Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Их жизнь после того поцелуя превратилась в подобие лабораторного эксперимента, где объектом изучения были они сами. Пьер с головой ушёл в новый «проект» — поиск информации о ханахаки. Он писал письма в университетские департаменты, в архивы фольклора, на форумы, посвящённые редким заболеваниям, тщательно скрывая конкретные детали под обтекаемыми формулировками: «уникальный случай конверсионного расстройства с элементами соматизации в виде органической материализации растительных структур». Он составлял списки, сравнивал ответы, выискивал крупицы смысла в вежливых отказах или полном игноре. Юки помогал ему, как мог. Силы понемногу возвращались — поцелуй дал не просто передышку, а какое-то временное затишье болезни. Приступы случались реже, листья выходили мельче и бледнее. Он мог сидеть за компьютером по несколько часов, помогая Пьеру фильтровать информацию, переводить сложные тексты с английского и немецкого. Но за внешним, почти деловым спокойствием Пьера скрывалась буря. Он замыкался. Не в том смысле, что становился грубым или холодным. Он был по-прежнему внимателен, готовил, убирал, следил, чтобы Юки отдыхал. Но разговоры их стали функциональными, лишёнными былой лёгкости. Пьер больше не болтал о пустяках, не смеялся громко, не делился внезапными мыслями. Он стал тихим, погружённым в себя, и эта тишина была тяжелее любого шума. Юки видел это. Видел, как Пьер замирает посреди комнаты, уставившись в одну точку, с лицом, искажённым внутренней борьбой. Видел, как тот нервно перебирает ключи или теребит край футболки — привычки, которые появлялись у Пьера только в моменты сильнейшего стресса. Он понимал, что причиной был не только поиск лекарства, который заходил в тупик за тупиком. Причиной был он сам. Их поцелуй. И всё, что за ним последовало. Пьер пытался разобраться в себе. И это было похоже на попытку починить сложнейший агрегат без схемы, в полной темноте, на ощупь. Его чувства представляли собой клубок противоречий, который не поддавался логическому анализу. С одной стороны, там всё ещё тлел Эстебан. Не любовь, нет. Та страсть выгорела дотла, оставив после себя горький пепел обиды и чувство глубочайшего предательства. Но память о том, что он мог чувствовать так — ярко, страстно, безоглядно — оставалась. Он ловил себя на том, что вспоминает их разговоры, смех, и в груди что-то сжималось от ностальгии по тому, что могло бы быть, если бы Эстебан оказался другим человеком. Это было похоже на фантомную боль в ампутированной конечности — конечности, которая оказалась гнилой, но когда-то была частью тебя. А с другой стороны… был Юки. И тот поцелуй. Пьер переигрывал его в голове сотни раз. Он пытался отделить физическое ощущение от эмоционального контекста. Губы Юки были мягче, чем он ожидал. Дыхание — неровным, сбивчивым. Сам акт был лишён страсти, это была аккуратная, почти клиническая стыковка. Но последствие… это странное «прошибание зарядом», о котором говорилось в тех сказочных историях, что он теперь изучал. Он чувствовал его до сих пор — не как воспоминание, а как некий сдвиг в собственном восприятии. Раньше, глядя на Юки, он видел друга. Теперь он видел… человека, который любил его так сильно, что это его убивало. И в этом человеке он стал замечать то, чего не замечал раньше. Как свет ложится на его ресницы, когда тот читает. Как он чуть прикусывает нижнюю губу, когда сосредоточен. Как пахнет его кожа после душа — не парфюмом, а просто чистотой и чем-то неуловимо своим. Эти детали всегда были там, но теперь они обрели