Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Неделя после разговора в парке прошла под знаком хрупкого, вымученного перемирия. Пьер, сбросивший с себя груз нерешительности, действовал теперь с сосредоточенной, почти военной чёткостью. Его замкнутость сменилась не разговорчивостью, но каменной решимостью. Он стал внимателен к Юки до мелочей, как врач-реаниматолог к своему самому тяжёлому пациенту. Он отмечал малейшие изменения: чуть более хриплое дыхание по утрам, количество съеденной ложки супа, продолжительность сна. Он вёл что-то вроде журнала наблюдений, но не для врачей, а для себя. Болезнь Юки, словно в ответ на эту новую решимость Пьера, затаилась. Не отступила, нет. Приступы кашля с листьями почти прекратились. Но это затишье было обманчивым. Слабость нарастала. Юки мог просидеть, глядя в окно, час, два, не двигаясь, почти не мигая, словно вся его энергия уходила на то, чтобы просто удерживать душу в теле. Он стал прозрачным, почти невесомым. Когда Пьер помогал ему встать или перейти комнату, ему казалось, что он держит не человека, а тень, наполненную сухими листьями. Однажды вечером, когда Пьер читал вслух какую-то техническую статью (он читал всё подряд, лишь бы заполнить тишину знакомыми, безопасными словами), Юки тихо сказал: — Мне кажется, я становлюсь похож на те листья. Сухим. Хрупким. Готовым рассыпаться от дуновения. — Не говори так, — резко оборвал его Пьер, откладывая планшет. — Ты не лист. Ты… ты корень. Дерева, что ли. Да. Дерева. А корни крепкие. Их не так просто выкорчевать. Юки слабо улыбнулся, но в его улыбке не было веры, лишь усталая благодарность за попытку. — Дерево без листьев — это просто столб, Пьер. Мёртвый столб. — Оно отрастит новые, — упрямо сказал Пьер. Он подошёл, сел на край дивана рядом с ним, не касаясь. — Весной. Нужно просто дождаться весны. Он говорил о весне, но в его голосе звучала мольба. «Дождись. Пожалуйста, дождись». Юки взглянул на него,и в его глазах промелькнуло что-то похожее на жалость. Он видел, как Пьер из последних сил держится за эту надежду, за эту идею «просто продержаться». И он не хотел её отнимать. Не сейчас. — Хорошо, — прошептал он. — Подождём весны. Но весна была далеко. За окном стоял глухой февраль, самый холодный и безнадёжный месяц. А силы Юки таяли с каждым днём, как снег на крыше, подтаивающий с южной стороны, невидимо, но неуклонно. Начались проблемы с тем, что раньше было просто и привычно. Юки стало трудно глотать даже жидкую пищу. Однажды за завтраком он поперхнулся чаем, и начался такой слабый, но безостановочный кашель, что Пьеру показалось, он вот-вот рассыплется на части. Когда приступ прошёл, на столе лежало не несколько листьев, а мелкая, бурая труха, как от гнилого дерева. И в ней — алые прожилки крови. Пьер молча убрал это, вытер стол, лицо его было непроницаемой маской. Но внутри всё кричало. Это было хуже, чем яркие листья. Это было распадом. Конечным распадом. В ту же ночь Юки стало плохо по-настоящему. Он проснулся от удушья. Не от кашля, а от того, что воздух просто не проходил в лёгкие. Он сидел на кровати, широко раскрыв глаза, беззвучно ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Пьер, спавший чутко, вскочил мгновенно. Он видел эту картину раньше, в больнице. Но здесь не было врачей, не было аппаратов. Был только он. — Юки! Дыши! — он хватал его за плечи, тряс, как будто мог встряхнуть лёгкие, заставить их работать. Но Юки только качал головой, его пальцы впивались в матрас, суставы белели. Пьер действовал на автопилоте. Он вспомнил смутные инструкции из интернета, с тех пор, как изучал всё, что могло быть