Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Утро пришло жестоким, с похмельем, которое было ничто по сравнению с похмельем души. Юки проснулся первым, с головой, раскалывающейся на части, и с ощущением, что его грудь выскоблили изнутри острым скребком. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь незанавешенное окно, резал глаза. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, боясь вспомнить. Но память вернулась мгновенно и в полном объёме. Каждое слово. Каждое выражение лица Пьера. Признание. Шок. Боль. Он сглотнул, и в горле зашелестело что-то сухое и колючее. Он осторожно повернул голову. Пьер лежал на полу, на том самом месте, где они разговаривали. Он спал, но сон его был беспокойным — лицо искажалось гримасами, губы шептали что-то на французском. Рядом с ним на полу валялись пустые банки из-под пива. Юки закрыл глаза. Что теперь? Как смотреть ему в лицо? Как существовать в одной квартире с человеком, который знает твою самую постыдную, самую уязвимую тайну? И который, судя по вчерашней реакции, не просто не разделяет твои чувства, а шокирован и напуган ими. Он решил действовать первым. Пока Пьер не проснулся. Собрать остатки достоинства, какое ещё у него было, и… что? Извиниться? Сделать вид, что ничего не было? Ни то, ни другое не работало. Он тихо, как тень, сполз с дивана и направился в ванную. Его отражение в зеркале было ужасающим: бледное, осунувшееся лицо с огромными синяками под глазами, потрескавшиеся губы. Он выглядел как призрак. Призрак, который ещё не до конца осознал, что он мёртв. Он умылся ледяной водой, пытаясь привести в порядок мысли. Нужно было говорить. Ещё раз. Прояснить. Снять с Пьера груз ответственности, который он, судя по вчерашним словам, на себя взвалил. Когда он вышел, Пьер уже сидел на полу, прислонившись к дивану, и смотрел в пустоту. Он услышал шаги и медленно поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, лицо — серым от усталости и похмелья. Взгляд их встретился, и в воздухе повисло тяжёлое, неловкое молчание. — Привет, — хрипло сказал Пьер первым. — Привет, — ответил Юки, останавливаясь в дверном проёме. Ещё минуту они молчали, не зная, с какой стороны подступиться к пропасти, что теперь зияла между ними. — Я… я приготовлю кофе, — наконец сказал Пьер, поднимаясь. Его движения были медленными, скованными, будто каждое причиняло боль. — Не надо, — быстро сказал Юки. — Посиди. Нам нужно поговорить. Пьер замер, потом кивнул и снова опустился на пол. Юки сел на диван, но не рядом, а на противоположный конец, создавая максимальную дистанцию в маленьком пространстве. — Я хочу извиниться, — начал Юки, глядя не на Пьера, а на свои руки, сцепленные на коленях. — За что? — голос Пьера был усталым, без интонаций. — За вчерашнее. За то, что… вывалил это на тебя. Ты был не в себе. Я был не в себе. Это было неправильно. — Неправильно было молчать, — отрезал Пьер. — Неправильно было годами носить это в себе. А сказать… сказать было правильно. Как бы это ни было больно. Юки взглянул на него, удивлённый. Пьер не смотрел на него, он разглядывал трещину на паркете. — Ты не должен так думать, — прошептал Юки. — А как я должен думать? — Пьер поднял на него взгляд, и в его глазах вспыхнула знакомая, яростная искра. — Что мой лучший друг десять лет был влюблён в меня, мучился, заболел из-за этого какой-то ебанутой сказочной болезнью, а я даже не догадывался? Что я болтал ему о своих романах, а он в это время… кашлял листьями? Как, блять, я должен это воспринимать, Юки? Скажи мне! Потому что я не знаю! Я