новый, тревожный вес. Пьер начал бояться собственных мыслей. Что, если его забота — это не просто долг? Что, если его желание быть рядом, его паника при мысли потерять Юки — это не просто привязанность брата? Что, если где-то в глубине этого тёмного колодца его чувств прячется нечто большее, и он просто слишком слеп или слишком напуган, чтобы это признать? Однажды вечером, когда Юки уже спал, а Пьер сидел с ноутбуком в темноте, на него нахлынуло особенно острое смятение. Он закрыл глаза и попытался представить будущее. Вариант первый: они находят «лекарство». Чувства Юки исчезают. Он выздоравливает. Они возвращаются к прежней дружбе. Но сможет ли Пьер смотреть ему в глаза, зная, что когда-то был причиной такой агонии? Сможет ли он забыть тот поцелуй, эту хрупкую, дрожащую надежду в глазах Юки? Их дружба уже никогда не будет прежней. В ней навсегда останется этот шрам. Вариант второй: они не находят ничего. Юки умирает. Эта мысль вызывала в Пьере такую физическую боль, что он хватался за грудь. Это было недопустимо. Не вариант. Вариант третий… Третий был самым пугающим. Что его собственные чувства изменятся. Что эта «гравитация», это глубокое, тихое тяготение, превратится во что-то похожее на любовь. Но разве это будет справедливо? Любить кого-то из жалости, из чувства ответственности, потому что он умирает? Разве это не будет новой, ещё более изощрённой формой предательства? Да и был ли он вообще способен на такую любовь — тихую, глубокую, лишённую фейерверков? Он всегда гнался за ярким, за новым, за страстным. Юки был полной противоположностью. Он открыл глаза и посмотрел на спящего Юки. Лунный свет серебрил его щёку. Он выглядел беззащитным и бесконечно далёким. Пьеру вдруг страшно захотелось подойти, прикоснуться, убедиться, что он ещё здесь, ещё тёплый, ещё дышит. Но он боялся. Боялся, что это желание — не просто потребность в подтверждении жизни друга. Боялся, что в нём самом что-то пошатнулось. На следующее утро, за завтраком, Пьер был особенно молчалив. Он пил кофе, уставившись в стену, и не замечал, как Юки смотрит на него с тихой тревогой. — Пьер, — осторожно позвал его Юки. — Мм? — Пьер вздрогнул, как будто его выдернули из глубокой воды. — Ты вообще спал? — Немного. Юки отложил ложку. Он ел немного больше, но аппетит всё ещё был слабым. — Не надо так себя изводить. Поиски… они могут занять время. Или не дать результата вовсе. Я смирился с этим. — Я — нет, — отрезал Пьер. Его голос прозвучал резче, чем он хотел. Он видел, как Юки отстранился, и почувствовал укол вины. — Прости. Я просто… — он вздохнул, потер лицо. — Я получил ответ от одного профессора из Киото. Вежливый отказ. Говорит, случай «вне его компетенции» и «представляет интерес скорее для парапсихологов». Парапсихологов, блять! — он швырнул салфетку на стол. — Они все думают, что мы сумасшедшие. Или что я над тобой издеваюсь, придумывая такие истории. Юки молчал. Потом сказал очень тихо: — Может, и правда… оставить? Просто жить. Сколько осталось. — НЕТ! — Пьер вскочил, стукнув кулаком по столу. Чашка подпрыгнула, кофе расплескался. — Не говори так! Никогда больше не говори так! Ты будешь жить! Ты должен жить! Он кричал, и в его крике была не только злость, но и паника. Паника перед возможностью смирения Юки. Если тот смирится, то зачем тогда бороться Пьеру? На что тогда опереться? Юки смотрел на него широко раскрытыми глазами. Потом он медленно поднялся, подошёл к раковине, взял тряпку и начал вытирать пролитый кофе. Его движения были медленными, точными. — Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Буду