связано с дыхательной недостаточностью. Он усадил Юки, наклонив вперёд, поддерживая его спину, говорил ему что-то успокаивающее, бессвязное, сам не веря, что это поможет. Он чувствовал, как под его ладонями спина Юки выгибается в немых, мучительных спазмах. И тогда, в отчаянии, он сделал то, что сделал бы, наверное, любой на его месте, отбросив все сомнения и страхи. Он обнял Юки сзади, прижал к себе, как бы пытаясь передать ему своё дыхание, свою жизнь, своё упрямство. — Дыши, чёрт возьми! — рычал он ему прямо в ухо. — Дыши ради меня! Ты же обещал! Ты сказал «подождём весны»! Не смей сдаваться сейчас! Возможно, это был просто эффект от изменения позы. Возможно, спазм прошёл сам. А может, и правда, этот грубый, отчаянный приказ, вырванный из самой глубины души Пьера, достиг цели. Юки наконец сделал хриплый, свистящий вдох. Потом ещё один. Воздух пошёл. С трудом, со скрежетом, но пошёл. Они сидели так несколько минут — Пьер, обнимающий его сзади, прижавшись лицом к его шее, Юки, опёршийся на него, всхлипывающий от перенапряжения и страха. Пьер чувствовал, как бьётся сердце Юки где-то у него под ладонью — часто-часто, как у пойманной птицы. — Всё, — бормотал Пьер, сам не понимая, что говорит. — Всё, уже прошло. Дыши. Я здесь. Я никуда не уйду. Когда дыхание более-менее выровнялось, Пьер осторожно уложил Юки, подоткнул одеяло. Его руки тряслись. Он был мокрый от холодного пота. — Скорую, — сказал он, уже доставая телефон. — Нужно вызывать скорую. — Нет, — слабо, но твёрдо сказал Юки. Он схватил Пьера за запястье. — Нет, Пьер. Не надо. Они… они всё равно ничего не сделают. Только увезут. И я умру в больнице, один. Не отвози меня туда. Пожалуйста. В его глазах стоял такой чистый, животный ужас перед больничными стенами, что Пьер замер. Он понимал его. После всего, что они там видели — беспомощность врачей, холодные процедуры, — больница действительно казалась местом, где умирают, а не лечатся. Особенно от такой болезни. — Но тебе нужен кислород, нужны… — начал Пьер. — Мне нужно быть здесь. С тобой, — перебил Юки. Его пальцы слабо сжали запястье Пьера. — Это… это лучше любого кислорода. Обещай. Пьер смотрел на его бледное, осунувшееся лицо, на синие тени под глазами. И понял, что не сможет отказать. Не сейчас. Не после того, как только что чудом удержал его в этом мире. — Хорошо, — прошептал он. — Но если ещё раз… если станет хуже… — Тогда позвонишь, — закончил Юки. Он закрыл глаза, словно эта короткая речь отняла у него последние силы. — Но сейчас… просто побудь. Пьер отложил телефон. Он лёг рядом с Юки на узкую односпальную кровать, не разделяя их, как делал иногда в детстве, когда одному из них было страшно. Он обнял его осторожно, боясь повредить хрупкие кости, и прижался к его спине. Он чувствовал, как то тело, которое он знал с детства — сначала худощавое, подростковое, потом подтянутое, спортивное, — теперь стало почти невесомым каркасом под кожей. — Спи, — прошептал он. — Я тут. Я никуда не денусь. Юки кивнул, его дыхание постепенно становилось более ровным, но всё ещё хриплым и неровным. Он заснул первым, измождённый приступом. Пьер же лежал и смотрел в темноту, слушая этот страшный, прерывистый звук. Он понимал, что только что пересёк ещё одну черту. Он отказался от профессиональной помощи. Он взял на себя ответственность за жизнь Юки в её самой критической точке. И он не знал, правильно ли это. Но он знал, что иначе поступить не мог. Утром состояние Юки было стабильно тяжёлым. Он был слаб, как травинка, едва мог поднять руку. Но он был в сознании. Он даже попытался улыбнуться Пьеру, когда тот принёс ему воды. — Я ещё