Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Тишина, последовавшая за той ночью, была другой. В этой тишине не было больше места для притворства, для надежд, для иллюзий. Была только правда: Юки умирал от любви, а Пьер не мог ответить ему тем же, но и уйти не мог. Следующие несколько дней прошли в странном, вынужденном ритме. Пьер перестал играть в доктора. Он убрал книги по психосоматике, перестал заставлять Юки есть по расписанию. Он просто был. Готовил еду, но не настаивал, если Юки не мог есть. Убирался в квартире. Иногда пытался завести разговор о нейтральном — о новостях из Honda (Танака-сан звонил, интересовался здоровьем Юки и вяло ругался по поводу замороженного проекта), о погоде, о какой-нибудь технической новинке. Но разговоры эти были обрывистыми, они спотыкались о невысказанное и быстро затухали. Юки же существовал в каком-то полупризрачном состоянии. Он был слаб, приступы кашля, хоть и стали чуть реже после того взрыва откровений, всё ещё мучили его. Листья теперь выходили не так часто, но когда выходили — они были по-прежнему совершенными и пугающе красивыми. Он перестал их прятать. Собирал в ту же книгу, и Пьер иногда, проходя мимо, видел её раскрытой на столе и замирал на секунду, глядя на эти засушенные свидетельства агонии. Они жили как два привидения в одной квартире, бережно обходя друг друга, избегая прикосновений, прямых взглядов. Но в этой новой хрупкой реальности было одно важное изменение: страх быть отвергнутым у Юки сменился тяжёлым, но спокойным принятием. А паническая вина Пьера — на молчаливую ответственность. Как-то вечером, через пару недель после разговора с признанием, Пьер принёс домой пиво. Не маленькие банки, как раньше, а одну большую бутылку и пакет с чизбургерами из ближайшего фастфуда. — Не смог удержаться, — сказал он, ставя пакет на стол. — Надоела куриная грудка и рис. Раз в жизни можно. Юки, сидевший у окна с книгой (он пытался читать, но слова плыли перед глазами), кивнул. Ему было всё равно. Пьер развернул бургеры, открыл пиво, налил в два стакана — один полный, другой наполовину. — Можешь не пить, если не хочешь, — сказал он, отодвигая неполный стакан к Юки. Но Юки захотел. Алкоголь притуплял боль, и физическую, и душевную. Он сделал глоток. Пиво было горьким и холодным. Пьер принялся за свой бургер с прежней, знакомой жадностью, но без прежнего веселья. Он ел молча, сосредоточенно, как будто выполнял работу. — Танака звонил опять, — сказал Пьер наконец, откладывая обёртку. — Говорит, наш прототип заморозили. Ждут, когда ты вернёшься. Или когда мы придумаем, как управляться без тебя. — Он хмыкнул. — Без тебя там никто не может разобраться в твоих чертежах. Даже я. — Ты справишься, — автоматически сказал Юки. — Не хочу справляться без тебя, — просто ответил Пьер. Он отпил пива, смотрел на пену в стакане. — Там всё… не то без тебя. Лаборатория, проект… да и всё остальное. Юки промолчал. Такие слова раньше заставили бы его сердце биться чаще. Теперь они лишь отдавались глухим эхом в пустоте, которая образовалась в его груди вместо надежды. Они допили своё пиво. Пьер налил ещё. Бутылка опустела быстро. Алкоголь, как и в прошлый раз, сделал своё дело — снял остроту, притупил края. Пьер развалился на стуле, глядя в потолок. — До сих пор не могу поверить, — пробормотал он. — Что всё это реально. Что ты… что у тебя внутри растут листья. Из-за меня. — Не из-за тебя, — устало повторил Юки, но уже без прежней настойчивости. Это был ритуал, от которого никуда не деться. — Да пофиг, из-за чего! — Пьер махнул рукой. — Важно, что это происходит. И что я ничего не могу сделать. Ни черта. — Он опустил голову на скрещенные на столе руки. — Чувствую себя самым бесполезным человеком на свете. Юки смотрел на его согнутую спину. Он видел его страдание, его беспомощность. И