Wakai Kami 3. Mimik

Планета Эзеон, континент Релия.

Королевство Грейкасл, провинция Моата.

23 год эры Вторжения, 22 мая.

Город Митса.

Дамота Кор.

             Своё сокровище Дамота перевёз в подвал загодя купленного дома. Приобрёл неказистое жильё задешево, через третьи руки просмотрев лачугу в бедняцком районе, и обосновался в ней. Среди друзей и знакомых — среди тех, с кем ещё сохранял хотя бы видимость отношений, — он то и дело жаловался, что не может позволить себе чего-то достойного после стольких-то лет опасной работы наёмником. Пересмотрел взгляды на жизнь, ощутил бренную тщету бытия и дыхание близящейся старческой немощи, а потому отдал «большую» часть накоплений супруге с детьми и загодя удалился в затворничество. Говорил, что устал от работы, от семьи, от суеты. Устал от всего.       Его по-старчески согбенная фигура — чтобы хоть как-то прикрыть располневшие, сытые сиськи! — производила нужное впечатление и окружающие понемногу поверили, что старику Кору и правда пора на покой, потому как он уже лепечет какие-то бредни. Но Дамота всё же сохранил репутацию и ему больше сочувствовали, чем посмеивались. Сперва, вместе с гибелью «Серебряных Волков " развалилась и утекла сквозь пальцы цель всей его жизни — своя группа авантюристов. Какое-то время Кор молодился, держался вполне бодрячком, но время ко всем безжалостно в одинаковой мере, и некогда сильного мужчину подкосили старческие недуги — вон, в три погибели скрюченный ходит, а говорит так едва слышно. И друг его Горстаг, старый соратник, в подземельях бесследно пропал. Среди авантюристов Митсы не нашлось бы такого человека, кто не знал о закадычных дружках Дамоте и Горстаге, а потому Кору сочувствовали: потерять лучшего друга на старости лет — такого и врагу не пожелаешь. После такой череды потрясений и неприятностей кто угодно умом тронется. Даже Дамота-кремень — он тоже ведь человек.       Кора пообсуждали немного и оставили в покое, не тревожили особо — старость тишину любит. Некоторые, самые сердобольные, даже как будто невзначай предлагали ему помощь, когда случалось столкнуться на улице: по дому с чем подсобить или просто деньгами. Дамота всех сердечно благодарил, но отказывался.       — Скромно живу, — грустно посмеивался он. — Спасибо вам, но всего мне хватает.       Сдержаться и не захохотать в такие моменты было для него тяжелейшей задачей. В его пространственном артефакте хранилось столько золота, что он мог бы трижды вдоль и поперёк скупить весь бедняцкий район! Мог бы отгрохать восхитительный особняк… но тотчас привлёк бы к себе внимание всего города.       Привлечь, похвастать, шокировать окружающих Дамоте хотелось безумно. Шагая по улице за покупками, он то и дело представлял, как разогнётся, как выпрямит спину и покажет осанку, как выпятит пухлые груди, полные тёплого молока, и покажет свой внушительный пенис. Сладкий шок, а быть может и восхитительный ужас появится на лицах прохожих… но поступить так нельзя ни при каких обстоятельствах, потому что дома, в подвале ожидает она. Его лучик солнца… Нет! Само солнце, что озаряет собой мрачный подвал, любовь всей его жизни! Та единственная и неповторимая кроткая «женщина», которая единственная сумела его очаровать. Впрочем, затруднительно назвать женщиной лишь «обрубок» от женского тела, но для Дамоты подобные мелочи не имели значения.       «У всех ведь есть небольшие изъяны» — усмехался он.       Его груди, к примеру, текут молоком не так щедро, как хотелось бы Кору. А та, в которую он влюбился без памяти, представляет собой лишь ягодицы, без всего «остального». Они оба не без изъянов, но они обожают друг друга и этим прекрасны. Одержимость Дамота обретала болезненный отблеск…       Когда только анальная ловушка вновь появилась в реальности, выныривая из артефакта хранения под тёмными сводами затхлой подвальной каморки, бывший авантюрист не казал носу из дому почти трое суток к ряду. Человек, так долго лелеявший в мыслях этот момент, торопливо разделся, не снимая. Но разрывая на себе