здесь, — прошептал он. — И будешь здесь, — твёрдо сказал Пьер. Он не позволит иначе. Он превратил квартиру в импровизированную палату интенсивной терапии. Купил в аптеке увлажнитель воздуха, чтобы облегчить дыхание. Нашёл в интернете дыхательные упражнения для пациентов дыхательной недостаточностью и заставлял Юки делать их, когда тому хватало сил. Он готовил самые питательные, жидкие блюда, которые только мог придумать. Он стал спать урывками, вставая несколько раз за ночь, чтобы проверить дыхание Юки. Он жил на грани нервного срыва, но этот срыв не наступал. Его держала та самая стальная решимость, что родилась в парке. Он был как солдат в окопе, который уже не боится, а просто делает что должен, минута за минутой, час за часом. Юки видел эту измотанность. Видел, как Пьер, забыв о себе, забыв есть, забыв умыться, крутится вокруг него. И однажды, когда Пьер сидел, склонившись над ноутбуком в поисках хоть какой-то новой информации, Юки позвал его. — Пьер, подойди. Пьер подошёл, сел на край кровати. — Я хочу… я хочу поблагодарить тебя, — сказал Юки. Голос его был тихим, но ясным. — За всё. За эти годы. За то, что остался тогда. За то, что не ушёл сейчас. За то, что… что ты есть. Пьер покачал головой. — Не надо благодарностей. Это я должен благодарить тебя. — За что? — слабо улыбнулся Юки. — За то, что терпел меня все эти годы. За то, что был рядом. За то, что… — Пьер запнулся, — за то, что любил меня. Даже такого. Юки закрыл глаза. Из-под сомкнутых век по щекам скатились слёзы. — Это было легко. Любить тебя. — Нет, — сказал Пьер. Он взял его руку. — Нет, это было нелегко. Я теперь это понимаю. Это был подвиг. Тихий, ежедневный подвиг. А я его даже не замечал. Они молчали. Пьер держал его руку, гладя костяшки пальцев, такие тонкие, что, казалось, вот-вот сломаются. — Я… я так и не понял до конца, что чувствую, — признался Пьер. — Но я знаю, что не могу без тебя. И что я сделаю всё, чтобы ты остался. Всё, что в моих силах. И даже больше. И если… если для этого нужно чудо, то я поверю в чудо. Я поверю во что угодно. Юки открыл глаза. В них была не надежда, а какая-то глубокая, печальная нежность. — Ты и есть моё чудо, Пьер. Тот факт, что ты здесь, что ты держишь меня за руку… это уже чудо. Самое большое, о чём я мог мечтать. Пьер не выдержал. Он прижал лоб к его руке, и его плечи задрожали. Он плакал. Тихо, беззвучно. От усталости, от бессилия, от этой невыносимой, прекрасной любви, которую он получал, даже не заслужив её. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — прошептал он в его ладонь. — Пожалуйста. Я буду лучше. Я стану тем, кто тебе нужен. Просто дай мне время. Дай нам время. Но времени не было. Он это знал. Они оба это знали. Слова были лишь молитвой, брошенной в бездну, в надежде, что какое-то эхо вернётся. Юки не ответил. Он просто лежал и смотрел на склонённую голову Пьера, на его спутанные волосы, и его рука в руке Пьера была единственной точкой опоры в мире, который медленно расплывался, терял краски, звуки, очертания. Оставалось только это прикосновение. Тёплое, живое, настоящее. И любовь. Безответная, мучительная, но любовь. Которая, как он теперь понимал, не требовала взаимности, чтобы быть совершенной. Она просто была. Как факт. Как закон природы. И даже умирая от неё, он не мог желать, чтобы её не было. Потому что она была им самим. А Пьер, прижимаясь к его руке, думал о том, что все его попытки разобраться в себе были тщетны. Любовь — это не головоломка, которую можно решить. Это состояние. Как болезнь. Или как исцеление. И он, возможно, только входил в это состояние. С опозданием. Страшно