в этот момент, под действием алкоголя и этой всепоглощающей, уставшей нежности, у него возникла мысль. Безумная, эгоистичная, отчаянная мысль. Если он всё равно умрёт… если конца не избежать… то почему бы не попросить хоть что-то для себя? Один раз. Всего один раз. Не любви, нет. Не того, что невозможно. А чего-то малого. Какой-то крохи, которая останется с ним в темноте. — Пьер, — тихо сказал он. — Мм? — Ты сказал… что хочешь как-то облегчить моё состояние. Пьер поднял голову. Его глаза были затуманенными от пива, но в них вспыхнула искра внимания. — Да. Но ты же сказал, чтобы я не лечил тебя. — Я не про лечение, — Юки сделал глоток пива, чтобы придать себе храбрости. Алкоголь жёг ему горло, но он почти не чувствовал этого. — Я про… про временное облегчение. Говорят… есть один способ. Пьер насторожился. — Какой? Юки опустил взгляд. Ему было стыдно. Невыносимо стыдно просить об этом. Но страх умирать, так и не узнав, не пересилил стыд. — В тех… в тех историях, что я читал. Про ханахаки. Иногда… — он сглотнул, — иногда помогает… физическая близость. Не… не полная. Даже… даже просто поцелуй. Говорят, он может… дать передышку. На время унять боль. Дать сил. Он сказал это и тут же пожалел. Он видел, как лицо Пьера застыло. Как в его глазах промелькнул шок, а потом — та самая жалость, которой Юки боялся больше всего. — Ты… ты хочешь, чтобы я… поцеловал тебя? — Пьер произнёс это медленно, как будто проверяя, правильно ли он понял. — Да, — прошептал Юки, чувствуя, как горит всё его лицо. Он не смотрел на Пьера. — Но только если… если ты сам захочешь. Не из жалости. Не потому что должен. А просто… как дружеский жест. Или… или как эксперимент. Чтобы проверить, поможет ли. Он понимал всю абсурдность и унизительность своей просьбы. Он предлагал себя в качестве объекта для эксперимента. «Поцелуй меня, посмотри, перестану ли я кашлять листьями». Пьер молчал. Долго. Юки слышал, как тот тяжело дышит. — И ты думаешь, это поможет? — наконец спросил Пьер. Его голос был странно ровным. — Не знаю. Но… но мне больно, Пьер. Каждый день. И если есть хоть маленький шанс… — он не закончил. Он ждал отказа. Ждал, что Пьер вскочит, назовёт его сумасшедшим, уйдёт. Это было бы справедливо. Но Пьер не вскочил. Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу. — Боже… — прошептал он. — Это же… это же использование. Если я сделаю это, а тебе не станет лучше… или станет хуже… — Тогда мы будем знать, — быстро сказал Юки. — И ты будешь свободен от чувства вины. Потому что попробовал. — Свободен? — Пьер горько усмехнулся. — Да я тогда буду чувствовать себя ещё более виноватым, что воспользовался твоим состоянием! — Ты не воспользуешься! — Юки наконец поднял на него глаза. В его взгляде была мольба, чистая и отчаянная. — Это я прошу. Я. И я знаю, что это значит. Это не будет значить, что ты меня любишь. Это будет значить, что ты… что ты пожалеешь меня. И я согласен даже на это. Пожалуйста, Пьер. Один раз. Чтобы я знал… чтобы я мог умереть, зная… Он не договорил. «Зная вкус твоих губ». Это звучало бы слишком пафосно, слишком как из плохой мелодрамы. Но он думал именно это. Пьер смотрел на него. Его лицо было полем битвы. Отвращение к самой идее боролось с желанием помочь. Страх перед последствиями — с усталостью от беспомощности. И ещё что-то… что-то, что пряталось глубоко, под слоями шока и ответственности. — Ты пьян, — сказал он наконец, как последний аргумент. — И ты тоже, — произнëс Юки. — Может, поэтому это и стоит сделать. Потому что завтра мы сможем сделать вид, что этого не было. Спишем на алкоголь. На отчаяние. На что угодно. Он видел, как Пьер сдаётся. Видел, как тот внутренне опускает руки перед этой безумной просьбой. Пьер закрыл глаза, потом открыл. — Хорошо, — сказал он глухо. — Хорошо. Один раз. Как эксперимент. И… и как прощание. Если