Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Чудо, если это было чудо, оказалось хрупким. Ровное дыхание и спокойный сон Юки продлились до позднего утра. Пьер, проспавший несколько часов тяжёлым, мёртвым сном у его кровати, проснулся от тихого стона. Юки снова кашлял. Но на этот раз кашель был другим — влажным, булькающим, как будто в его лёгких что-то захлебнулось. Он не выплёвывал листья. Он просто задыхался, и на его губах выступила розовая пена. Его лицо, ещё недавно спокойное, снова исказила маска страдания. Пьер действовал молниеносно, без паники, которая теперь казалась ему роскошью. Он набрал номер скорой, отчётливо выговорил адрес, описал симптомы: «Дыхательная недостаточность. Кровь в мокроте. В анамнезе — редкое психосоматическое расстройство». Он больше не просил, не умолял Юки остаться. Он принял решение. Больница. Сейчас. Пока ждал медиков, он держал Юки в полусидячем положении, вытирал ему губы, говорил спокойным, ровным голосом: «Держись, котёнок. Скорая уже едет. Всё будет хорошо». Он врал. Он не знал, будет ли хорошо. Но сейчас важнее было действие, а не правда. Скорая приехала быстро. Фельдшеры, увидев состояние Юки, действовали профессионально и быстро. Кислородная маска, капельница, переносные носилки. Пьер хватался за своё «исследование», пытался что-то объяснить про «ханахаки», про листья, но в его глазах фельдшеров он прочитал лишь вежливое непонимание и сосредоточенность на жизненных показателях. Их мир был миром конкретики: сатурация, давление, пульс. И в этом мире Юки был просто очень тяжёлым, загадочным пациентом. В приёмном отделении больницы — той самой, откуда его выписали с беспомощным пожатием плеч — царила знакомая суета. Пьера оттеснили в сторону, пока врачи осматривали Юки, сновали с аппаратами, говорили на своём, непонятном языке. Пьер стоял у стены, прислонившись к ней, потому что ноги его больше не держали. Он смотрел, как на мониторе над головой Юки прыгает кривая сатурации — 85… 83… 80… Потом, после каких-то манипуляций, она поползла вверх. 85… 88… 90. Врач выпрямился, сказал что-то медсёстрам, и Юки на каталке повезли в сторону лифта — не в общее отделение, а куда-то дальше, вглубь больницы. — Реанимация? — хрипло спросил Пьер, ловя взгляд врача. Врач, молодой парень с усталыми глазами, кивнул. — На время. Стабилизировать. Его лёгкие… — он запнулся, выбирая слово, — в крайне плохом состоянии. Есть признаки массивного… поражения. Нужны срочные исследования. МРТ, бронхоскопия. Пьер кивнул, не в силах говорить. Он уже знал это. Его провели в крошечную комнату ожидания возле отделения реанимации. Там пахло старым пластиком и страхом. Он сел на жёсткий пластиковый стул, уставился в белую стену и почувствовал, как реальность снова отдаляется, становится плоской, как декорация. Всё это уже было. Тот же ад. Только в прошлый раз у него ещё была надежда, что врачи что-то поймут. Теперь этой надежды не было. Было только ожидание конца. Часы на стене показывали время, но для Пьера оно остановилось. Он сидел, сложив руки на коленях, и думал о том, что сказал ночью. «Я люблю тебя». Теперь эти слова казались ему не искрой надежды, а тяжёлым, бесполезным грузом. Что они изменили? Ничего. Юки всё так же умирал. Только теперь Пьер знал наверняка, что он чувствовал. И от этого знанию было ещё больнее. Через несколько часов — или минут, он не мог сказать — к нему вышел тот же молодой врач. Его лицо было серьёзным. — Гасли-сан. Мы его стабилизировали. Он в сознании. Но состояние… крайне тяжёлое. Поражение лёгочной ткани обширное. Мы… мы не можем понять природу этого поражения. Это не похоже на инфекцию, не на опухоль в классическом виде… — он развёл руками. — Мы делаем всё возможное. Но вам стоит… вам стоит быть готовым. «Быть готовым». Эвфемизм, который означал «он умирает». Пьер кивнул. — Я могу его увидеть? — На пять минут. Он подключён к аппаратуре, но немного говорить может. Только… не волнуйте его. Пьер прошёл за врачом по стерильному коридору к палате интенсивной терапии. За стеклянной стеной в полумраке лежало несколько пациентов, окружённых техникой. Юки был в дальнем углу. К нему были подключены трубки, провода, на пальце — датчик пульса. