный, и через минуту — только дым и вонь серы. Юки сидел неподвижно, впитывая каждое слово. Его собственная боль, физическая и душевная, на мгновение отступила, заместившись острой, пронзительной жалостью к Пьеру. Он видел, как тот страдает. Видел, как разбиты его иллюзии. И эта жалость была страшнее злорадства, потому что она заставляла забыть о себе. —Может, это к лучшему, — тихо сказал он. — Что это раскрылось так быстро. Не годами позже. — К лучшему? — Пьер обернулся к нему, и на его лице была гримаса страдания. — Я чувствую себя таким… оплёванным. И таким дураком. Я ведь поверил. Я открылся ему. Рассказывал о себе, о своих страхах, о… о тебе. А он использовал всё это против меня. Он подошёл к маленькому холодильнику, распахнул его. — Чёрт с ним. Я не хочу больше об этом думать. — Он достал четыре банки пива. — Выпьем. За… за то, что ты ещё жив. И за то, что я теперь свободен от дерьма. — Пьер, я не думаю, что мне можно, — осторожно сказал Юки, глядя на лекарства на тумбочке. — Можно, — мрачно сказал Пьер. — Врачи сказали «надеяться». Алкоголь — отличное средство для надежды. Хотя бы на вечер. — Он протянул ему банку пива. — Не заставляй меня пить одному. Пожалуйста. В его голосе была такая искренняя, детская мольба, что Юки не смог отказать. Он взял холодную банку. Пьер щёлкнул кольцом своей, отхлебнул почти половину залпом. — За тебя, котёнок, — сказал он, поднимая чашку. — За то, что ты выкарабкался. На этот раз. Юки сделал маленький глоток. Пиво было горьким, холодным, оно обжигало воспалённое горло, но приятно разливалось теплом по желудку. Он давно не пил. И не ел нормально. Алкоголь ударил в голову почти мгновенно, лёгким, пьянящим туманом. Пьер сел на пол, прислонившись спиной к дивану рядом с ногами Юки, и начал говорить. Теперь поток слов был не таким яростным, а более бессвязным, горьким и тоскливым. Он говорил о том, как впервые увидел Эстебана на тестовых заездах Renault, как тот подошёл к нему сам, как они проговорили всю ночь. Говорил о их планах — как-нибудь поехать вместе на какой-нибудь гран-при. Говорил о том, как тот целовал его в первый раз под проливным дождём в Нормандии, и как Пьеру тогда казалось, что это и есть счастье. — А знаешь, что самое мерзкое? — Пьер поднял заплаканные глаза на Юки. Алкоголь и горе сделали его разговорчивым и уязвимым. — Я до сих пор скучаю по нему. По его смеху. По тому, как он щурился, когда думал. Вот сижу тут, рассказываю тебе, как он сволочь, а где-то внутри всё равно ноет. Как будто я сам себе изменил, понимаешь? Предал ту версию себя, которая была с ним счастлива. Юки слушал, и с каждым словом лёгкое опьянение сменялось тяжёлой, свинцовой тоской. Он видел, как Пьер страдает по другому. Любил другого. И эта любовь, даже будучи растоптанной, всё ещё жила в нём. А его собственная, тихая и смертельная, была всего лишь фоном для этой драмы. Он сделал ещё глоток пива. Потом ещё. Банка быстро опустела. Пьер, заметив это, не говоря ни слова, протянул ему новую. — Я думал, он другой, — бормотал Пьер, уронив голову на колени. — Думал, он не как все эти поверхностные люди. А он оказался самым что ни на есть поверхностным. Увидел, что стало трудно — и сбежал. Нашёл, с кем повеселее. — Он не стоил тебя, — хрипло сказал Юки. Голос его звучал глубже, чем обычно, смазанный алкоголем и эмоцией. Пьер фыркнул. — А кто стоит? Я? Я-то что? Я бросил всё и улетел к нему, когда ты… когда ты тут один болел. Я тоже не святой. — Ты приехал, — поправил Юки. Его язык уже слегка заплетался. — Ты здесь. А его нет. — Потому что ты — это ты, — Пьер обернулся, посмотрел на него снизу вверх. Его глаза были влажными, искренними. — Ты мой дом, Юки. Как родина. Я просто… забыл, что она есть, пока не начал падать. Эти слова, сказанные в пьяном откровении, пронзили Юки сильнее любого признания в любви. «Дом». «Родина». То, что всегда есть, но не замечаешь, пока не оторвёшься от земли. Это было и комплиментом, и приговором. Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как комната медленно плывёт. Алкоголь смешивался с лекарствами, создавая странный, отстранённый эффект. Боль в груди притупилась, сменившись глухим, тёплым давлением. Страхи, запреты — всё это отодвинулось куда-то далеко. Остались только они двое, в тёплой, задымлённой комнате, в пузыре времени, вырванном из реальности. Пьер, тем временем, разошёлся. Горечь сменилась философскими, путанными рассуждениями о любви, предательстве, о том, как трудно доверять. — И как узнать, Юки? — спрашивал он, размахивая банкой. — Как узнать, что это по-настоящему? Что это не фейерверк, а… а звезда? Которая всегда горит, даже если её не видно? Юки смотрел на его профиль, освещённый тусклым светом настольной лампы. На знакомый изгиб брови, на каплю пива на подбородке. Его сердце, пьяное и отчаянное, стучало где-то в горле. — Не знаю, — прошептал он. — Я, кажется, никогда не видел ни фейерверков, ни звёзд. Пьер обернулся, прищурился. — Что? Как это? — Ничего, — Юки покачал головой, но остановиться уже не мог. Алкоголь развязал ему язык, снёс последние плотины осторожности. — Просто… я, наверное, не создан для такого. Для яркого. Я больше… для тихого. Постоянного. — Тихим тоже надо быть с кем-то, — мрачно заметил Пьер. — Одному тихо — это не тихо. Это пустота. Он допил пиво, швырнул банку в сторону мусорного ведра, не попал. Задумчиво смотрел на неё. — Я, наверное, просто эгоист, — сказал он вдруг. — Хочу, чтобы меня любили. Безусловно. А сам… сам, наверное, не умею любить по-настоящему. Раз так получилось. — Это не так, — резко сказал Юки, и его собственный голос удивил его резкостью. — Ты умеешь. Ты… ты любишь своих родителей. Ты любишь свою работу. Ты… — он запнулся, — ты любишь меня. Хоть и как друга. И это уже что-то значит. Пьер поднял на него взгляд, и в его глазах было что-то сложное, непонятное. — Да. Как друга. — Он помолчал. — А тебе разве мало? Дружбы? Вопрос повис в воздухе, опасный и прямой. Юки почувствовал, как подступает тошнота — не от алкоголя, а от правды, которая рвалась наружу. Он отхлебнул из банки, чтобы выиграть время. — Дружбы много не бывает, — уклончиво сказал он. — Но иногда… иногда хочется чего-то другого. Чего-то, что принадлежит только тебе. Не по праву дружбы, а по праву… выбора. Пьер слушал, кивая, как будто вникая в сложную техническую схему. — Выбора… Да. Эстебан выбрал не меня. А я… — он горько усмехнулся, — я, кажется, вообще не умею выбирать. Я просто плыву по течению. Зацепился за тебя в школе — и плыву. Встретил Эстебана — и поплыл за ним. А когда течение стало бурным, меня выбросило на берег. К тебе. Он говорил «к тебе» так естественно, как о возвращении домой. И от этого Юки стало одновременно тепло и невыносимо больно. — Я не берег, Пьер, — тихо сказал он. — Я… я, может, тоже течение. Только очень медленное. И холодное. Пьер фыркнул. — Не холодное. Ты… ты как та вода из горячего источника. Снарухи вроде прохладная, а ногу сунешь — обжигает. — Он замолчал, как бы осмысливая собственную метафору. Потом добавил: — И в ней всегда есть какие-то странные минералы, которые лечат. Или калечат. Непонятно. Разговор становился всё более сюрреалистичным, пьяным и откровенным. Пьер начал говорить о детстве, о том, как боялся, что