это… если это даст тебе силы. Он встал, подошёл к Юки. Юки тоже поднялся, но тут же пошатнулся — от слабости, от алкоголя, от нервов. Пьер инстинктивно поддержал его, взяв за локоть. Его прикосновение было тёплым, крепким. Они стояли так, лицом к лицу, в центре тускло освещённой комнаты. Пьер был выше, и Юки пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. В тех глазах он не видел любви. Видел решимость, смешанную с грустью, и ту самую, бесконечную жалость. — Ты уверен? — прошептал Пьер, и его дыхание, пахнущее пивом, коснулось лица Юки. — Да, — прошептал в ответ Юки. Его сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Страх, стыд, дикое, запретное ожидание — всё смешалось в один клубок. Пьер медленно, будто боясь спугнуть, наклонился. Юки закрыл глаза. Последнее, что он увидел, было напряжённое лицо Пьера, приближающееся к нему. Потом — тепло. Мягкость. Давление. Пьер поцеловал его. Это был не страстный поцелуй, как в кино. Не нежный, как в мечтах. Это был осторожный, сухой, закрытый поцелуй. Пьер просто прижал свои губы к его губам и замер. Его руки не обнимали Юки, он просто стоял, слегка наклонившись, выполняя просьбу, как неприятную, но необходимую процедуру. И для Юки этого было достаточно. Потому что в тот момент, когда их губы соприкоснулись, в его теле что-то перемкнуло. Словно мощный, но тихий разряд электричества, который прошёл от точки соприкосновения губ по всему телу, до самых кончиков пальцев. Это было не больно. Это было… приятно. Как будто все те миллионы осколков боли, все те листья, что копились внутри, на мгновение замерли, парализованные этим прикосновением. Ощущение удушья, постоянное давление в груди — отступило. На секунду. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы мир перевернулся. Юки не двигался, боясь разрушить это хрупкое чудо. Он чувствовал текстуру губ Пьера, их теплоту, лёгкий дрожащий выдох. Он вдыхал его запах вблизи — пиво, кожи, что-то неуловимо родное. И в этой близости, в этой жертве, которую Пьер принёс ему, была такая бесконечная, трагическая нежность, что у Юки на глаза навернулись слёзы. Пьер первым прервал поцелуй. Он отстранился так же медленно, как и начал. Его лицо было серьёзным, почти суровым. Он смотрел на Юки, словно ожидая немедленной реакции — кашля, облегчения, чего угодно. Юки открыл глаза. Он чувствовал себя… опустошённым. Но в хорошем смысле. Как после сильного плача. Давление в груди ушло, сменившись лёгкой, приятной пустотой. Дышать стало легче. Не идеально, но легче. — Ну? — тихо спросил Пьер. — Лучше, — честно сказал Юки. Его голос звучал чище, без хрипа. — Спасибо. Пьер кивнул, отступил на шаг. Он выглядел растерянным. Он, видимо, не ожидал, что это действительно сработает, пусть и временно. — Ладно, — пробормотал он. — Хорошо… что лучше. Он повернулся и пошёл на кухню, будто ему нужно было срочно чем-то заняться. Юки остался стоять посреди комнаты, прикасаясь пальцами к своим губам. Они ещё хранили тепло Пьера. Он боялся пошевелиться, боялся, что это ощущение исчезнет, а с ним вернется и боль. Но боль не вернулась. Не сразу. Юки медленно опустился на стул, всё ещё ощущая на губах призрак того поцелуя. Это был подарок. Самый дорогой и самый горький подарок в его жизни. Пьер подарил ему не любовь, а отсрочку. Минуту покоя. И воспоминание, которое теперь будет греть его в холодные ночи, что остались ему. Он сидел и смотрел, как Пьер на кухне моет стаканы, делает это с неестественной тщательностью, с головой уходя в это простое действие. Он избегал смотреть в сторону Юки. Юки понимал его. Этот поцелуй был для Пьера актом милосердия, тяжёлым долгом, который он исполнил. И теперь он, вероятно, чувствовал себя грязно, использованным, или просто сбитым с толку. Для Юки же этот поцелуй стал подарком напоследок. Он поднялся, подошёл