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Его лицо в свете мониторов казалось ещё более худым, почти скелетированным. Но глаза… глаза были ясными. Удивительно ясными и спокойными. Пьер вошёл, подошёл к кровати. Его тень упала на Юки, и тот медленно перевёл на него взгляд. — Привет, — прошептал Юки. Голос его был тихим, с хрипотцой, но узнаваемым. — Привет, котёнок, — Пьер сел на стул, который подкатила медсестра. Он хотел взять его руку, но та была опутана проводами и капельницей. Он просто положил свою руку рядом на простыню, ладонью вверх. — Как ты? Юки едва улыбнулся. — Живой. Пока. — И будешь живым, — автоматически сказал Пьер, но в его голосе не было прежней убеждённости. Была только усталость. — Не надо, Пьер, — тихо сказал Юки. — Не надо сейчас. Давай… давай будем честными. Хотя бы сейчас. Пьер сглотнул ком в горле и кивнул. — Хорошо. Будем честными. Юки перевёл взгляд на потолок, потом снова на Пьера. — Я… я слышал тебя. Ночью. Твои слова. Пьер вздрогнул. Он думал, Юки был без сознания. — Ты… ты слышал? — Да. Всё слышал. — Глаза Юки наполнились такой нежностью, что Пьеру стало больно смотреть. — Спасибо. За эти слова. Они… они значили для меня больше, чем ты можешь представить. — Но они не помогли, — горько сказал Пьер. — Ты всё равно здесь. — Они помогли мне, — поправил Юки. Его дыхание было неглубоким, он говорил с паузами, экономя силы. — Они дали мне… покой. Я знал… что не ошибся. Что всё это… было не зря. Пьер наклонился, прижал лоб к краю матраса рядом с его рукой. Он не мог смотреть на это спокойствие. Оно было невыносимым. — Я не хочу, чтобы ты уходил с чувством покоя! — прошептал он в ткань простыни. — Я хочу, чтобы ты боролся! Я хочу, чтобы ты злился, кричал, требовал! Почему ты так спокоен?! — Потому что… я устал бороться, — очень тихо сказал Юки. — И потому что… я получил то, что хотел. Ты сказал, что любишь меня. Мне больше ничего не нужно. Пьер поднял голову. Слёзы текли по его лицу, но он даже не пытался их смахнуть. — Это несправедливо! Я понял это! Только что! Дай мне время! Дай нам время! — Времени нет, Пьер, — сказал Юки с бесконечной, печальной нежностью. — И это… это нормально. Не всё в жизни бывает справедливым. И не всему дают второй шанс. Он замолчал, переведя дух. Монитор над ним запищал, предупреждая о снижении сатурации, но через секунду звук прекратился. Юки снова посмотрел на Пьера. — Я хочу попросить тебя об одном. Последнем. — Всё что угодно. — Пьер. Пообещай, что когда-нибудь будешь счастлив и без меня. Направь эту любовь в память обо мне. Это всë, о чëм я хочу тебя попросить. Пьер слушал, и каждое слово было ударом ножа. Это была самая эгоистичная и самая самоотверженная просьба одновременно. — Нет, — просто сказал Пьер. Его голос был твёрдым. — Нет, Юки. Не будет никакого счастья без тебя. Ты — всё. И если тебя не станет, то не будет и счастья. Не будет ничего. Ты просишь невозможного. На лице Юки промелькнула тень страдания, но не физического. — Пьер, пожалуйста… не делай из меня… тюрьму для себя. Не неси этот крест. Я не хочу быть твоим грузом… после… — Ты не груз! — Пьер вскочил, его стул с грохотом отъехал назад. Медсестра за стеклом