жить. Ради тебя. Эти слова, сказанные так просто, обожгли Пьера сильнее любого упрёка. «Ради тебя». Вся эта агония, вся эта борьба — ради него? Чтобы он, Пьер, не чувствовал себя виноватым? Или потому что Юки всё ещё надеялся? Но на что? На чудо? На то, что Пьер полюбит его? Пьер не выдержал. Он выбежал из квартиры, даже не надев куртку, на лестничную клетку. Там пахло сыростью и старым табаком. Он прислонился к холодной стене, пытаясь отдышаться. Его сердце колотилось. В голове крутились обрывки: воспоминание о смехе Эстебана, о его дерзком взгляде. И тут же — образ Юки, вытирающего стол, его согнутая, худая спина, его покорное «хорошо». Он достал телефон. Рука дрожала. Он открыл галерею, нашёл фото с Эстебаном. Они улыбались на фоне Эйфелевой башни. Эстебан обнимал его за плечи. Пьер смотрел на эти фото и ждал — ждал, когда в груди ёкнет, когда нахлынет ностальгия, боль, что-то. Но пришло лишь холодное, пустое ощущение. Как будто он смотрел на фотографии незнакомцев. Тот Пьер, который был счастлив на том фото, казался ему теперь чужим, наивным мальчишкой. Он удалил фотографию. Глава жизни, где он был счастлив с Эстебаном была закрыта. Но что открывалось вместо неё? Лабиринт его собственных чувств, где на каждом повороте его поджидал призрак Юки — не реальный Юки, а тот, каким он видел его теперь: страдающий, любящий, умирающий, беззащитный, сильный, покорный, упрямый. И свой собственный, пугающий отклик на всё это. Он вернулся в квартиру. Юки сидел на своём месте у стола, снова пытался есть овсянку. Он не спрашивал, куда Пьер ходил. Просто кивнул, когда тот вошёл. Пьер сел напротив. Смотрел, как Юки ест, потихоньку, аккуратно. — Прости, что накричал, — тихо сказал он. — Ничего. — Не ничего, — настаивал Пьер. — Я… я не знаю, что со мной происходит. Я злюсь на всех. На врачей. На профессоров. На… — он запнулся, — на себя. И эта злость выливается на тебя. А ты меньше всего заслуживаешь этого. Юки отложил ложку. — Ты заслуживаешь злиться. Это нормально. Ты пытаешься сделать невозможное. — Почему ты всегда так спокоен? — вырвалось у Пьера с какой-то болезненной завистью. — Почему ты не злишься на меня? Не кричишь, не требуешь? Хотя бы раз пни меня, назови эгоистичным слепцом! Это было бы справедливо! Юки смотрел на него, и в его глазах была та самая бесконечная, уставшая нежность, которая сводила Пьера с ума. — Потому что злиться на тебя — всё равно что злиться на дождь за то, что он мокрый, или на солнце за то, что оно светит. Ты такой, какой есть. Я полюбил тебя таким. И теперь… теперь я просто устал злиться. На судьбу, на болезнь, на всё. Осталась только усталость. И благодарность, что ты здесь. Эти слова обезоружили Пьера полностью. Он опустил голову на руки. Ему снова захотелось плакать. От бессилия. От этой невыносимой, святой покорности Юки. — Я не заслуживаю твоей благодарности, — прошептал он в ладони. — Это я решаю, чего ты заслуживаешь, — тихо ответил Юки. Пьер поднял голову. Он смотрел на это бледное, истощённое лицо, на эти тёмные глаза, которые видели в нём что-то, чего он сам в себе не видел. И в этот момент он понял одну простую, страшную вещь: даже если он никогда не полюбит Юки так, как тот любит его, даже если они не найдут лекарства, он не сможет жить с мыслью, что причинил ему ещё больше боли. Его миссия из «найти лекарство» превратилась в «не навреди». Не разбить окончательно это хрупкое, искалеченное существо, которое, несмотря ни на что, всё ещё смотрело на него с любовью. Он встал, подошёл к Юки, но не прикоснулся. Просто стоял рядом. — Я пойду