опозданием. Но он входил. И теперь вопрос был не в том, любит ли он Юки так, как тот его. Вопрос был в том, хватит ли у него сил и времени, чтобы эта новая, робкая, запутанная любовь успела вырасти, окрепнуть и… совершить чудо. То самое чудо, в которое он только что поклялся верить. Он поднял голову, вытер лицо. — Ты поспишь ещё? — спросил он, и его голос был хриплым от слёз. — Попробую. — Хорошо. Я буду рядом. Он не ушёл. Остался сидеть на стуле у кровати, держа руку Юки в своей. И наблюдал, как тот засыпает — медленно, с трудом, словно проваливаясь в какую-то тягучую, тёмную воду. Он наблюдал и клялся себе, что не отпустит эту руку. Никогда. Даже если придётся пойти на дно вслед за ним. Потому что альтернатива — жизнь на берегу, в пустом, безжизненном мире — была не для него. Его мир был здесь, в этой комнате, в этом хриплом дыхании, в этой холодной, исхудавшей руке. И он защитит этот мир до последнего. До самого конца, который он отказывался признавать.

***

Наступили самые тяжёлые дни. Состояние Юки не улучшалось, но, казалось, и не ухудшалось катастрофически. Он просто существовал на самой грани, словно его жизненная сила замерла на минимальных оборотах, едва-едва поддерживая пламя. Он почти не вставал. Говорил мало, одним словом или кивком. Большую часть времени он лежал с закрытыми глазами, но Пьер знал, что он не спит — он просто копит силы для следующего вдоха, для следующего удара сердца. Пьер жил в состоянии постоянного, притуплённого ужаса. Каждое утро, подходя к кровати, он боялся обнаружить, что дыхание прекратилось. Каждый шорох, каждый хрип ночью заставлял его вскакивать в холодном поту. Он перестал различать день и ночь, существовал в каком-то сером, безвременном пространстве между обязанностями: покормить с ложечки, дать воды, помочь перевернуться, сделать дыхательные упражнения, проветрить комнату. Он почти не спал. Когда дремота всё же сваливала его, ему снились кошмары. Чаще всего — что он один в огромной лаборатории, а вокруг него на станках, вместо моторов, лежат неподвижные фигуры, покрытые кленовыми листьями. И он безуспешно пытается их оживить, подключая провода, вливая жидкости, но они лишь рассыпаются в труху. Или снился Эстебан, который смеялся ему в лицо: «Я же говорил, что он псих! Смотри, во что он тебя превратил!» Он просыпался и первым делом протягивал руку, чтобы нащупать руку Юки, проверить пульс. И каждый раз, чувствуя под пальцами слабый, нитевидный стук, испытывал не облегчение, а лишь отсрочку паники. Он почти перестал есть, существовал на кофе и кусках хлеба, которые жевал механически, стоя у окна и глядя в никуда. Его собственное отражение в стекле пугало его — ввалившиеся глаза, щетина, болезненная худоба. Он выглядел почти так же плохо, как Юки, только его болезнь была не физической, а душевной. Он медленно сгорал изнутри от беспомощности и отчаяния. Однажды, пытаясь накормить Юки бульоном, он увидел, как тот смотрит на него. Взгляд был не мутным, а на удивление ясным, глубоким. — Ты должен поесть сам, — прошептал Юки. — И поспать. — Потом, — отмахнулся Пьер. — Нет. Сейчас. Иначе ты… иначе ты не выдержишь. А мне нужно, чтобы ты выдержал. В этих словах была та же тихая, неумолимая логика, с которой Юки всегда подходил к их проектам. «Если фундамент даст трещину, всё рухнет». Пьер был его фундаментом сейчас. И этот фундамент трещал по всем швам. — Я не могу, — честно признался Пьер. — Не могу есть, когда ты не можешь. Не могу спать, пока ты дышишь так… так тяжело. — Тогда… тогда ложись рядом. Хоть на полчаса. Просто полежи с закрытыми глазами. Ради меня. Это было «ради