нахмурилась, но не вошла. — Ты — тот, кого я люблю! Понимаешь? Поздно, да! Глупо, да! Но это так! Оказывается, я любил тебя всегда, просто был слишком слеп и труслив, чтобы это признать! А теперь… теперь, когда я наконец это понял, ты просишь меня быть счастливым и без тебя? Направить любовь в память? Нет! Никогда! Юки смотрел на него, и в его глазах блестели слёзы. Но он улыбался. Слабой, счастливой улыбкой. — Глупый… упрямый… — прошептал он. — Ну и ладно. Делай… как знаешь. Ты же всегда… делал, как знал. Он замолчал, и его дыхание стало чуть более прерывистым. Он закрыл глаза, собрался с силами, потом снова открыл их. Взгляд его стал немного менее сфокусированным. — Спасибо тебе, Пьер за всё. За дружбу. За эти годы. За то, что был рядом в конце. За твою любовь, пусть я и застал еë так мало. Ты был самым лучшим, что было в моей жизни. И я ни о чём не жалею. Пьер стоял, сжав кулаки, и дрожал всем телом. Он хотел кричать, что это не конец, что они ещё поборются. Но слова застревали в горле. Он видел, как угасает этот ясный свет в глазах Юки. Видел, как его сила покидает его, капля за каплей. — Я люблю тебя, Юки, — прошептал он, наклоняясь к нему. — Я люблю тебя так сильно, что, кажется, умру сам, если тебя не станет. Но если ты должен уйти… то знай это. Знай, что ты любим. Что ты был любим. И что я… я буду любить тебя всегда. Даже если ты будешь там, а я здесь. Всегда. Юки смотрел на него, и его лицо замерло. Он попытался пошевелить рукой, но не смог. Просто слабо шевельнул пальцами на простыне. Пьер опустился на колени рядом с кроватью и прижался губами к его пальцам. — Спи, котёнок, — прошептал он сквозь слёзы. — Спи. Я здесь. Я никуда не уйду. Юки кивнул, почти незаметно. Его веки медленно сомкнулись. Дыхание стало поверхностным, едва заметным. Монитор над кроватью начал пищать тише, но настойчивее. Кривая пульса стала неровной. Пьер не поднял головы. Он сидел на коленях, прижавшись лицом к холодной руке Юки, и шептал одно и то же, как мантру, как заклинание, как последнюю нить, связывающую их миры: — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. За его спиной в палату вбежали врачи. Кто-то осторожно, но твёрдо отстранил его от кровати. Пьер не сопротивлялся. Он отполз в угол и сел на пол, прижавшись спиной к холодной стене. Он смотрел, как вокруг Юки суетятся люди в белых халатах, как они что-то говорят, что-то вводят, как мониторы выдают тревожные графики. Он видел, как лицо Юки, ещё секунду назад умиротворённое, стало абсолютно бесстрастным. Видел, как врач констатирует что-то, и каталку с его телом стремительно выкатывают из палаты, дальше, вглубь реанимации, за те двери, куда посторонним ход запрещён. Его оставили одного в опустевшей, ярко освещённой палате. На полу, рядом с тем местом, где он сидел, валялся смятый одноразовый халат. Пьер сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту. Внутри у него была такая же пустота. Тихая, бездонная, холодная. Не было паники. Не было слёз — они, казалось, все вышли. Не было даже боли в привычном смысле. Было ощущение, что его самого больше нет. Что та часть его, которая была живой, которая чувствовала, надеялась, любила, только что уехала на той каталке за тяжёлые двери. А здесь осталась только оболочка. Пустая скорлупа, которая когда-то называлась Пьером Гасли. Он не знал, сколько просидел так. Может, минуты. Может, часы. К нему подошла та же медсестра, положила руку на плечо. — Гасли-сан. Вам нужно выйти. Его… его увезли в операционную. Будем пытаться спасти его. Вам лучше подождать в комнате. Но скажу честно... Шанс — один на миллиард, если не меньше. Пьер послушно поднялся. Его ноги повиновались ему, как чужие. Он вышел в