вообще ничего не знаю теперь! Он говорил не злобно, а с отчаянной, сбивчивой искренностью человека, чья картина мира рухнула в одночасье. — Ты не виноват, — повторил Юки, как заклинание. — Ни в чём. Это мои чувства. Моя проблема. — Ты говоришь так, будто это прыщ на носу! — Пьер провёл рукой по лицу. — Это не проблема, Юки! Это… это катастрофа! И я в ней как-то замешан! Я не могу просто сказать «ой, извини» и пойти дальше! Ты же умираешь! На моих глазах! И всё из-за… из-за меня. Последние слова он произнёс так тихо, что их едва было слышно. Но они прозвучали в тишине комнаты громче любого крика. — Нет, — резко сказал Юки, и в его голосе впервые зазвучала сила, почти гнев. — Не из-за тебя. Из-за моей любви к тебе. Это большая разница. Ты — не причина. Ты — объект. Неудачный объект, — он позволил себе горькую усмешку. — А причина во мне. В моей неспособности… перестать. Пьер слушал, и его лицо выражало мучительную внутреннюю борьбу. — И что теперь? — спросил он наконец. — Что мы делаем? Ты сказал — либо я ухожу, либо смотрю, как ты умираешь. Это всё? — Я не знаю, Пьер, — честно признался Юки. Усталость снова накатывала на него, давящая и безнадёжная. — Я не планировал так далеко. Я вообще не планировал тебе говорить. — А что планировал? Тихо сдохнуть в уголке, чтобы я потом всю жизнь мучился, почему ты не сказал? — в голосе Пьера снова зазвенели обвинительные нотки. — Я планировал справиться сам, — тихо сказал Юки. — Но не справился. Они снова замолчали. Шум города за окном казался ирреальным, звуком из другого измерения. — Врачи сказали, лекарства нет, — произнёс Пьер, глядя в окно. — Только если… чувства исчезнут. Или станут взаимными. — Он повернулся к Юки. — Второе… второе невозможно, да? Ты же не хочешь, чтобы я из жалости… — Нет! — Юки вскочил, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Он схватился за спинку дивана. — Нет, никогда. Если бы ты… если бы такое случилось, это было бы хуже смерти. Я бы не принял этого. Никогда. Пьер кивнул, как будто ожидал такого ответа. — Значит, остаётся первое. Как… как заставить чувства исчезнуть? — Не знаю, — снова сказал Юки. Он сел, потому что ноги его подкашивались. — Может, время. Может, расстояние. Может… может, если ты найдёшь кого-то по-настоящему. И будешь счастлив. Тогда, может, я… смогу отпустить. Он говорил это, но не верил ни единому слову. Его любовь к Пьеру была не чувством, а состоянием бытия. Как дыхание. Как биение сердца. От этого нельзя было «отпустить». Можно было только умереть. — Расстояние, — повторил Пьер задумчиво. — То есть… мне уехать? Юки почувствовал,как ледяная рука сжала его сердце. Да. Это было бы логично. Болезненно, но логично. — Может быть, — прошептал он. — На время. Пока… — Пока ты не умрёшь в одиночестве? — Пьер встал. Он был выше, и теперь он смотрел на Юки сверху вниз, и в его позе была какая-то новая, непривычная решимость. — Нет. Я не уеду. Я уже один раз уехал, и что получилось? Ты чуть не умер здесь один. Нет, я остаюсь. — Но это… это будет пыткой для тебя, — сказал Юки. — Видеть меня таким. Знать причину. — А для тебя разве не пытка видеть меня? — съязвил Пьер. — Видеть человека, которого любишь, и знать, что он не может ответить тебе тем же? И ты же выдержал это десять лет. Я попробую выдержать хотя бы… сколько получится. В его словах не было ни капли романтики. Была суровая, почти солдатская решимость. Долг. Ответственность. И это было почти хуже, чем отвращение. — Пьер, ты не обязан… — ЗАТКНИСЬ! — Пьер крикнул так громко, что Юки вздрогнул. — Просто заткнись со своим «ты не обязан»! Я знаю, что не обязан! Но я хочу! Понял? Я хочу быть здесь. Я хочу найти выход. Я не знаю какой, но я найду. Потому что… — он запнулся, и его голос снова стал тихим, сдавленным, — потому что если тебя не станет, моя жизнь потеряет всякий смысл. И это не про любовь. Это про… про то, что ты — часть меня. И я не могу позволить этой части умереть. Не могу. Он подошёл к окну, снова повернулся спиной. Его плечи дёргались. — И пожалуйста, не говори больше, что это не из-за меня. Если я так на тебя влияю, если моё присутствие или отсутствие так на тебя действует… то это про меня тоже. Значит, я как-то могу на это влиять. И я буду влиять. Положительно. Юки сидел, ошеломлённый. Он ожидал отторжения, жалости, может быть, даже гнева. Но не этой упрямой, слепой решимости спасти его вопреки всему. Вопреки его же собственному желанию умереть в покое. Это было новым уровнем муки. Теперь он был не просто умирающим влюблённым. Он был обузой, проблемой, которую Пьер взялся решить из чувства долга. — Хорошо, — тихо сказал он, сдаваясь. Сил спорить не было. — Как скажешь. Пьер обернулся. На его лице была тень чего-то похожего на облегчение, что Юки не сопротивляется. — Первое, — сказал он деловым тоном, который так не сочетался с его опухшими глазами и помятой одеждой, — тебе нужно поправиться физически. Есть, спать, набираться сил. Без этого мы ничего не сделаем. — Я не могу нормально есть, — напомнил Юки. — Научимся. Буду готовить пюре, супы. Что-нибудь. Второе… — он задумался. — Второе, надо понять, как работает эта… хрень. Ты говорил, листья. Они меняются? — Да, — Юки вздохнул. — Сначала маленькие, сухие. Потом… больше. И цветные. Вчерашний был… — Алый, — закончил за него Пьер. Он нахмурился. — Значит, болезнь прогрессирует. Или… или это связано с эмоциями. Вчера ты сказал правду. Может, от этого лист стал ярким? Юки пожал плечами. Он не думал об этом. Для него это было просто симптомом, как температура. — Возможно. — Значит, нужно следить, — сказал Пьер, как инженер, сталкивающийся с новой, непонятной поломкой. — Записывать, когда приступы, что им предшествовало. Может, найдём закономерность. Триггер. «Триггер — это ты, — хотелось сказать Юки. — Твоё присутствие. Твоя улыбка». Но он промолчал. Пусть Пьер играет в доктора. Если это даёт ему хоть какую-то иллюзию контроля. Пьер внезапно подошёл и сел на диван рядом с ним, но не вплотную, сохраняя сантиметры дистанции, которые теперь казались километрами. — И ещё одно, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Ты должен обещать мне, что не будешь… не будешь намеренно провоцировать приступы. Не будешь думать о плохом. О том, что я не могу тебя любить так, как ты хочешь. Попробуй… попробуй думать о чём-то другом. О работе. О будущем. О… о чём угодно. Юки смотрел на его профиль. Он был так близко. И так бесконечно далеко. — Я попробую, — солгал он. Потому что обещать такое было невозможно. Пьер кивнул, удовлетворившись, и встал. — Я приму душ. А потом схожу в магазин. Куплю что-нибудь лёгкое. Овощей. Курицу на бульон. Он ушёл в ванную, и вскоре послышался шум воды. Юки остался сидеть на диване, обхватив голову руками. Мир перевернулся. Теперь он был пациентом, а Пьер — его сиделкой и исследователем. Их дружба, их привычный быт — всё это было разрушено, замещено этой странной, болезненной динамикой «спасителя» и «жертвы». Он чувствовал, как в груди начинается лёгкий, знакомый зуд. Предвестник. Он глубоко вдохнул, пытаясь подавить его. «Думай о чём-то другом». О чём? О двигателях? О формулах? Все формулы