прогуляюсь. Нужно проветрить голову. Ты будешь в порядке? — Да, — Юки кивнул. — Иди. Не торопись. Пьер вышел. Он шёл без цели по промозглым улицам, засунув руки в карманы. В кармане он нашëл маленький кленовый лист, оставшийся с одной из их осенних прогулок. Осень. Внутри Юки она будет длиться вечно, пока не унесёт его последним порывом ветра. И он, Пьер, был частью этой осени. Не солнцем, не дождём. Он был почвой. Той самой землёй, в которой проросли чувства, словно ядовитые, прекрасные корни клëна. И теперь он должен был решить — выкорчевать их, убив дерево, или попытаться стать другим солнцем. Теплее. Ближе. Таким, под которым это дерево могло бы не цвести алым огнём страдания, а просто жить. Зелёным и здоровым. Но способен ли он на это? Способен ли он изменить природу своих чувств? Или он обречён быть вечной, холодной почвой, на которой любовь Юки обречена увядать? Ответа у него не было. Была только тяжёлая, давящая ответственность и это странное, щемящее чувство, когда он вспоминал, как Юки сказал «ради тебя». Как будто в его руках держали не просто жизнь, а саму душу человека. И он боялся уронить её. Боялся даже дышать, чтобы не сдуть последние искры. Он вернулся домой поздно. В квартире горел только свет над плитой. Юки уже спал. На столе лежала записка, написанная аккуратным почерком Юки: «Разогрей суп, если проголодаешься. Не волнуйся. Всё в порядке.» Пьер взял записку. Бумага была тонкой, почти прозрачной. Он представил, как Юки сидел и писал это, возможно, снова подавив приступ, возможно, просто думая о нём, о его беспокойстве. Эта простая забота, такая привычная за все годы, теперь резала его, как нож. Потому что за ней стояла любовь, которую он не мог принять, и смерть, которую он не мог предотвратить. Он не стал греть суп. Он сел на пол в темноте, прижал записку ко лбу и тихо, безнадёжно, заплакал. Из-за этой невыносимой, прекрасной и страшной правды, в которой он теперь жил. Правды о том, что значит быть любимым так сильно. И о том, каким ничтожным и беспомощным ты себя чувствуешь, когда не можешь ответить тем же, но и не можешь уйти. Он плакал, а за тонкой стеной спал человек, который любил его больше жизни. И их миры, такие разные и такие переплетённые, медленно вращались в этой тихой, зимней ночи, не находя выхода из лабиринта, который они сами для себя построили.

***

Дни продолжали свой однообразный, тягучий ход. Поиски Пьера зашли в абсолютный тупик. Ответы, которые он получал, варьировались от вежливого «интересный случай, но не по нашей части» до откровенных насмешек или рекомендаций обратиться к психиатру. Мир рациональной науки не оставлял места для ханахаки. Этот мир предлагал диагнозы: «тяжёлая форма соматоформного расстройства», «синдром Мюнхгаузена» (что было особенно оскорбительно), «культурно-обусловленный психоз». Но ни один диагноз не давал ключа к лечению. Ни один не объяснял, как остановить рост настоящих, физических листьев в лёгких человека. Пьер чувствовал, как его надежда, которую он так яростно цеплял, тает, как весенний снег. Он стал ещё тише, ещё более замкнутым. Он по-прежнему выполнял все ритуалы заботы, но делал это механически, словно его душа отступила куда-то глубоко внутрь, оставив на поверхности лишь пустую оболочку. Юки видел это. Видел, как тень под глазами Пьера становится темнее, как он перестал даже делать вид, что верит в успех. Болезнь Юки тоже вела себя странно. После того поцелуя наступило затишье, но теперь, казалось, оно подходило к концу. Приступы не возвращались с прежней силой, но появилось новое ощущение — глубокая, постоянная слабость, будто жизненные силы уходят не всплесками с кашлем, а ровной, медленной струйкой. Он мог проспать двенадцать часов и проснуться таким же усталым. Иногда, просто сидя, он чувствовал, как мир вокруг него теряет чёткость, краски блёкнут, звуки становятся приглушёнными. Это было похоже на то, как будто он постепенно отсоединяется от реальности. Он понимал, что это конец приближается не рывками, а ползуче, неотвратимо. И понимал, что Пьер это тоже видит. И от этого понимания в глазах Пьера поселилось что-то новое — не паника, а какое-то окаменевшее отчаяние. Однажды, когда Пьер, вернувшись из магазина, молча разгружал пакеты, Юки позвал его. — Пьер. — Мм? — Давай сходим куда-нибудь. Недалеко. В парк. Хочу в последний раз насладиться снегом. Пьер замер с банкой тунца в руке. Он посмотрел на Юки, как будто тот предложил полететь на Луну. — Ты сможешь дойти? — Если неспеша. И если ты поможешь. В глазах Пьера мелькнула борьба — между желанием удержать Юки в безопасности дома и пониманием, что, возможно, это один из последних шансов дать ему что-то, напоминающее нормальную жизнь. — Хорошо, — тихо сказал он. — Оденься потеплее. Они шли медленно. Очень медленно. Юки опирался на Пьера, и его шаги были неуверенными, скользящими. Парк был пустынным, серым. Снег был грязным, а воздух был холодным и колким. Они дошли до скамейки у пруда, где летом кормили уток. Пьер стёр с неё снег своей рукавицей, усадил Юки, закутал его шарфом плотнее. Потом сел рядом, но не вплотную. Между ними оставалось пространство, которое теперь казалось шире, чем когда-либо. Молчали долго. Смотрели на снег. — Красиво, — наконец прошептал Юки. Его голос был слабым, но в нём звучало странное удовлетворение. — Да, — согласился Пьер. Но он не видел красоты. Он видел увядание. Конец. И себя, сидящего рядом с этим концом, абсолютно беспомощного. — Пьер, — снова начал Юки, не отрывая взгляда от воды. — Я хочу попросить тебя об одной вещи. — Всё что угодно, — автоматически ответил Пьер, и тут же внутренне содрогнулся. «Всё что угодно». Он боялся, что Юки попросит о чём-то невозможном. О любви. О ещё одном поцелуе. О том, чтобы умереть у него на руках. Но Юки попросил о другом. — Когда всё закончится. Не замыкайся в себе. Не вини себя. Найди кого-нибудь. Кого-то, кого ты сможешь полюбить так, как любил Эстебана. Яро, ярко. И кто полюбит тебя в ответ. И будь счастлив. Обещай мне. Пьер замер. Казалось, холодный воздух проник ему в лёгкие и замёрз там. — Не говори так, — сдавленно выдавил он. — Я должен. Потому что знаю тебя. Ты будешь носить это в себе, как камень. А я не хочу быть этим камнем. Я хочу быть… — Юки задумался, и слабая улыбка тронула его губы, — …воспоминанием. Тихим. Может, немного грустным. Но не тяжёлым. Обещай, что постараешься. Пьер не мог говорить. Ком в горле душил его. Он смотрел на профиль Юки, на его прозрачную, почти фарфоровую кожу, на тёмные ресницы, прикрывающие глаза. Этот человек, умирая, думал о его, Пьера, будущем счастье. Это было за гранью понимания. За гранью любой логики. — Я не знаю, смогу ли, — честно прошептал он. — Попробуй. Для меня. Для меня. Последняя просьба. Не «люби меня». А «будь счастлив без меня». Какая же в этом была бездонная, тираническая любовь. Любовь, которая отпускала. Пьер кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он боялся, что если откроет рот, из него вырвется рёв. Он взял руку Юки — такую холодную, такую лёгкую — и сжал её в своих тёплых ладонях, пытаясь согреть. Юки не отнял руку. Он просто сидел, глядя вперёд, и его лицо было