к кровати. Лёг, повернувшись лицом к стене. Он хотел запомнить это чувство — лёгкость в груди, вкус Пьера на губах, смешанный с горечью пива и соли своих собственных слез. Он знал, что это временно. Болезнь вернётся. Но сейчас, в эту минуту, он был по странному счастлив. Потому что он попробовал вкус губ Пьера. И теперь будет умирать хоть чуточку счастливее. За его спиной, на кухне, затих звук воды. Потом шаги. Пьер прошёл мимо, не останавливаясь, к своему футону. Юки слышал, как тот ложится, как тяжело вздыхает, как ворочается, пытаясь найти удобное положение. Они не сказали больше ни слова. В комнате повисла тишина, но на этот раз она была наполнена этим новым, огромным событием, которое изменило всё, даже если они оба делали вид, что ничего не произошло. Юки закрыл глаза, прижимая ладони к своей груди, где теперь было тихо. Он думал о том, что сказал Пьер: «Как эксперимент. И как прощание». Прощание… Значит, Пьер тоже считал, что конец близок. И этот поцелуй был его последним даром. Его способом сказать «прости» и «прощай». Слёзы снова накатили на глаза, но на этот раз они были тихими, почти благодарными. Он получил больше, чем смел надеяться. Теперь он мог отпустить. Мог позволить себе тихо угаснуть, храня это последнее, украденное у судьбы воспоминание. Он не знал, что Пьер, лежа в двух метрах от него, с широко открытыми глазами, глядя в потолок, чувствовал не облегчение, а нечто совершенно иное. Его губы ещё горели от прикосновения к Юки. И это жжение было не физическим. Оно было внутренним. Как будто тот простой, безстрастный поцелуй запустил в нём какой-то странный, необратимый процесс. Как будто он прикоснулся не к губам друга, а к оголённому проводу, и ток прошёл не только через Юки, но и через него самого, оставив после себя не боль, а… вопрос. Огромный, зияющий, пугающий вопрос, на который у него не было ответа. И этот вопрос не давал ему уснуть до самого утра.

***

Тишина ночи была абсолютной, но для Пьера она оглушала внутренним гулом. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры, которые он знал наизусть. Его губы горели. Не физически — прикосновение было мимолётным, сухим. Но внутри, в самой глубине, где-то за грудиной, оставалось странное, щемящее эхо того контакта. Он переигрывал момент снова и снова. Растерянные, полные слёз глаза Юки. Его шёпот: «Пожалуйста». Собственное ощущение, будто он переступает какую-то невидимую, но фундаментальную черту. И сам поцелуй — не импульсивный, не страстный, а намеренный, медленный, как ритуал. Как медицинская процедура. Или как прощание. Но почему тогда это отозвалось в нём таким странным электрическим разрядом? Он чувствовал его до сих пор — не в губах, а где-то в солнечном сплетении, лёгкую, но настойчивую вибрацию, как будто в нём что-то сдвинулось с мёртвой точки. Он повернулся на бок, лицом к спящему Юки. Тот лежал, свернувшись калачиком, его дыхание было ровным, спокойным — чего не было уже много недель. Лицо в полумраке казалось почти мирным. Поцелуй сработал. Дал передышку. И Пьер должен был радоваться этому. Но вместо радости его заполнила тревога, густая и липкая. Он представил себе «того неразумного», которому хотел набить морду всего несколько недель назад. Абстрактного ублюдка, из-за которого страдал Юки. И теперь этот ублюдок обрёл лицо. Его собственное. Он был тем самым неразумным, который десятилетие не видел, что творится у него под носом. Который болтал о своих романах, о своих проблемах, принимая преданность и тихую любовь как данность. «Котёнок Юки». Он всегда называл его так, с снисходительной нежностью. А этот «котёнок» все эти годы носил в себе бурю, которая теперь пожирала его изнутри. И этот «котёнок» только что попросил его о поцелуе. Не о любви. А о этапом своеобразном обезболивающем. Как о последней милости