Юки бросит его, когда тот надоест ему. Юки, в свою очередь, пробормотал что-то о том, как завидовал способности Пьера легко сходиться с людьми, как боялся, что тот найдёт кого-то интереснее и уйдёт. — Уйти? Куда? — искренне удивился Пьер. — От тебя? Да тут, если честно, и дойти-то некуда. Ты мой центр управления полётами, котёнок. Без тебя я разобьюсь в лепёшку при первом же манёвре. Как вот с Эстебаном. Он снова вернулся к Эстебану. Теперь уже не с гневом, а с какой-то бесконечной, пьяной печалью. Он рассказывал мелкие детали, которые, видимо, больше всего ранили: как тот запоминал, как Пьер пьёт кофе, как смеялся над его акцентом, когда тот говорил по-французски с японскими интонациями, как обещал научить его готовить нормальный рататуй. — И ведь научил, чёрт, — всхлипнул Пьер, и Юки с ужасом понял, что тот плачет. Тихими, пьяными, бессильными слезами. — Теперь я буду делать рататуй и думать о нём. О том, как он стоит у плиты и орёт на меня, что я режу баклажаны не так. Чёртов рататуй! Он уткнулся лицом в свои колени, и плечи его затряслись. Юки сидел, окаменев. Он видел Пьера злым, радостным, сосредоточенным, но никогда — таким сломленным. Желание обнять его, прижать к себе, утешить было таким физическим, таким острым, что он едва сдерживался. Но он боялся. Боялся, что его прикосновение будет воспринято не так. Боялся, что не сдержится и выдаст себя. Но алкоголь и жалость пересилили страх. Он медленно сполз с дивана на пол, рядом с Пьером, и осторожно, как боятся спугнуть дикое животное, положил руку на его согнутую спину. — Всё пройдёт, — прошептал он, сам не веря своим словам. — Забудь ты этот рататуй. Пьер вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Наоборот, он обернулся и, не открывая лица, прижался лбом к плечу Юки. Он был горячий, дрожащий, и пах пивом и слезами. — Он был моим первым, Юки, — прошептал он в ткань его футболки. — По-настоящему первым, с кем я так… хотел быть. И вот так… облом. Юки сидел неподвижно, чувствуя, как тепло Пьера проникает сквозь ткань, как дрожит его тело. Его собственная боль, его собственная болезнь на мгновение отступила, заместившись этой всепоглощающей, мучительной нежностью. Он гладил Пьера по спине, неумело, сбивчиво, как утешают детей. — Найдёшь другого, — сказал он, и слова были как пепел во рту. — Лучше. — Не хочу другого, — буркнул Пьер. — Хочу, чтобы этот не оказался сволочью. Хочу вернуться назад и не лететь во Францию. Или лететь, но не отвечать на его сообщения. Или… Он поднял заплаканное, опухшее лицо. Глаза его были красными, беспомощными. — Или чтобы ты был на его месте. Ты бы так не поступил. Ты никогда бы так не поступил. Ты… ты не умеешь предавать. И в этот момент, глядя в эти полные боли и доверия глаза, Юки понял, что больше не может. Не может молчать. Не может притворяться. Алкоголь, усталость, месяцы страданий — всё это прорвало плотину. Страх потерять Пьера, страх быть отвергнутым — всё это померкло перед сиюминутной, дикой необходимостью быть честным. Хотя бы в этом, в своём личном аду.

***

— Я бы не смог, — тихо сказал Юки, и голос его прозвучал странно, не его собственный. — Потому что я… — он замолчал, глотая воздух, чувствуя, как знакомое щемление в груди возвращается, будто болезнь проснулась от его решимости. — Потому что я знаю, каково это — любить так сильно, что это… разрушает тебя изнутри. Пьер перестал плакать. Он отстранился, утирая лицо рукавом, и смотрел на Юки с пьяным, но сосредоточенным вниманием. — Ты… ты же говорил, что он тебя не любит. Этот… твой кто-то. — Он сделал паузу, словно пытаясь собрать расплывающиеся