спокойным, почти умиротворённым. В этот момент Пьера пронзило осознание такой ясности, что мир вокруг на секунду пропал. Он смотрел на эту руку в своих руках, на этого человека, который был готов уйти, лишь бы не быть ему обузой, и понял, что все его попытки разобраться в своих чувствах были тщетны. Неважно, что он чувствовал к Эстебану. Неважно, была ли его привязанность к Юки дружбой, братской любовью или чем-то большим. Важно было только одно: он не может этого допустить. Не может позволить Юки уйти с мыслью, что он — «камень», «груз», «проблема». Не может жить в мире, где этого тихого, преданного, невероятно сильного духом человека не будет. И это «не могу» было сильнее всех сомнений, сильнее всех страхов, сильнее даже памяти о яркой, но ложной страсти к Эстебану. Это было фундаментально. Как инстинкт самосохранения. Только это был инстинкт сохранения не себя, а их. Их двоих. Их мира, который, как он теперь понимал, держался на Юки гораздо больше, чем он когда-либо осознавал. — Нет, — хрипло сказал он. Юки повернул к нему голову. — Нет, я не обещаю. Потому что я не буду счастлив. Без тебя. Не будет никакого «кого-нибудь». Не будет яркого и яростного. Потому что всё яркое и яростное оказывается фальшивкой. А ты… ты настоящий. Ты единственное, что в моей жизни было и остаётся реальным. И если ты уйдёшь, от этой реальности останется только дыра. И я не хочу её заполнять кем-то другим. Я хочу, чтобы ты остался. Он говорил быстро, сбивчиво, не думая о словах. Он просто выплёскивал то, что накипело, ту правду, до которой он наконец докопался, пройдя через лабиринт собственных сомнений. — Но я не могу остаться, — тихо сказал Юки. В его глазах блеснули слёзы. — Ты же видишь. — Тогда я уйду с тобой! — выкрикнул Пьер, и сам испугался своих слов. Но они были искренними. В тот момент мысль о мире без Юки казалась настолько пустой и бессмысленной, что смерть выглядела не такой уж страшной альтернативой. Юки покачал головой, и слёзы скатились по его щекам. — Не говори глупостей. Ты должен жить. — ЗАЧЕМ? — закричал Пьер, и его голос эхом отозвался по пустому парку. — Для чего? Чтобы проектировать двигатели в одиночку? Чтобы есть рамен по вечерам в одиночестве? Чтобы просыпаться и знать, что тебя больше нет? Нет, Юки. Нет. Я не хочу такой жизни. Я не принимаю её. Он встал, опустился перед ним на колени на промёрзлую землю, не выпуская его руку. — Слушай меня. Я не знаю, что я чувствую. Я запутался. Мне до сих пор иногда снится его лицо. И мне стыдно за это. Мне стыдно, что я не могу дать тебе того, чего ты заслуживаешь. Мне стыдно, что я был слеп. Но я знаю одно. — Он прижал руку Юки к своей щеке. Его собственная щека была мокрой от слёз. — Я знаю, что ты — самое важное. Ты был всегда. И если ты исчезнешь, исчезну и я. Не физически. Я просто… перестану быть собой. Ты понимаешь? Юки смотрел на него, и его слёзы текли ручьями. Он молчал, но его пальцы слабо сжали ладонь Пьера. — Поэтому ты не умрёшь, — прошептал Пьер, прижимаясь лбом к его коленям. — Потому что я не позволю. Я буду бороться. Не с болезнью. С тобой. С твоим желанием сдаться. Я буду держать тебя здесь, пока у меня есть силы. И когда кончатся силы, я буду держать тебя зубами. Потому что без тебя… без тебя нет ничего. Ничего, Юки. Только пустота. Он рыдал, не стыдясь своих слёз, своих слов, своей абсолютной, животной потребности. Всё его рациональное «я», весь его страх, вся растерянность — всё это сгорело в этом всплеске отчаяния и любви. Не той любви, о которой он читал в романах. А той, что была похожа на последний крик