в его голове расплывались, превращаясь в контуры лица Пьера. О будущем? Какого будущего? Того, где он либо мёртв, либо живёт с этой вечной, незаживающей раной? Шум воды прекратился. Через несколько минут Пьер вышел, уже одетый в чистую, хоть и мятую одежду, с влажными волосами. Он выглядел немного живее, но в глубине глаз всё ещё таилась растерянность. — Я пошёл, — сказал он, беря ключи. — Ты… ты будешь в порядке? «Нет», — думал Юки. Но сказал: «Да». Пьер кивнул и вышел,закрыв дверь с тихим щелчком. Когда он ушёл, тишина в квартире снова стала оглушительной, но теперь она была другого качества. Раньше это была тишина одиночества. Теперь — тишина после битвы, когда воздух ещё дрожит от сказанных слов, а раны только начинают саднить по-настоящему. Юки подошёл к окну и увидел, как Пьер выходит из подъезда и быстро идёт по улице, засунув руки в карманы, ссутулившись, будто от холода, хотя день был солнечным. Он шёл так, будто хотел убежать, но не мог. Тогда Юки повернулся, подошёл к своему шкафу и достал оттуда технический справочник, между страницами которого хранилась коллекция. Он открыл его. На белых листах лежали засушенные кленовые листья — хроника его болезни. Маленькие, бурые, уродливые. И один — тот, вчерашний, алый кончик, который Пьер так и не поднял с кухонного пола. Он положил алый кончик на последнюю страницу. Он был таким ярким на фоне чёрно-белых схем и формул. Как вспышка. Как признание, которое он наконец совершил. Он закрыл книгу, прижал её к груди и прошептал в пустоту комнаты: — Прости, Пьер. За то, что влюбился. За то, что не смог молчать до конца. И за то, что теперь заставляю тебя нести этот крест. Я не хотел этого. Я просто… я просто любил тебя. Больше всего на свете. И в ответ тишина комнаты казалась ему единственно возможным, горьким и справедливым ответом.

***

Пьер вернулся с двумя тяжёлыми сумками, набитыми не только едой, но и какими-то книгами, блокнотами. Его лицо было сосредоточенным, деловым. Он словно взял на себя роль главного инженера в проекте под кодовым названием «Спасение Юки». — Вот, — сказал он, расставляя покупки на кухонном столе. — Куриная грудка, овощи для бульона, рис, бананы, йогурт. Всё лёгкое, питательное. И это, — он потряс одной из книг, — исследования по психосоматике. На английском. Буду читать. Может, найдём что-то. Юки молча наблюдал за этой суетой. Ему было неловко, словно он стал центром вселенной, вращение которой отныне подчинялось его недугу. — Пьер, ты не должен… — Я знаю, что не должен, — перебил Пьер, не глядя на него. Он уже ставил кастрюлю с водой на плиту. — Я хочу. Теперь давай не будем тратить время на дискуссии. Ты поел хоть что-нибудь с утра? — Чай. — Мало. Сейчас сварю бульон. Он работал на кухне с той же сосредоточенностью, с какой когда-то собирал двигатели. Только теперь вместо металла и схем у него были овощи и туманные медицинские теории. Юки сидел в дверном проёме и смотрел, как Пьер аккуратно, с непривычки, режет морковь и лук. Его большие, неуклюжие для такой работы руки, казалось, с трудом справлялись с ножом. Эта картина была одновременно трогательной и невыносимой. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Пьер, не отрываясь от луковицы. — Нормально. — Кашлял? — Нет. — Хорошо. Короткие, рубленые фразы. Информационный обмен. Ничего лишнего. Прежняя лёгкость, шутки, болтовня — всё это исчезло, как будто её и не было. Их дружба, которую Юки когда-то считал нерушимой, теперь лежала в руинах, и на её месте строилось что-то новое, хрупкое и болезненное — отношения врача и пациента, или, скорее, тюремщика и заключённого, где оба были заперты в одной клетке. Бульон сварился. Пьер налил его в чашку, осторожно поднёс Юки. — Пробуй. Юки взял чашку. Бульон пах луком и курицей, пах домом, заботой. Но глотать было больно. Каждый глоток давался с трудом, словно пища проходила через поле, усеянное осколками. Но он пил. Потому что Пьер смотрел на него с таким ожиданием, с таким немым требованием «поправляйся», что ослушаться было невозможно. Пока Юки пил, Пьер уселся за стол с книгой по психосоматике и блокнотом. Он что-то конспектировал, временами хмурясь, временами качая головой. Юки смотрел на его склонённую голову и думал о том, как всё изменилось. Раньше Пьер приходил к нему с идеями по улучшению мотора. Теперь — с идеями по улучшению его, Юки, сломанного организма. — Слушай, — сказал Пьер, отрываясь от книги. — Тут пишут, что в редчайших случаях сильные эмоции, особенно подавленные, могут вызывать реальные физиологические изменения. Конверсионные расстройства. Но чтобы до такой степени… — он покачал головой. — Ладно. Значит, твои чувства… они настолько сильны, что материализуются. Значит, нужно их… ослабить. — Как? — спросил Юки, хотя знал ответ. — Не знаю, — честно признался Пьер. Он взглянул на Юки, и в его глазах мелькнула тень той паники, что была вчера. — Может… может, тебе стоит попробовать встретиться с кем-то? Сходить на свидание? Предложение повисло в воздухе, нелепое и жестокое. Юки просто посмотрел на него. — Ты серьёзно? — Я пытаюсь думать логически! — защищаясь, сказал Пьер. — Если объект твоих чувств недоступен, нужно найти другой объект! Отвлечься! — Это не сработает, — тихо сказал Юки. — Но нужно же что-то делать! — Пьер швырнул карандаш на стол. — Я не могу просто сидеть и смотреть! Я чувствую себя… чувствую себя виноватым каждую секунду! Вот он, корень всей этой суеты. Не забота. Не долг. Вина. Глубокая, разъедающая вина за то, что он, сам того не желая, стал причиной чужого страдания. Юки это понимал. И от этого становилось ещё горше. — Не надо чувствовать себя виноватым, — повторил он вновь, но уже без надежды быть услышанным. — Не могу, — просто сказал Пьер. Он снова уткнулся в книгу, но было видно, что он не читает, а просто прячет лицо. День тянулся мучительно медленно. Пьер продолжал свои «исследования», заваривал Юки травяные чаи, заставлял его есть по расписанию. Он был настойчив в своей заботе. И с каждым таким принудительным глотком, с каждой попыткой «отвлечься» на разговор о чём-то постороннем, Юки чувствовал, как стены сближаются. Он был в ловушке. В ловушке собственной болезни и добрых намерений Пьера. К вечеру напряжение достигло пика. Пьер, явно выдохшийся от бесплодных поисков решения, сидел на кухне и пил пиво — уже один, без предложения его Юки. Юки лежал на диване, притворяясь спящим, и чувствовал, как в груди нарастает знакомое, нехорошее давление. Он пытался думать «о чём-то другом», как велел Пьер, но все мысли вели к одному: к нему, сидящему в десяти шагах, к его запаху, к звуку его дыхания. И тогда он понял, что не может больше. Не может выносить эту игру в нормальность. Не может быть объектом эксперимента. Ему нужно было выпустить пар. Сказать то, что копилось за этот бесконечный день. Он сел. — Пьер. Тот обернулся, насторожённый. — Что? Тебе плохо? — Нет. Пожалуйста, перестань. — Перестать что? — Вот это всё, — Юки махнул рукой, указывая на книгу, на блокнот, на пустые чашки от чая. — Перестань лечить меня. Пьер нахмурился. — Но я же… — Ты делаешь только хуже! — голос Юки сорвался, и он