меня» — последний, безотказный аргумент. Пьер сдался. Он прилёг на свой футон, который уже неделю стоял неразобранным у стены, и просто закрыл глаза. Он не ожидал уснуть, но измождение взяло своё. Он провалился в глубокий, безсновидный мрак, который, однако, не принёс отдыха. Его разбудил звук. Не крик, не кашель. Тихий, сдавленный стон. Пьер вскочил, как ужаленный. Юки лежал на боку, скрючившись, одна рука прижата к груди. Его лицо было искажено не болью даже, а чем-то более страшным — полным, абсолютным истощением. Он просто не мог дышать. Не хватало сил даже на то, чтобы сделать усилие. — Юки! — Пьер бросился к нему. Он сел на край кровати, взял его за плечи, приподнял. Тело было безвольным, тяжёлым, как мешок с костями. — Юки, посмотри на меня! Дыши! Вдохни! Но Юки лишь бессильно качнул головой. Его губы посинели. Глаза смотрели куда-то сквозь Пьера, в пустоту, полную усталости. Он сдавался. Окончательно. В тот момент в Пьере что-то оборвалось. Не рассудок. Что-то более глубокое — последние плотины, сдерживающие первобытный, животный ужас. Он понял, что теряет его. Сейчас. На своих глазах. И все его обещания, вся его решимость, все поиски — всё это было просто детским лепетом перед лицом этого тихого, неумолимого угасания. Он не стал звонить в скорую. Не стал делать искусственное дыхание. Он сделал единственное, что мог сделать в этой абсолютной, безнадёжной ситуации. Он прижал Юки к себе, обхватив его так крепко, как только мог, будто хотел вдавить его обратно в себя, вернуть в то время, когда они были одним целым, неразделимыми. — Нет, — зарычал он, и его голос был низким, хриплым, нечеловеческим. — Нет, ты не уйдёшь. Я не позволю. Ты слышишь? Я НЕ ПОЗВОЛЮ! Он говорил это прямо ему в ухо, в шею, целовал его холодный лоб, мокрые от пота виски. — Ты должен бороться! Ты должен! Я буду держать тебя здесь! Я буду молиться всем богам, всем духам, чёрту, кому угодно! Только останься! Пожалуйста, Юки, пожалуйста… останься со мной! Слёзы лились у него из глаз, смешивались с потом на лице Юки. Он тряс его, не сильно, а так, будто пытался встряхнуть засыпающего. — Я люблю тебя! Слышишь? Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Я не знал, я боялся, я был слепым идиотом, но я люблю тебя! Не так, как его! Не как фейерверк! Я люблю тебя как… как воздух! Как землю под ногами! Как часть самого себя, без которой я просто сойду с ума! Ты не можешь уйти! Потому что если ты уйдёшь, ты заберёшь с собой всё! Всё, что имеет для меня значение! Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ БЕЗ ТЕБЯ! Он кричал, рыдал, прижимал к себе это безжизненное тело, и слова лились из него потоком, бессвязные, искренние, вырванные из самой глубины души, где не было больше места для сомнений, для анализа, для страха. Была только эта всепоглощающая, дикая потребность. И осознание, которое пришло к нему не как озарение, а как крик утопающего, хватающегося за соломинку, которая оказалась целым бревном — единственным, что может его спасти. — Я люблю тебя, Юки Цунода! Я люблю тебя так сильно, что никому не отдам! Ни болезни, ни смерти, никому! Ты мой! Ты всегда был моим! И я буду тем, кого ты любишь! Я буду! Просто… просто живи! ЖИВИ, ПОЖАЛУЙСТА! Дай мне шанс доказать это! Дай мне шанс любить тебя так, как ты заслуживаешь! Он повторял это снова и снова, обливаясь слезами, пока голос не сорвался в хриплый шёпот. Он не молился богам. Он обращался прямо к Юки, к той части его, что, как он верил, ещё могла слышать. Он вкладывал в эти слова всю свою душу, всю свою боль, всю свою только что рождённую, запоздалую, но от этого лишь более яростную любовь. И