одежду и пожирая взглядом округлые, бесподобные ягодицы, что так призвано покачивались и подрагивал. Сорвал нательную рубаху, спереди уже мокрую — от возбуждения грудное молоко само по себе брызнуло из сосков, началась аутолактация, но Дамота не чуял её. Орошая пол под ногами тонкими белоснежными струйками, брызгая молоком на мясистую попу в стене, он накинулся на неё с жадностью голодного хищника, который учуял свежую тушу. Вцепился в упругие ягодицы скрюченными от вожделения пальцами, словно когтями вонзился, страстно терзая пошлые «булочки», и с приглушённым, дрожащим стоном окунул член в райскую бездну горячего ануса. Ствол, тесно сжатый с боков, запертый в нежной западне женской плотью, готов был сгореть, воспламениться от страсти и нежности окружающих мяконьких стенок…       Штамм «Ашмедай» в теле Дамоты продолжал мутировать. Вирусный «разум» всеми доступными способами пытался отдалял прогрессирующее безумие Кора, как вредную «функцию» для своего носителя, но пасовал под валом из вороха воспалённых эмоций и больше замедлял преображение тела. Дамота тонул в возбуждающих ароматах, которые источало тело Харары, но благодаря штамму же «Ашмедай» не замечал их, не подпадал под влияние — он не нуждался в подпитке извне, чтобы алчущим, обожающим взглядом любоваться трясущимися под ним ягодицами.       Дамота насиловал магическую ловушку долгие часы и дни напролёт, подарил Хараре, который лишь изредка обращал внимание на секс, немалое количество семени. Но вирус в теле Дамоты всё ещё не достиг критических уровней, понемногу даже начинал вырождаться и пока не мог подпитывать заражённого с помощью маны из воздуха. Человек, измученый безумно долгим соитием, несколько раз отрывался от мясистых округлостей, чтобы вдоволь напиться. Подъедал всё, что мог сыскать в доме: готовая пища кончилась ещё в первый подход, поэтому Кор жевал сырые овощи, разорвал зубами и проглотил кусок залежалого, позавчерашнего мяса. Даже вбросил в себя несколько пригоршней сухой крупы — желудок «протоовулятора» уже мог переваривать многое из того, что обычному человеку покажется несъедобным.       После «трапезы» Кор возвращался в подвал, пропахший спермой и сырой плесенью. Свеча давно прогорела, а миниатюрное духовое окошко едва давало достаточно света, чтобы увидеть дикую картину соития. Почти в кромешной тьме руки хватались за мокрые ягодицы, а член на ощупь натыкался головкой на тугой валик ануса и жадно вонзался вовнутрь, с чавканьем проминая сладкий заслон. Харара вздрагивал всем нутром, но лишь от силы толчка — Дамота трахал толстую задницу и не мог даже подумать, что эта прекрасная, нежная попа, эта любовь всей его жизни, спешно катящейся под откос, не чувствует даже капельки ответного возбуждения и погружена в медитацию. В толчках мясистого хуя, неистово терзающих и выворачивающих анус наружу, ищет лучи озарения, которые проведут на «Третий Слой Просветления».       К исходу третьих суток анальных утех Дамота уже не мог продолжать, выдохся окончательно. В доме совсем не осталось ни еды, ни воды, чтобы питать потребности тела. Утром третьего дня Кор даже доил свои груди и пил молоко, а затем и вовсе просто сосал титьки от голода, пока насиловал анальную ловушку. Но, в конце концов, обессилел совсем.        Полулежал на трухлявой куче досок, привалившись спиною к сырой стене, и чувствовал себя восхитительно. Его жутко раздувшийся от трёхдневной эрекции член покоился вялым багровым поленом на животе, а опустевшие груди пустыми мешками свешивались по обе стороны тела почти до пупка. Искусанные, изжёванные в жаркой страсти собственные соски нещадно горели огнём, но выдоенные насухо молочные железы, да и простата с тестикулами, порождали невероятно приятные чувства. Эротический голод схлынул, уступил место телесному голоду.       Дамота принялся одеваться. С большой неохотой прятал в складках обвисшие груди — ему очень хотелось, чтобы все вокруг видели эту неописуемую красоты, все ей покорились. Но сознание всё ещё оставалось крепко и Кор понимал, что поступи он так хоть единожды — их идиллии с магической попой придёт конец в тот же момент.       «Не теряй голову», — думал он. — «Сделай, как надо. Она же надеется на тебя…»       Перед уходом человек снова спустился в подвал и ласково погладил липкие от семени ягодицы. Мимоходом подумал, что нужно её хорошенько вымыть: она нравится ему такой, какая есть, в любом из своих очаровательных образов, но она же ведь женщина, а женщины любят чистоту.       — Не скучай, милая, — улыбнулся Дамота, нежно целуя попу в пухлый анус, как в губы. — Скоро вернусь.       Он заставил себя на подольше задержаться вне дома. Воды наносил, впрок закупался провизией. Сперва хотел забить кладовую чем-то долгоиграющим, что не испортится всего спустя пару дней. Но понял, что даже этого не может позволить себе — соседи не поймут, откуда у такого же, как они, «бедняка» нашлись деньги, чтобы тачками подвозить к своему дому продукты? А затем не поймут этого и городские мытари, до которых слухи рано или поздно дойдут.       Соседи были для Дамоты главным прикрытием, но и главной опасностью. Живущие скученно, в тесноте даже, горожане из бедных районов держались друг друга и не чурались оказывать помощь в практичной надежде, что однажды помогут и им. За трое суток сладострастных анальных утех к Кору в дом дважды стучали. Сперва захмелевший, развесёлый сосед из дома напротив спрашивал, не желает ли Дамота пивка, в честь знакомства. Затем — дочка семейства из дома справа вниз по улице: родители послали узнать, всё ли у старика хорошо.       Выбравшись из убежища, Кор нарочно заводил разговоры с людьми и всячески распространял ложные слухи о том, что не спеша приводит жилище в порядок. Мол, старость — не радость, потому и возился три дня напролёт, убираясь в подвале. Когда же ему начали отвечать, что выглядит он очень даже неплохо — осанка выправилась, как будто, — Дамота запоздало заметил, что действительно стал немного выше ростом.       Вирус хотя и ослабил воздействие, но метаморфозы не прекращались, поэтому скрюченный образ дряхлеющего старика уже не работал. Недоумевающему Дамоте пришлось спешно выдумывать на ходу отговорки:       — Старый, но не бесполезный! — посмеивался он. — Глядишь, ещё тряхну стариной да вернусь в Гильдию, в память о ребятах.       Но о возвращении он говорил таким печальным тоном, что все понимали — старик просто хорохорится на людях, но уж наверняка не вернётся. Отвечали такой же «иронией», по которой уже Кор понимал, что его враньё било в цель.              Вернувшись в жилище, Дамота первым делом сбежал в подвал, потряхивая членом и титьками под одеждой.       — Дорогая, я дома! — радостно воскликнул он. — Соскучилась?       В чреслах вновь зашевелилось «желание», но мужчина заставил себя его игнорировать — ему ещё очень многое предстояло сделать для счастливой семейной жизни с возлюбленной.       Кор разделся донага и принялся рвать на полосы старые простыни, тесно обматывая ими свои толстые, провисшие груди. Перебинтовал так туго, что на сосках опять выступило молоко, но такое давление оставалось терпимым и тогда он занялся пенисом. Похожим манером «прибинтовать» его к животу на тот случай, если застигнет внезапная эрекция. Оделся обратно в свой балахон, распрямил плечи.       Вид получился «терпимый», как решил для себя Кор. Он нацепил маску на лицо, а открытые участки тела немного испачкал печной сажей. Заметил на будущее, что нужно раздобыть лохматый парик и накладную клочковатую бороду. Таких вещей в городских салонах для дам не продают, да он бы и не пошёл покупать, даже если бы в одной из лавок такой товар отыскался. Снаряжение для сокрытия личности — от сложнейшего магического артефакта, до простейшей накладной бороды, — всегда стоило покупать у «серых» торговцев и через третьих лиц, желательно. Но у Кора сохранилось достаточно связей в подпольном мире Митсы, чтобы не опасаться неудобных вопросов от стражи. Дамота не стал бы тем, кто он есть, не имей он врождённого чувства самодисциплины.