закашлялся, но на этот раз кашель был не от болезни, а от нахлынувших эмоций. — Твоя забота… она как соль на рану. Ты рядом, ты делаешь всё для меня, но ты смотришь на меня не как на человека, а как на проблему, которую нужно решить! И от этого… от этого больнее, чем когда ты просто был бы далеко! Пьер встал, его лицо стало каменным. — Так что, я должен уйти? Бросить тебя одного? После того, что ты мне вчера сказал? — Да! — выкрикнул Юки. Слёзы, которых он стыдился, потекли по его щекам. — Да, уйди! Потому что твоё присутствие — это пытка! Каждая твоя заботливая улыбка, каждое «как ты себя чувствуешь» — это напоминание о том, что ты заботишься из жалости, из чувства долга, но не из любви! А мне нужно либо всё, либо ничего! Понимаешь? А этого «ничего» в твоих глазах я вижу каждый раз, когда ты на меня смотришь теперь! Он задыхался, грудь ходуном ходила. Комната поплыла перед глазами. Он чувствовал, как что-то огромное, колючее и живое поднимается из глубины его существа, рвётся наружу. Но на этот раз он не пытался сдержать. Пусть выйдет. Пусть Пьер увидит всё. Весь ужас. Весь абсурд. Он склонился вперёд, и из его горла вырвался не кашель. На светлый пол перед диваном выпало не несколько листьев. Выпал целый, почти идеальный, огромный кленовый лист. Он был не алым, а глубокого, насыщенного бордового цвета, с жёлтыми и оранжевыми прожилками, как на самом красивом осеннем дереве. Он был влажным, будто покрытым росой, и лежал на полу, как драгоценность, как трофей, как самое прекрасное и самое ужасное доказательство любви, какое только можно представить. Пьер замер, глядя на этот лист. Его лицо было белым, как бумага. Потом он медленно подошёл, наклонился и поднял его. Лист был большим, почти на всю его ладонь. Он был тяжёлым, плотным, настоящим. — Боже… — прошептал Пьер. Он смотрел то на лист, то на Юки, который сидел, сгорбившись, и плакал беззвучно, исчерпанный, опустошённый. — Это… это из-за того, что я… из-за того, что я пытался помочь? — Из-за того, что ты есть, — сквозь слёзы сказал Юки. — Просто есть. И я не могу этого вынести. Ни твоей заботы, ни твоего отсутствия. Я в ловушке. И я тащу в неё тебя. Прости. Пьер стоял, сжимая в руке тот невероятный, прекрасный и чудовищный лист. И вдруг что-то в его лице изменилось. Не исчезла растерянность, не исчезла боль. Но появилось что-то ещё. Какое-то странное, зачарованное понимание. Он смотрел на лист, как на чертёж, на разгадку сложнейшей инженерной задачи. — Он… он красивый, — тихо сказал Пьер. Юки фыркнул сквозь слёзы, горько, безнадёжно. — Да. Красивый. Как и всё, что убивает. Пьер не ответил. Он продолжал разглядывать лист, водя пальцем по его прожилкам. Потом он поднял взгляд на Юки. — Ты сказал… «всë или ничего». — Он сделал паузу. — А если… а если «ничего» — это не вариант. Ни для тебя. Ни для меня. Потому что без тебя для меня будет ничего. Полная пустота. Юки перестал плакать, уставившись на него. Что он имел в виду? — Тогда остаётся… первое? — Пьер сказал это не как вопрос, а как будто проверял гипотезу. — Но это невозможно. Потому что я не… я не чувствую того же. По крайней мере, я так думал. «Думал». Прошедшее время. Юки затаил дыхание. Сердце замерло где-то в горле. — Пьер, что ты… — Я не знаю, — быстро, почти отрывисто сказал Пьер. Он снова посмотрел на лист в своей руке. — Я ничего не знаю. Только то, что твоя боль — стала моей болью. Что твоя болезнь — пугает меня до смерти. Что мысль потерять тебя… она невыносима. И что когда ты сказал, что любишь меня… я не почувствовал отвращения. Я почувствовал… страх. И вину. И какую-то… странную тяжесть здесь. — Он прижал кулак с листом к своей груди. — Как будто ты вложил в меня что-то огромное, а я не знаю, что с этим делать. И это не любовь. Я знаю, как чувствуется любовь. Это было… ярко, жарко. А тут всë тихо. Тяжёло. Постоянно. Как гравитация. Он замолчал, словно испугавшись своих же слов. Юки не дышал. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент, эту хрупкую, безумную надежду, которая вдруг забрезжила в кромешной тьме. Пьер опустил руку с листом. Он подошёл к дивану и сел рядом с Юки, не касаясь его. — Я не могу обещать тебе любовь, Юки. Не такую, какую ты хочешь. Не такую, как к Эстебану. Но… — он обернулся к нему, и в его глазах была та самая, детская, беспомощная искренность, которая всегда сводила Юки с ума. — Но я могу обещать, что не уйду. Что буду здесь. Что буду пытаться… понять. Не тебя. А себя. Что я чувствую. Потому что если то, что я чувствую к тебе — это не просто дружба, а что-то большее… то это что-то слишком важное, чтобы отвергать его из страха или из-за того, что оно не похоже на фейерверк. Он протянул руку с листом. — И, может быть, — он говорил очень тихо, почти шёпотом, — может быть, если я перестану убегать, если я перестану чувствовать себя виноватым и просто… буду рядом. Как ты всегда был рядом со мной. Может, тогда… тогда эта гравитация превратится во что-то… во что-то, что сможет тебя удержать здесь. Со мной. Юки смотрел на него, на этот прекрасный лист в его руке, на его лицо, полное страха и решимости. И впервые за долгие месяцы в его груди, вместо ледяного спазма, возникло что-то тёплое. Слабое, дрожащее, как первый лучик солнца после долгой зимы. Это не была надежда на взаимность. Это было что-то другое. Признание. Принятие. Готовность Пьера остаться в этом кошмаре с ним. Не как спаситель, а как соучастник. Он медленно протянул руку и взял лист из руки Пьера. Их пальцы соприкоснулись. На этот раз Пьер не отдëрнул руку. Он просто смотрел, как Юки берёт этот символ муки. — Хорошо, — прошептал Юки. Голос его был сорванным, но твёрдым. — Останься. И не пытайся меня лечить. Просто… будь. Будь собой. А я… я постараюсь не умирать. Пока ты разбираешься. На губах Пьера дрогнуло подобие улыбки. Не весёлой, не солнечной. Усталой, грустной, но настоящей. — Договорились, котёнок. Он не обнял его. Не поцеловал. Он просто сидел рядом, плечом к плечу, глядя в одну точку на противоположной стене. И Юки сидел, держа в руках тот невероятный лист, чувствуя тепло Пьера через сантиметры воздуха между ними. Это не было счастьем. Это было перемирием. Вместо смерти в одиночестве — жизнь вдвоём в аду, который они теперь делили пополам. И для Юки, чьё существование сузилось до боли и ожидания конца, даже это было даром. Потому что в этом аду был Пьер. И он был рядом. А за окном сгущались сумерки, окрашивая небо в цвета, похожие на тот лист, что лежал теперь на коленях у Юки — бордовый, жёлтый, оранжевый. На улице была, зима, но в его душе его личная осень, казалось, только вступала в свою самую яркую, самую смертоносную фазу. Но теперь у него был свидетель. И, возможно, попутчик. Он закрыл глаза, прислушиваясь к ровному дыханию Пьера рядом. В груди по-прежнему ныло и щемило, но панический страх отступил. Осталась лишь глубокая, выматывающая усталость и новое, странное чувство. Они сидели долго, пока комнату не заполнила тьма, и только отсвет уличного фонаря падал на тот алый лист, превращая его в тёмный, таинственный силуэт — символ болезни, которая их разлучила и одновременно навеки связала.