мысли в кучу. — Это же ужасно. Хуже, чем моя история. Меня просто кинули. А тебя… тебя медленно убивают твои же чувства. Юки кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ком в горле рос, давил на трахею. — И ты до сих пор его любишь? — спросил Пьер с каким-то детским, пьяным недоумением. — Даже сейчас, когда ты… когда ты вот так? — Да, — выдохнул Юки. Это было проще, чем он думал. Признаться в факте, не называя имени. — Даже сейчас. Особенно сейчас. Потому что… потому что иначе это будет значить, что всё это — эта боль, эта болезнь — была напрасной. А я не могу так думать. Я не могу обесценить то, что чувствую. Даже если оно меня убивает. Пьер слушал, и его лицо выражало такую смесь сострадания, ужаса и пьяного восхищения, что Юки хотелось сквозь землю провалиться. — Боже… ты сильнее, чем я думал. Гораздо сильнее. Я бы… я бы на твоём месте, наверное, уже сдался. Или пошёл бы и набил морду этому ублюдку. — Он не ублюдок, — быстро сказал Юки, и тут же пожалел. Это звучало как защита. И это была защита. — А кто он тогда? Слепой? Глухой? Идиот? — Пьер снова закипел, но на этот раз его гнев был направлен на призрака, на абстракцию. — Как можно не любить тебя, Юки? Ты же… ты же самый лучший человек, которого я знаю. Ты умный, добрый, преданный, ты заботишься… ты… — он запнулся, словно пытаясь найти самые веские аргументы. — Ты помнишь, как ты остался со мной, когда родители уехали? Как ты делал со мной уроки, когда я ничего не понимал? Как ты всегда знал, что сказать, когда мне было плохо? Кто, какой дурак, может не видеть этого? Не ценить? Каждое слово было одновременно бальзамом и раскалённой иглой. Юки слушал и думал: «Ты. Ты не видишь. Потому что для тебя это норма. Потому что я для тебя — как воздух. Ты ценишь воздух? Ты не замечаешь его, пока не начнёшь задыхаться». — Любовь не заслуживают по списку качеств, Пьер, — горько сказал он. — Она или есть, или её нет. Как болезнь. — Тогда это какая-то… неправильная любовь! — решительно заявил Пьер. Он снова сделал глоток пива. — Настоящая любовь… она должна… окрылять, а не убивать! Она должна делать счастливым! «Как ты был счастлив с Эстебаном», — промелькнуло в голове у Юки. Но он не сказал этого вслух. Вместо этого он поднял свою почти пустую банку и допил её до дна. Горькая, холодная жидкость обожгла ему горло, и он снова закашлялся — коротко, сухо, сдерживающе. Он почувствовал на языке знакомый бумажный привкус, но сглотнул, запихнув обратно в себя то, что пыталось вырваться. Пьер заметил кашель и нахмурился. — Тебе плохо? Прекращаем пить? — Нет, — резко сказал Юки. Ему было плохо, но останавливаться он не хотел. Алкоголь был единственным щитом между ним и полным крахом. — Я в порядке. Продолжай. Рассказывай про свою «настоящую» любовь. В его голосе прозвучала несвойственная ему колкость. Пьер взглянул на него удивлённо, но, будучи слишком пьян, чтобы уловить нюансы, просто вздохнул. — Какая уж там настоящая… Фейерверк, я же сказал. — Он помолчал. — А знаешь, что я сейчас думаю? Может, и не было никакой любви. Может, это было просто… увлечение. Сильное, яркое, но увлечение. Потому что любовь… любовь, наверное, это когда ты не представляешь жизни без человека. А я… я представляю жизнь без Эстебана. Мне больно, мне обидно, но… я представляю. А вот без тебя… — он качнул головой, словно пытаясь стряхнуть тяжёлую мысль. — Без тебя я не могу представить ничего. Ты всегда был там. И если ты… если тебя не станет… Он не договорил. Просто посмотрел на Юки широко раскрытыми, мокрыми от слёз и пива глазами. И в этом взгляде была такая первобытная, животная тревога, что Юки почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он должен был сказать. Сейчас. Пока они оба пьяны, пока стены между ними истончились до прозрачности, пока боль Пьера резонировала с его собственной. Это был единственный шанс. Последний шанс перед тем, как его окончательно раздавит молчание. Он откашлялся, чтобы прочистить горло, но кашель зацепился за что-то, превратившись в серию коротких, надсадных спазмов. Он наклонился, прикрыв рот рукой, чувствуя, как что-то твёрдое и резкое царапает ему горло изнутри. На этот раз сдержать не удалось. Когда он опустил руку, на ладони, на фоне светлой кожи, лежал не просто лист, а целый, идеально очерченный, ярко-алый кончик кленового листа, будто только что оторванный от ветки. Он был влажным и, казалось, даже немного светился в полумраке комнаты. Пьер замер. Его пьяное оцепенение мгновенно испарилось, сменившись шоком. Он уставился на ладонь Юки. — Что… что это? — прошептал он. — Подтверждение моих слов, — хрипло сказал Юки. Он сжал ладонь в кулак, пряча листок, но Пьер резко протянул руку и схватил его за запястье. — Покажи. — Не надо, Пьер… — ПОКАЖИ! Голос Пьера прозвучал как хлопок. Юки вздрогнул и разжал кулак. Алый кончик листа лежал на его ладони, как кровавое клеймо. Пьер осторожно, почти с благоговейным ужасом, взял его кончиками пальцев. Листок был настоящим. Плотным, кожистым, с чёткими прожилками. И абсолютно, сюрреалистично не на своём месте. — Боже мой… — прошептал Пьер. Он поднял взгляд на Юки, и в его глазах было уже не просто сочувствие, а нечто большее. Недоумение, смешанное с догадкой, которая медленно, как ледяная вода, начинала заполнять его сознание. Юки кивнул, не в силах говорить. Пьер продолжал смотреть то на листок, то на его лицо. — Кленовый… — пробормотал он. — Ты говорил… листья… Но я не думал, что они такие… — он не нашёл слова. — И ты говоришь, это из-за… любви? К кому-то? Кто здесь, в Японии? Кого мы оба знаем? Юки закрыл глаза. Он не мог больше смотреть на лицо Пьера, на котором медленно проступало понимание. Он чувствовал, как его собственная маска трескается и осыпается, обнажая голую, искалеченную душу. — Пьер, пожалуйста… не надо… — Кто, Юки? — голос Пьера стал тише, но от этого только опаснее. — Кто этот человек, что доводит тебя до такого? Назови мне его имя. Я не буду ничего делать. Я просто… я должен знать. Я не могу больше смотреть, как ты страдаешь в одиночку. Дай мне… дай мне разделить это с тобой. Хотя бы так. И в этих словах, в этой готовности принять часть его боли, даже не зная её источника, было столько искренней, братской любви, что Юки сломался. Окончательно. Он поднял на Пьера глаза. Глаза, полные слёз, отчаяния и какой-то странной, освобождающей решимости. — Ты хочешь знать? — его голос дрожал, но звучал чётко. — Ты правда хочешь знать, кто этот слепой, глухой идиот, который не видит, не ценит и убивает меня своей нелюбовью? Пьер кивнул, затаив дыхание. Его пальцы всё ещё сжимали тот алый кончик листа. Юки сделал глубокий вдох, который снова оборвался на полпути. Он посмотрел Пьеру прямо в глаза и сказал просто, без пафоса, почти шёпотом, но так, что каждое слово отозвалось гулким эхом в пьяной тишине комнаты: — Это ты, Пьер. Это всегда был ты. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука. А полная, абсолютная тишина, в которой, казалось, замерло само время. Пьер сидел неподвижно, уставившись на Юки. Его лицо сначала ничего не выражало. Потом по нему медленно поползло недоумение, как будто он не расслышал или не понял слов. — Что? — выдавил он наконец. — Я влюблён в тебя, — повторил Юки, и теперь голос его окреп, наполнился той самой болью, которую он так долго скрывал. — Не как в друга. Не как в брата. А так, как ты был влюблён в Эстебана. Как… как вообще влюбляются. С того самого момента, как ты тогда решил остаться. А может, и раньше. Я не знаю. Я просто… жил с этим. И пытался быть просто другом. А потом ты уехал и написал про него… и тогда это… — он махнул рукой в сторону своей груди, — это началось. Пьер продолжал молчать. Он отстранился, отполз на несколько сантиметров по полу, как будто Юки был заразен. Его глаза бегали по лицу Юки, по его сжатым в комок рукам, по тому месту, где секунду назад лежал кленовый лист, будто пытаясь найти признаки лжи, шутки, бреда. — Ты… ты шутишь, — наконец сказал он, и голос его был плоским, безжизненным. — Это… это из-за болезни. Или из-за алкоголя. Ты не в себе. — Я никогда не был так в себе, как сейчас, — горько сказал Юки. Слёзы текли по его щекам, но он даже не пытался их смахнуть. — Я скрывал это годами, Пьер. И это меня убивало. Медленно. А теперь… теперь это убивает меня буквально. Вот этими, — он ткнул пальцем в свою грудь, — листьями. Кленовыми. Потому что я японец, и моя неразделённая любовь не могла принять другую форму. Это моё проклятие. И моя вина. За то, что полюбил тебя. За то, что не смог остановиться. Пьер встал. Медленно, неуверенно, как будто его ноги ему не подчинялись. Он отошёл к окну, повернулся спиной. Его плечи были напряжены до дрожи. — Нет… — прошептал он. — Нет, не может быть. Мы же друзья. Лучшие друзья. Ты… ты как брат. Я… я тебя так и воспринимал. Всегда. «Как брата». Эти слова, которые раньше были для Юки утешением, теперь звучали как похоронный звон. Он знал, что это будет реакцией. Но знать и слышать — были разные вещи. — Я знаю, — тихо сказал он. — И я никогда не просил тебя воспринимать меня иначе. Я не прошу и сейчас. Я просто… я просто устал молчать. Устал умирать втихомолку. Теперь ты знаешь. И я прошу у тебя только одного: не ненавидь меня. Или если будешь ненавидеть… сделай это быстро. Потому что я и так уже почти мёртв. Пьер резко обернулся. Его лицо исказила гримаса чего-то похожего на гнев, но в его глазах был только испуг. Глубокий, детский испуг перед чем-то, что он не мог понять и принять. — Ненавидеть? Ты с ума сошёл? Я… я не могу тебя ненавидеть! Ты же… ты же Юки! — А Юки оказался влюблён в тебя, — безжалостно закончил за него Юки. — И это делает тебе неуютно. И меня отвратительным. Я понимаю. — Замолчи! — крикнул Пьер. Он схватился за голову. — Просто… замолчи на секунду! Дай мне подумать! Он снова отвернулся к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Юки сидел на полу, сжавшись в комок, и ждал. Ждал приговора. В комнате пахло пивом, слезами и отчаянием. Где-то за окном проехала машина, луч фар на миг прорезал темноту, осветив фигуру Пьера, застывшую в немом крике. Прошла минута. Две. Пьер не двигался. Потом он тихо, так тихо, что Юки едва расслышал, спросил: — И всё это время… пока я рассказывал тебе про Эстебана… пока я плакал тут о нём… ты… ты… — Да, — прервал его Юки. Ему не нужно было слышать конец вопроса. — Да, мне было больно. Но я слушал. Потому что это было важно для тебя. И потому что… потому что твоё счастье, даже с другим, было для меня важнее моей боли. Идиотское, мазохистское, но так оно и было. Пьер фыркнул, но в этом звуке не было веселья. — Боже… какой же я слепой. Какой же я эгоистичный… — он повернулся. Его лицо было бледным, а глаза блестели в полумраке. — Я говорил с тобой о нём… я целовался с ним на твоих глазах, по телефону… я… я причинял тебе боль каждый день. И ты ничего не говорил. — Что