перед казнью. Пьер сжал кулаки под одеялом. Чувство вины, которое он пытался загнать внутрь работой, заботой, теперь вырвалось наружу с новой силой, но и в новом качестве. Раньше это было «я должен помочь». Теперь это стало «что я наделал?». Он вспомнил, как целовал Эстебана. Вспомнил азарт, волнение, яркую вспышку в крови. Это было как глоток шампанского — игристо, пьяняще, с похмельем потом. Поцелуй с Юки был… другим. Тихим. Глубоким, как колодец. В нём не было страсти. Но в нём была какая-то невероятная, пугающая… подлинность. Как будто он коснулся не человека, а самой сути чего-то — боли, преданности, абсолютной уязвимости. Это было настолько интимно, что становилось неловко. Не из-за того, что это был поцелуй с мужчиной — с этим у Пьера никаких проблем не было. А из-за обнажённости чувства, которое стояло за этой просьбой. «Я просто попробовал вкус его губ, — думал Пьер, глядя на спящего Юки. — И теперь он будет умирать чуточку счастливее». Мысль была невыносимой. Он не хотел, чтобы Юки умирал «чуточку счастливым». Он хотел, чтобы он жил. Полно, яростно, счастливо. С кем-то, кто будет ценить его так, как он того заслуживает. А если этот «кто-то»… мог бы быть им? Нет. Невозможно. Он не чувствовал того же. Он не горел к Юки так, как горел к Эстебану. То, что он чувствовал, было сложнее, глубже, привычнее. Это было как… как любить собственный дом. Ты не испытываешь к нему страсти каждый день. Но ты не можешь без него жить. И если дом загорится, ты бросишься в огонь, чтобы его спасти, не раздумывая. Но разве этого достаточно? Чтобы вылечить ханахаки? Нет. Нужна взаимная, романтическая любовь. А её не было. Пьер сел на кровати, схватился за голову. Его мысли путались, как клубок проводов после короткого замыкания. Он думал о будущем. О том, что будет,когда Юки проснëтся. Как они будут смотреть друг другу в глаза? Как они будут существовать в одной квартире после этого? Поцелуй разрушил последние остатки старой, безопасной дистанции. Теперь между ними всегда будет висеть это знание — что их губы соприкасались. Что Пьер, пусть и из жалости, пусть и как эксперимент, пересёк границу. А что, если… что, если попробовать ещё раз? Не как эксперимент. А как… попытку? Что, если наклониться и поцеловать его сейчас, пока он спит, не потому что тот просит, а потому что… потому что самому захотелось проверить? Проверить, что он почувствует без давления просьбы, без груза вины? Пьер отверг эту мысль с отвращением. Это было бы предательством. Использованием. Юки был беззащитен, болен, доверял ему. Он уже воспользовался его отчаянием один раз, пусть и по просьбе. Второй раз было бы непростительно. Он встал и на цыпочках прошёл на кухню. Включил свет, налил себе стакан воды. Его руки дрожали. Он посмотрел на свои отражение в тёмном окне — усталое, осунувшееся лицо, взъерошенные волосы. Он выглядел как незнакомец самому себе. «Кто ты? — спросил он у отражения. — Друг? Сиделка? Мучитель? Или… или что-то ещё, чего ты сам не понимаешь?» Ответа не было. Только тиканье часов на стене, отсчитывающих секунды до утра, до нового дня в этом кошмаре, который стал их общим. Он вернулся в комнату, но не лёг. Сел на пол у окна, обхватив колени, и смотрел на спящего Юки. Тот пошевелился во сне, пробормотал что-то неразборчивое, и на его лице на миг мелькнула тень улыбки. Может, ему снилось что-то хорошее. Может, тот самый поцелуй. Пьер почувствовал, как в горле встаёт ком. Он хотел плакать. От бессилия. От усталости. От этой чудовищной ответственности, которую он не просил, но которая теперь лежала на нём всей своей тяжестью. Он думал о том, как всё было просто раньше. Учёба, работа, проекты, смех, вечерний рамен. Юки был его надёжным тылом, его молчаливым партнёром, его лучшим другом. И где-то в глубине этой дружбы, оказывается, тлела бомба