вдруг он почувствовал, как в его объятиях тело Юки дёрнулось. Слабо, едва заметно. Пьер замер, не дыша. Юки сделал вдох. Не хриплый, прерывистый, а глубокий, чистый, как будто кто-то прочистил ему дыхательные пути. Потом выдох. И ещё один вдох. Его грудь поднялась и опустилась ровно, спокойно. Пьер осторожно отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. Цианоз с губ спал. Лицо было по-прежнему бледным, но на нём больше не было гримасы страдания. Оно было… спокойным. Юки лежал с закрытыми глазами, дышал ровно и глубоко, как человек в здоровом, восстановительном сне. Пьер не мог поверить. Он приложил ухо к его груди. Сердце билось! Ровно, сильно, не так часто, как раньше. Он провёл рукой по его лбу — кожа была прохладной, влажной, но не ледяной. Он сел на пол рядом с кроватью, уставившись на Юки, ожидая, что это мираж, что вот-вот всё вернётся. Но минута шла за минутой, а дыхание оставалось ровным, лицо — мирным. Он не знал, что произошло. Медицинское чудо? Ответ на его отчаянную молитву? Или просто организм Юки, достигнув самой низшей точки, нашёл в себе последний резерв? Неважно. Важно было то, что кризис миновал. Юки не умер. Он дышал. Он спал. И тогда на Пьера накатила такая волна усталости, что он едва не рухнул. Всё напряжение последних дней, недель, месяцев вырвалось наружу и оставило после себя пустоту. Он опустил голову на край матраса рядом с рукой Юки и просидел так, не двигаясь, может, час, может, больше. Он не спал. Он просто существовал, слушая это ровное, чудесное дыхание. Потом он поднялся. Ноги его дрожали. Он подошёл к окну. На улице уже светало. Серый, зимний рассвет заливал комнату холодным светом. Пьер смотрел на пустынные улицы и думал о том, что сказал. «Я люблю тебя». И это была правда. Самая чистая, самая страшная и самая прекрасная правда в его жизни. Он сказал это не для того, чтобы исцелить. Он сказал это потому, что не мог больше молчать. Потому что в момент, когда жизнь Юки висела на волоске, все его сомнения, все его страхи оказались ерундой. Осталось только это — яростное, всепоглощающее желание, чтобы этот человек жил. И осознание, что это желание и есть любовь. Не такая, как в кино. Не такая, как с Эстебаном. Рождённая в боли, в дружбе, в десяти годах общей жизни и в этом последнем, отчаянном крике души. Он повернулся и посмотрел на спящего Юки. На его груди ровно поднималось и опускалось одеяло. Он был жив. И Пьер любил его. Всей душой. Всем существом. Без оговорок, без сомнений. Он подошёл к кровати, сел на стул и взял руку Юки в свою. Теперь он не боялся. Не паниковал. Внутри него было странное, леденящее спокойствие. Он сделал всё, что мог. Сказал всё, что должен был сказать. Теперь судьба была в руках чего-то большего, чем он. В руках болезни, в руках самого Юки, в руках той силы, что заставила его сделать тот глубокий вдох. Он сидел и держал его руку, и смотрел, как комната наполняется светом нового дня. Дня, который они встретили вместе. Дня, который, возможно, был подарком. Или отсрочкой. Но всё равно — днём, который они проведут вместе. А на полу, у кровати, там, где Пьер рыдал и умолял, лежал один-единственный, идеальной формы кленовый лист. Не бурый, не сухой. Он был ярко-алым, как самый пик осени, и на нём не было ни пятнышка, ни изъяна. Он лежал, как засвидетельствование чего-то — конца болезни или начала новой, другой жизни. Пьер увидел его, но не стал поднимать. Пусть лежит. Символ. Напоминание. Он закрыл глаза, всё ещё держа руку Юки, и впервые за долгое время его сон, когда он наконец пришёл, был глубоким, без сновидений и полным тихой, немыслимой надежды.