я мог сказать? «Пожалуйста, не люби его, люби меня»? — Юки горько усмехнулся. — Это так не работает. — Но ты мог бы… мог бы дать хоть какой-то знак! — в голосе Пьера снова прозвучали нотки гнева, но теперь они были направлены, казалось, на самого себя. — Я бы… я бы понял! Или не понял, но… черт, я не знаю! Он подошёл ближе, но не сел. Стоял над Юки, и его тень накрыла его. — И эта болезнь… она из-за меня. Получается, я тебя убиваю. — Нет, — резко сказал Юки. — Это я сам себя убиваю. Своими чувствами. Ты здесь ни при чём. Ты не обязан меня любить. Любовь — это не долг. — Но я же обязан что-то сделать! — воскликнул Пьер. — Я не могу просто стоять и смотреть, как ты… как ты кашляешь листьями и таешь на глазах из-за меня! Это же… это же кошмар! — Тогда уйди, — тихо сказал Юки. Он поднял на него глаза, и в них была полная, абсолютная покорность. — Уйди и не возвращайся. Или останься и смотри, как я умираю. Выбора нет. Третьего не дано. Я не прошу тебя полюбить меня в ответ. Это невозможно. Я прошу… я прошу просто решить, как тебе будет легче жить с этим знанием. Пьер смотрел на него, и в его глазах бушевала буря. Шок, вина, жалость, растерянность, и где-то глубоко, в самых потаённых уголках, что-то ещё. Что-то, что только начало шевелиться, напуганное и сбитое с толку этим внезапным откровением. — Я не могу уйти, — наконец прошептал он. — Ты знаешь, что не могу. Не после всего. Не после больницы. Не после… после того, что ты только что сказал. — Тогда останься, — сказал Юки. Он почувствовал странное, леденящее спокойствие. Худшее случилось. Тайна раскрыта. Теперь не нужно было притворяться. Можно было просто… быть. Пока смерть не заберёт его. — И давай не будем больше об этом говорить. Забудь. Выпьем ещё. Или ляжем спать. Завтра… завтра будет новый день. Но он знал, что завтра будет не новым днём. Завтра будет продолжением сегодняшнего кошмара, только без иллюзий. Пьер знал это тоже. Он стоял, сжав кулаки, глядя на Юки, который снова съёжился на полу, маленький и беззащитный, как тот котёнок, каким Пьер когда-то его назвал. И вдруг, движимый не мыслью, а каким-то глубинным, необъяснимым импульсом, Пьер наклонился. Он не обнял Юки. Не погладил по голове. Он просто протянул руку и поднял с пола тот самый алый кончик листа, который выронил в шоке. Он зажал его в кулаке, почувствовав, как острый край впивается в ладонь. — Хорошо, — глухо сказал он. — Не будем говорить. Сегодня. — Он повернулся и пошёл на кухню. — Но это не конец, Юки. Это только начало. Ты слышишь? Я найду способ. Я найду способ всё исправить. Юки не ответил. Он сидел на полу, слушая, как Пьер на кухне шумно наливает себе воды, а потом разбивает стекло — видимо, уронил стакан. Он слышал его проклятья, слышал, как тот тяжко дышит. Он знал, что Пьер не найдёт способа. Потому что способ был только один. И он был невозможен. Он медленно поднялся, дополз до дивана и упал на него, накрывшись пледом с головой. Алкоголь, эмоции, болезнь — всё смешалось в один тяжёлый, удушающий ком. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в беспамятство, был горький, древесный привкус на языке и слабый, далёкий звук — Пьер, сидящий на кухне в полной темноте и тихо плачущий в опущенные ладони. Плачущий от боли, которую он не мог понять, и от ответственности, которую не знал, как нести. А в его сжатом кулаке, на полу кухни, медленно темнел, теряя свой алый цвет, смятый кленовый лист — первое, хрупкое и окровавленное свидетельство любви, которая не могла выжить на свету.это померкло перед сиюминутной, дикой необходимостью быть честным. Хотя бы в этом, в своём личном аду.