тонущего, хватающегося за единственный якорь в бушующем море. Юки был его якорем. Его домом. Его смыслом. И он только что осознал это, стоя на краю пропасти. Юки медленно, с трудом, наклонился вперёд. Он положил свою свободную руку на затылок Пьера, на его спутанные, влажные от слёз волосы. Это был жест такой невероятной нежности, что Пьера снова пронзила та самая, знакомая электрическая дрожь. — Глупый, — прошептал Юки сквозь слёзы. — Такая же упрямая скотина, как и всегда. Они сидели так — один на коленях на земле, другой на скамейке, в пустом зимнем парке, связанные этим прикосновением, этими слезами, этой невысказанной, но понятной обоим правдой. Пьер не нашёл лекарства. Не разобрался в своих чувствах до конца. Но он нашёл нечто более важное — ту точку, от которой он не отступит. Ту черту, за которой капитуляция была невозможна. Когда слёзы иссякли, и холод начал пробираться к костям, Пьер поднялся. Его лицо было опухшим, красным, но глаза горели тем же огнём, что горел, когда он брался за самую сложную техническую проблему. Только теперь в этом огне не было азарта. Была стальная, непреклонная решимость. — Пойдём домой. Он помог Юки подняться, обнял его за плечи, поддерживая, и они медленно пошли обратно. На обратном пути они не говорили. Но тишина между ними изменилась. Она больше не была тяжёлой и безнадёжной. Она была… насыщенной. Насыщенной тем, что было сказано и что осталось несказанным, но теперь висело в воздухе между ними, как обещание. Дома Пьер усадил Юки, растёр ему замёрзшие руки, заварил самый горячий чай. Он действовал с новой, спокойной уверенностью. Паника и замкнутость ушли, уступив место этой странной, ясной решимости. Перед сном, когда Юки уже лежал, Пьер подошёл к его постели. Он не стал целовать его. Не стал обнимать. Он просто посмотрел на него в темноте и сказал очень тихо, но так, что каждое слово было слышно отчётливо: — Я передумал. Я не буду искать, как заставить тебя жить ради меня. Я буду жить ради тебя. Пока ты держишься, я буду держаться. А если ты упадёшь… я подниму. Сколько раз потребуется. Это всё, что я могу тебе предложить. Это не любовь, которую ты хочешь. Но это всё, что у меня есть. И я отдаю это тебе. Всё. Юки смотрел на него в темноте, и его глаза блестели. — Это больше, чем я когда-либо просил, — прошептал он. — И больше, чем я заслуживаю. — Нет, — сказал Пьер. — Это ровно то, что ты заслуживаешь. Спи. Я здесь. Он вернулся на своё место, но не лёг сразу. Сидел и смотрел на спящего Юки, чувствуя в груди не привычную тяжесть, а странную лёгкость. Как будто он наконец сбросил груз сомнений и принял решение. Пусть это решение было иррациональным. Пусть оно не гарантировало спасения. Но оно было его. И оно было честным. Он не знал, что будет завтра. Не знал, вернётся ли болезнь с новой силой. Не знал, сможет ли он когда-нибудь назвать свои чувства к Юки любовью в том смысле, в котором это было нужно для исцеления. Но он знал, что не отступит. Что будет стоять на этой линии до конца. Потому что за ней был не просто друг. За ней был смысл его существования. И потерять этот смысл было страшнее, чем потерять жизнь. Он лёг и закрыл глаза. Впервые за многие ночи сон пришёл к нему быстро, без мучительных раздумий. Он спал, а рядом, в двух шагах, спал человек, ради которого он только что поклялся сражаться до последнего вздоха. И в этой хрупкой тишине ночи их судьбы, казалось, снова сплелись в один тугой узел, который уже нельзя было распутать, можно было только пронести через всю оставшуюся жизнь — какой бы долгой или короткой она ни оказалась.