* * *

      Пару недель Кор вёл себя, как обычно, понемногу заново вливаясь в окружение. Для виду, сообразно публично озвученному скромному достатку, покупал простые продукты. Но в то же время встретился с теми друзьями, наличие которых в приличной компании не афишируют, и через них воспользовался услугами не чистых на руку дельцов. Используя средства и обоих пространственных артефактов — свой и убитого Горстаге, — закупал гору провизии, предпочитая совершенно не вкусный, но невероятно питательный пеммикан. Приобрёл новые вещи, чтобы украсить любовное гнёздышко так, как бы это пришлось по вкусу женщине, и немного материалов для внутреннего ремонта.       Снаружи его дом так и оставался пусть всё ещё крепким, но заметно обветшалым жилищем, за которое глаз не цеплялся совершенно. Первый этаж также не был тронут ремонтом — Дамота лишь выскоблил всё и вычистил, не желая к себе вообще никакого внимания, в том числе даже безобидной славы самого большого грязнули на всей улице. С помощью артефакта он сделал уборку в подвале и таким жепутём доставил туда удобную ванну, в которой регулярно мылся. Сточные воды вывел в городской коллектор, к которому примыкал его дом. Раньше Кора почти не заботило, что подмышки свежим потом попахивают, а разутые ноги своим «терпким» амбре наносят урон обонянию вполне сопоставимый со смрадными газами малых едких чудовищ с третьих этажей подземелий. Как любой рубака-боец, мужчина не задумывался о таких мелочах, обретаясь в компании людей, подобных ему самому. Но теперь Дамота всё острей чуял, как от него пахнет не телом немытым, что ещё пол беды, а откровенно несёт парным грудным молоком. Груди потекли так обильно, что сосать их утром и вечером, досыта напиваясь густых, кремовых сливок, мгновенно стало необходимостью, а потом и традицией. Равно как и регулярные ванны, ведь даже благоухающий молоком старик мог бы вызвать нежелательный интерес.       Дамота умывался сам, с величайшей заботой умывал упругие ягодицы возлюбленной, сокрушаясь о том, что не может их от стены отделить. Начал покупать косметику для неё — масла и ароматные притирки, духи и дорогие мази для кожи, которые не каждой благородной даме оказывались по карману. Он всё больше влюблялся в ягодицы Харары Ашмедай. Смотрел на сочные женские прелести, любуясь неприкрытой их наготой и совершенным развратом, сокрытым в выпуклых, точечных линиях крутых изгибов, и благоговел перед столь совершенным созданием. Чем дальше, тем глубже увязал в своих заблуждениях.       Кор видел перед собой лишь «огрызок» от женщины, прелестную попку, которую хотел любить душою и телом, но всё явственней осознавал, что она не просто так кажется ему идеальной. У неё нет ничего лишнего, она — само воплощение женственности и красоты. Идеал без допущений, совершенное существо! От этих мыслей Дамоте делалось страшно, а член мгновенно твердел: что ещё может быть в этом мире настолько же неотразимо прекрасным и безупречным, если не само божество? Это несусветная глупость, допущение по уши влюблённого человека, который видит то, что желает увидеть.       Но…       Кор опускал взгляд, на свои прекрасные, отвисшие груди:       «Если всё это бред, то почему я молодею?» — думал он. — «Почему снова красивый? Почему моё тело почти так же прекрасно, как у любимой?!»       Кто угодно назвал бы это болезненным бредом, нелепой фантазией. Даже Харара посмеялся бы над заблуждением Кора, если бы мог. Но для Дамоты верный ответ оставался единственным: само божество, самолично Дева Небесная, подарила любовь, даровала великолепное тело и наполнила смыслом всю его жизнь! Кор смеялся над тем, каким же глупцом он был раньше: стремился куда-то в погоне за деньгами и не понимал, что его Рок, его призвание в этом мире — осеменять толстую попу в стене!       Вирус воздействовал на его разум, сглаживая очевидные огрехи в нелогичности рассуждений.