коридор, прошёл в ту самую комнату ожидания и сел на тот же стул. Он сидел неподвижно, уставившись в стену, и в голове у него звучал лишь один вопрос, бесконечно повторяющийся, лишённый смысла: «Что теперь?» А ответа не было. Потому что «теперь» уже вряд ли наступит. Потому что там, за стеной, возможно, уже решалось, будет ли у него вообще какое-то «теперь». Или только «никогда». Он закрыл глаза и увидел лицо Юки в последние секунды — спокойное, умиротворённое, счастливое. Он получил то, что хотел. Он услышал слова любви. И теперь, возможно, был готов уйти. А Пьер оставался. С этими словами на устах. С этой любовью в душе, которая пришла слишком поздно, чтобы спасти, но как раз вовремя, чтобы навеки заковать его в цепи памяти, вины и тоски по тому, что он едва успел осознать и уже терял навсегда.

***

Сутки прошли как в тумане, но время в комнате ожидания текло иначе. Оно не тянулось и не мчалось; оно просто застыло, как студень, вязкое и бесцветное. Пьер сидел на том же стуле, сгорбившись, уставившись в трещину на линолеуме. Он не думал. Мысли упорно отказывались складываться во что-то связное. В голове проносились обрывки: запах больницы, звук монитора, голос Юки: «Будь счастлив…» Эта просьба теперь горела в нём, как клеймо. Последний дар и последняя пытка. Юки хотел для него свободы, счастья, лёгкой жизни. А Пьер знал, что ни того, ни другого, ни третьего не будет. Не потому что он не заслуживал. А потому что счастье, каким его видел Юки, было невозможным в мире, где не было Юки. Это было всё равно что просить рыбу дышать воздухом после того, как вытащить её из воды. Дверь открылась. Вошёл не молодой врач, а доктор Сато, тот самый, что вёл дело Юки с самого начала. Его каменное лицо выглядело ещё более усталым, но в глазах была не растерянность, а какое-то новое, сосредоточенное понимание. Он сел напротив Пьера. — Гасли-сан. Пьер медленно поднял на него взгляд. — Он…? — Пока жив, — сказал Сато. Пьер почувствовал, как что-то внутри него, что было сжато в тугой каменный кулак, на мгновение дрогнуло. — Но состояние критическое. Мы… мы провели экстренную бронхоскопию. — Доктор запнулся, как будто подбирал слова. — Мы увидели то, чего не ожидали увидеть никогда. Пьер молчал, ожидая. — В мелких бронхах, как и было показано на исследованиях… были обнаружены инородные тела. Растительного происхождения. В виде… тончайшей сети. Как паутина. Но не паутина. Как… как прожилки листа, только микроскопические, разветвлённые. Они буквально прорастали через ткань. Закупоривали, разрушали. — Сато вытер лицо ладонью. — Мы попытались их удалить. Но они… они были частью ткани. Как будто лёгкие сами… трансформировались. Мы взяли образцы. Это… это биологически невозможно, Гасли-сан. Это противоречит всем законам. Пьер слушал, и его не удивляло ни слово. Сказка становилась всё более реальной и всё более чудовищной. — И что теперь? — Теперь мы поддерживаем жизненные функции. Но процесс… он, похоже, системный. Он не ограничивается лёгкими. Мы видим признаки подобных изменений и в других органах. Медленных, но необратимых. — Доктор Сато посмотрел на Пьера прямо. — Вы говорили о психосоматике. О ханахаки. Раньше я считал это бредом. Теперь… теперь я не знаю, что думать. Но если корень болезни — в психике, в эмоциях… то наше вмешательство бессмысленно. Мы боремся со следствием. «Со следствием». С листьями. С паутиной в лёгких. А причина сидела здесь, в этой комнате, в его, Пьера, неспособности любить вовремя. — Значит… вы ничего не можете сделать? — спросил Пьер, и его голос прозвучал удивительно ровно. — Мы можем дать время, — сказал Сато. — Несколько часов. Может, сутки. На аппаратах. Но если не произойдёт… чуда… обратного