замедленного действия. Любовь. Тихая, глухая, смертоносная. А что он чувствовал к Юки все эти годы? Да, дружба. Да, привязанность. Братская любовь. Но было ли там что-то ещё? Что-то, что он подавлял, не замечал, потому что это не вписывалось в его картину мира? Вспышки ревности, когда у Юки появлялись редкие знакомые? Желание всегда быть рядом, делиться всем именно с ним? Удобство, с которым он принимал его заботу, как нечто само собой разумеющееся? Разве это признаки простой дружбы? Он не знал. Его чувства к Эстебану были яркими, как вспышка магния — ослепительными и быстро сгорающими. А то, что он испытывал к Юки, было похоже на свет далёкой звезды — постоянный, холодный, незаметный, но без которого небо стало бы пустым. Достаточно ли света звезды, чтобы растопить лёд в лёгких? Чтобы остановить рост листьев? Нет. Нужно солнце. А он не был солнцем для Юки. Он был, в лучшем случае, луной — отражал чужой свет, и то лишь иногда. На улице за окном начало светать. Серые полосы зари легли на пол, осветив лицо Юки. Он выглядел таким хрупким. Таким беззащитным. Пьеру снова захотелось подойти, прикоснуться, проверить, дышит ли он. Но он боялся. Боялся разбудить. Бояться увидеть в его глазах то же отчаяние или, что хуже, благодарность за вчерашнюю «милость». Он оставался сидеть на полу, пока комната не наполнилась холодным утренним светом. Пока с улицы не донеслись первые звуки — шум мусоровоза, чьи-то шаги. Мир просыпался и жил своей жизнью, не подозревая, что в этой маленькой квартире на окраине Токио решалась судьба. Не судьба мира. Всего лишь судьба двух людей. Но для них это была единственная судьба, которая имела значение. Юки пошевелился и открыл глаза. Он сразу же потянулся рукой к груди, как бы проверяя себя. Потом его взгляд нашёл Пьера, сидящего у окна. Их глаза встретились. Никакой паники, никакой неловкости в взгляде Юки не было. Была только усталая ясность и… спокойствие. То самое спокойствие обречённого, который получил то, чего хотел. — Ты не спал? — тихо спросил Юки. Пьер покачал головой. — Не мог. — Из-за вчерашнего? — Да. Юки медленно сел на кровати. Он выглядел лучше. Не здоровым, но не таким смертельно измождённым. — Мне стало лучше. Спасибо. — Не стоит, — автоматически ответил Пьер. Потом поправился: — То есть… я рад, что помог. Они снова замолчали. Утро не принесло магического разрешения. Оно лишь подтвердило, что ничего не изменилось, кроме одного: теперь между ними лежал этот поцелуй. Как камень, который нужно было обходить. — Я не буду просить об этом снова, — сказал Юки, глядя в окно. — Обещаю. Пьер кивнул, не зная, что сказать. «Хорошо»? Но это звучало бы так, будто он рад, что больше не придётся это делать. «Жаль»? Но это было бы неправдой. Или… было бы? — Мы как-нибудь… переживём это, — наконец выдавил он. Юки улыбнулся — слабо, печально. — Да. Я знаю. Ты сильный. «Сильный? — подумал Пьер с горькой иронией. — Я разваливаюсь на части». Он поднялся, кости затрещали от неудобной позы. — Я приготовлю завтрак. Овсянку, наверное. Лёгкую. Он ушёл на кухню, в привычный ритуал действий, которые не требовали мыслей. Налил воду в кастрюлю, насыпал хлопья. Его руки делали всё автоматически, а мозг продолжал крутиться вокруг одного и того же. Поцелуй. Электрический разряд. Спокойный сон Юки. Его собственные бессонные часы. Что всё это значило? Было ли это просто шоком от пересечения грани? Или в нём что-то дрогнуло? Сдвинулось? Он помешивал овсянку и ловил себя на том, что вспоминает не боль в глазах Юки, а мягкость его губ. Не его слёзы, а его вздох облегчения после. Это было… приятно. Не сексуально приятно. А по-человечески. Как удалось облегчить боль близкому существу. И в этом ощущении «удалось» была горькая, странная победа. Он разлил овсянку по тарелкам, поставил одну перед Юки, который уже вышел и