развития процесса… — Он не договорил. Не нужно было. — Вам стоит попрощаться, Гасли-сан. Пока он ещё… пока связь не прервалась окончательно. Пьер кивнул. Он и сам это знал. — Могу я к нему? — Да. Но ненадолго. Он сейчас без сознания. Пьера снова провели в реанимацию, но уже не в общую палату, а в отдельный бокс. Здесь было тише. Только монотонный гул аппаратов и тихое шипение кислорода. Юки лежал посередине, казалось, ещё меньше из-за нагромождения техники. Глаза были закрыты. На лице — кислородная маска. Его грудь ритмично поднималась и опускалась — не самостоятельно, а под давлением аппарата ИВЛ. Пьер подошёл, сел на стул. Он смотрел на это бледное, безжизненное лицо и слёзы катились по его лицу. Была огромная, всепоглощающая тишина. Он взял его руку — ту, что была свободна от капельниц. Она была холодной. Он начал её тереть, пытаясь согреть, зная, что это бессмысленно. — Юки, — прошептал он. — Я здесь. Никакой реакции. Только равномерное движение груди под действием машины. — Я… я не могу выполнить твоих просьб, — продолжил Пьер, глядя на его лицо. — Не могу найти другого. Потому что ты не понимаешь. Ты не «кто-то». Ты — всё. Весь мой мир. И если ты уйдёшь, мир рухнет. И строить новый… из чего? Из обломков? Нет, Юки. Не проси меня об этом. Я не буду счастлив. Он замолчал, шмыгая носом, прислушиваясь к шипению аппарата. Оно звучало как дыхание какого-то огромного, металлического зверя, который захватил Юки и не хотел отдавать. — Помнишь, ты говорил, что я твоё чудо? — Пьер наклонился ближе. — А ты — моё. Ты всегда был моим чудом. Тихим, незаметным, но чудом. И сейчас сейчас я прошу тебя. Сделай ещё одно чудо. Вернись. Не для меня. Для себя. Потому что мир… он будет скучным и плоским без тебя. И я… я не знаю, как жить в таком мире. Он знал, что это эгоистично. Что Юки устал. Что он заслужил покой. Но Пьер не мог. Он был слабым, эгоистичным, он хотел, чтобы его чудо осталось с ним. — Я люблю тебя, — снова сказал он, и на этот раз слова вышли с трудом, сквозь ком в горле. — Я люблю тебя так сильно, что, кажется, если ты уйдёшь, эта любовь разорвёт меня изнутри. Она останется здесь, без объекта, и будет крушить всё вокруг. Не оставляй меня с ней наедине. Пожалуйста. Он прижал его холодную руку к своему лбу, к своим губам. Он шептал, молился, умолял — не богам, а самому Юки, той части его, что, как он верил, ещё могла слышать из-за грани. — Живи, Юки. Живи. Я буду тем, кого ты любишь. Я буду любить тебя так, как ты всегда мечтал. Я обещаю. Только дай нам шанс. Один шанс. Прошу тебя. Он плакал тихо, безнадёжно, и в его рыданиях была вся боль мира, который вот-вот должен был потерять своё солнце, даже не узнав, каким ярким оно могло быть. И тогда он почувствовал. Слабое, едва заметное движение под своими пальцами. Он замер. Юки… шевельнул пальцем? Или это показалось? Он поднял голову, уставился на руку. Да. Безымянный палец дрогнул. Потом ещё раз. И веки Юки затрепетали. Пьер не дышал. Он боялся пошевелиться. Юки медленно, с огромным трудом, приоткрыл глаза. Они были туманными, невидящими сначала. Потом взгляд нашёл Пьера. И в этих глазах, затуманенных болью и лекарствами, не было покоя, как раньше. В них была борьба. Слабая, угасающая, но борьба. Его губы под маской шевельнулись. Он пытался что-то сказать. Пьер наклонился ещё ближе. — Шшш… не надо говорить. Я здесь. Но Юки снова пошевелил губами.Пьер осторожно, боясь помешать работе аппарата, приподнял край маски у его рта. — Не уходи… — выдохнул Юки. Звук был едва слышным, больше похожим на шелест сухих листьев. — Я никуда не уйду, — пообещал Пьер, его сердце бешено колотилось. — Никуда. — Обещай… — прошептал Юки. Его глаза уже теряли фокус, но в них горел последний, отчаянный огонёк. — Всё что угодно. — Будь… счастлив… — это были те же слова, что и раньше, но теперь они звучали не как просьба, а как… как условие. Как пароль. — Со… мной… И тогда понимание, ясное и ослепительное, как удар молнии, пронзило Пьера. Юки не просил его найти кого-то другого. Он просил его быть счастливым вообще. И в этот последний миг он вписывал в это условие себя. «Будь счастлив со мной». Не «найди другого». А «останься со мной и будь счастлив». Это была мольба о чуде. О том самом, в которое они оба переставали верить. — Да! — вырвалось у Пьера, и он снова прижался к его руке. — Да, котёнок, я обещаю! Я буду счастлив! С тобой! Только останься! Останься, и мы будем счастливы вместе! Я научусь! Я сделаю всё! Но глаза Юки уже закрывались. Последняя искра сознания угасала. Его рука в руке Пьера обмякла окончательно. Аппарат ИВЛ продолжал свою монотонную работу, но теперь было ясно — он дышит за тело, в котором уже не осталось той силы, что только что попыталась бороться. Пьер сидел, сжимая его безвольную руку, и смотрел, как кривая на мониторе сердца становится ещё более плоской, ещё менее выразительной. Он не звал врачей. Он знал, что они придут сами. Он просто сидел и держал эту руку, и повторял про себя, как заклинание, слова, которые, может быть, уже не могли быть услышаны, но которые он был обязан сказать: — Я буду счастлив с тобой. Я буду. Мы будем. Только вернись. Вернись ко мне, Юки. Вернись, и я докажу тебе, что мы можем быть счастливы. Что твоя любовь не была ошибкой. Что она была семенем. И из него может вырасти что-то прекрасное. Если ты дашь нам шанс. Дверь бокса открылась. Вошли врач и две медсестры. Их лица были сосредоточенными. Они подошли к мониторам, что-то проверили. Врач взглянул на Пьера. — Гасли-сан, вам нужно выйти. — Он… он только что говорил, — сказал Пьер, не отпуская руку. Врач кивнул, но в его взгляде не было веры. «Предсмертный бред», — думал он, это было написано на его лице. — Мы должны его обследовать. Пожалуйста. Пьер медленно, как старик, поднялся. Его колени дрожали. Он посмотрел на лицо Юки в последний раз, наклонился и поцеловал его в лоб, прямо над бровью, туда, где когда-то приземлилась капля мыльной пены, и всё началось. — Я жду тебя, — прошептал он. — Я буду ждать столько, сколько потребуется. Его вывели из бокса. Дверь закрылась. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел, как через стекло мелькают тени врачей, склонившихся над тем, что было самым дорогим в его жизни. Он не молился. Он просто ждал. С новой, странной надеждой, рождённой из последнего шёпота Юки. «Будь счастлив. Со мной». Это была не просьба умирающего. Это была сделка. Обещание счастья в обмен на жизнь. И Пьер принял её. Со всей серьёзностью отчаявшегося человека, готового поверить во что угодно. Он не знал, услышала ли его Вселенная. Услышали ли боги, духи, или сама болезнь, пожиравшая Юки. Но он знал, что бросил на чашу весов всё, что у него было: свою боль, свою любовь, свою клятву. И теперь оставалось только ждать. Ждать, пока чаша не качнётся в ту или иную сторону, определяя не только судьбу Юки, но и его собственную — будет ли он человеком, который нашёл любовь и потерял еë, или человеком, который получил второй шанс и поклялся им воспользоваться, чего бы это ни стоило. А за стеклом бокса в отделении реанимации шла своя, тихая война между машинами, продлевающими жизнь, и болезнью, отрицающей саму её возможность. И где-то между этими двумя фронтами витала душа Юки Цуноды, держащая в своих тонких, почти невесомых руках не только свою судьбу, но и судьбу того, кто наконец-то понял, что значит любить и быть любимым.