сел за стол. Они ели молча. Потом Пьер сказал, не глядя на него: — Мы должны поговорить с кем-то. С профессионалом. Не с терапевтом. С… с тем, кто мог бы знать про такие вещи. Про ханахаки. — Таких нет, — тихо сказал Юки. — Должны быть! — Пьер ударил кулаком по столу, и тарелки звякнули. — Не может быть, чтобы мы были единственными в мире, кто столкнулся с этой… хренью! Может, есть какие-то… сообщества. Исследователи фольклора, которые сталкивались с реальными случаями. Что-то! Юки посмотрел на него с удивлением. В его взгляде была тень той надежды, что он, казалось, уже похоронил. — Ты бы… стал искать? — Я уже ищу, — признался Пьер. — Я лазил в интернете на телефоне. Ничего внятного. Но это не значит, что ничего нет. Нужно копать глубже. Может, в старых архивах, в отчётах по редким психосоматическим случаям… Он говорил с жаром, с тем самым огнём в глазах, который обычно зажигался, когда он сталкивался с неразрешимой инженерной задачей. Но теперь этот огонь был направлен на спасение жизни. Не двигателя. Жизни Юки. — Хорошо, — сказал Юки. Голос его дрогнул. — Ищи. В этом простом слове была такая безоговорочная вера, такая готовность довериться ему даже в этом безумии, что Пьера снова пронзило то странное электрическое ощущение. Как будто между ними протянулась невидимая нить, и по ней прошёл ток — не боли, а какой-то новой, тревожной связи. Он отвёл взгляд, встал, чтобы убрать тарелки. — Я найду, — пообещал он раковине. — Обязательно найду. И в этот момент он понял, что это стало его новой целью. Его личным проектом. Более важным, чем любой двигатель, чем любая степень, чем что бы то ни было. Он будет искать лекарство, выход, разгадку. Потому что альтернатива — смотреть, как Юки медленно угасает, — была неприемлема. Он посмотрел на Юки, который сидел, сгорбившись, но с каким-то новым, слабым светом в глазах. Светом, который зажёг он, Пьер. Своим обещанием. Своим поцелуем. Своим упрямым отказом сдаваться. И Пьер понял, что бессонная ночь, это внутреннее смятение, этот странный разряд — всё это было платой за вход в новую реальность. В реальность, где он больше не просто друг. Он — единственная надежда. И это было страшнее, тяжелее и ответственнее, чем всё, что он знал до сих пор. Но и другого пути у него не было. Потому что Юки был его гравитацией. Его константой. Его домом. И если дом сломан, ты не уходишь. Ты остаёшься и чинишь его. Даже если не знаешь как. Даже если для этого придётся поверить в сказки, целовать его, чтобы облегчить боль, и искать ответы там, где, возможно, их нет. Он вытер руки и повернулся к Юки. — Ладно. Первым делом — составлю список. Куда можно написать. В какие университеты, к каким исследователям. Ты мне поможешь? С формулировками? Ты это лучше делаешь. Юки кивнул, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки — первой за много дней. — Конечно. Помогу. И в этот момент, глядя на эту слабую улыбку, Пьер почувствовал не облегчение, а что-то другое. Что-то твёрдое и решительное, что встало на место ночной паники. Это был долг. Но не долг из вины. А долг из… чего-то большего. Из той самой «гравитации», о которой он говорил. Он не знал, куда их заведёт этот путь. Не знал, найдёт ли он ответы. Не знал, что будет с ними, с их странными, искалеченными отношениями. Но он знал одно: он будет идти. Потому что назад пути не было. Потому что впереди была только тьма, если он остановится. А Юки смотрел на него, и в его угасающих глазах отражалась не просто благодарность, а что-то похожее на веру. Веру в него. В Пьера. И это, возможно, было самым страшным и самым прекрасным, что он когда-либо получал в жизни. Даже страшнее и прекраснее, чем тот поцелуй, что теперь навсегда горел в его памяти, как кленовый лист, застывший в момент самой яркой, самой пронзительной красоты перед тем, как опасть.