Wakai Kami 3. Mimik

      — Шпашипа, мой михий, — едва слышно прошамкал я с вываленным языком.       Джон расплылся в ухмылке — он понял. Подумал, что ему говорю. Мне хотелось плюнуть в эту смазливую рожу, но рот вместо слюны полнился густой, липкой спермы. Я постарался собраться. Втянул толстый пенис-язык, как длинную, пошлую макаронину. -«Сколько ещё этот ёбаный мир продолжит бросать мне подачки, чтобы с хохотом их отбирать?»       Совершенно невместно, меня пробило на смех. Краткое, пафосное безразличие лени после смачного, эпичного «камшота» себе же в лицо — у себя из лица? — сделало меня ко всему безучастным, как и положено сладко опорожнённым яичкам. Я даже почти сдался в этот момент, готовый признаться себе, что вся эта возня не имеет ни малейшего смысла. Никогда его не имела…       По телу промчалась волна знобящего импульса, словно в сердце вогнали лошадиную дозу адреналина. Следом, с небольшим запозданием, снизу растекался сладостный «отклик» — измучанное болью и грубостью влагалище высекало первые искорки наслаждения. Я встрепенулся, с пламенеющим энтузиазмом вцепился в эту борьбу, ведь она, бесполезная и бессмысленная, сама по себе придаёт хоть какой-нибудь смысл моему существованию. Полное поражение в мыслях обратилось почти что в победу, а страх и готовность смириться выродились в желание битвы: если мне не одолеть Джона в бою на ножах, то телами поборемся!       «Сын, готовься декодировать материал!» — мысленно выкрикнул я.       И тут же вскинулся, обнимая руками шею врага. Сам ответил на поцелуй, обхватил его икрами, прижался плотнее, протиснул членоязык к нему в рот, чувствуя себя в нём, словно у себя дома. Сквозь боль и мучения в истерзанной писечке двинулся бёдрами навстречу насильнику, наседая измученной вульвой на чудовищный пенис. Боль стала острее, кожа на животе вздулась сильнее и я мельком заметил, как выпирают под ней мои большие яичники, прижатые маткой к брюшине. Но стон мой звучал так тягуче и нежно, что я сам поверил себе. Голос принадлежал девушке, которую обожал этот мудак, и он мне поверил — Джон улыбнулся. Он слегка ослабил нажим — нажим не хуем, а лезвием у моего горла. С похотливым причмокиванием обсосал членоязык и пригнулся. Его рот сомкнулся на моём правом соске, жадно втянул его, вбирая миниатюрную титьку почти целиком. Язык завертелся как бешеный, слюнявыми взмахами лаская горячую грудь. Я всхлипнул, не в силах не замечать той волшебной чувствительности, которой обладало юное тело спятившей Джейн.       Мы тряслись с «братиком», как пара сумасшедших животных в сезон размножения. Звучно ударялись телами и яйцами, хлюпали телесными соками, выжимая из моей вульвы струйки замешанной на крови смазки и наслаждения. С каждым толчком мне становилось больнее, с каждым толчком я больше и больше любил своё новое тело. Виром как только мог, бомбардировал меня эндорфинами, используя их как естественную анестезию. А я не знал, сколько ещё сдюжу вытерпеть всю эту пытку и не завою ли от восторга, как безумная кошка. Опьянённый желанием и томительной сладостью в полыхающей от истязания вульве, злорадно скалился в лицо «любимому братику», трахал его пухлые губки языком-членом.       «Сдохну, но сделаю!» — хохотало-веселилось в мозгу              Джон застонал, а из вульвы моей его смазка начала выплёскиваться целыми пригоршнями. Даже окажись я совершенно фригидным поленом, не издающим и звука, уродливым и способным только лежать, то даже тогда запредельная узость моей бедной писечки всё равно хороша. Я и сам балансировал на грани беспамятства от наслаждения, в иные секунды желая плюнуть на всё, изогнуться дугой, влипая миниатюрными титьками в молочные дойки чёртова «братца», и счастливо стонать в объятьях врага, надеваясь вагиной на хуй, отдаваясь экстазу и насилию горячего, бугристого члена. Но боль, что рвала и месила меня изнутри, отгоняла горячие плети блаженства, помогала отстать в этом сексуальной «забеге». Своей похотью я выигрывал время, бежал наперегонки с иссякавшими силами и либидо чернявого. С протяжными стонами, сладострастно сжимаясь вокруг члена «братишки», отдал последнюю из обманок — эякулировал густо и мощно, заливая своё же лицо собственной спермой. Яйца втянулись в мошонке, прижались к самому телу, звук шлепков и липкого чавканья изменился. Член мой подпрыгивал, багровея головкой и спорадически извергая последние сгустки. В груди всё стиснулось так же, интимные мышцы сдавили член «братика» жадно и страстно. Это был мощный удар по сознанию, яркий и бурный. Но краткий, дарящий шанс встретить возможность со светлою головой, в отличии от чёртова «братца». Я боялся теперь лишь одного — боялся оргазмровать, как женщина, раньше, чем Джон достигнет экстаза. Вагинальный оргазм «выключит» меня на десятки секунд, раз уж даже обычный «камшот» выдувает все мысли. А в таком беспомощном положении я не смогу использовать новые козыри.       Чернявый всхрпанул, с глухим стоном выгнулся и я ощутил дрожание враждебного члена. Уловил нутром биение плоти, неподконтрольные осознанной воле липкие ритмичные извержения, будто глубоко в хуе ожило своё сердце. Почуял толчки и журчание спермы, упругими всплесками наполнявшей утробу. Стало окончательно ясно, что Джон — не намного более человек, чем я сам. Семени он изверг до того много, что мой животик мгновенно раздулся и округлился, переполненный густыми комками. Лишнее брызнуло из влагалища прочь, чавкая тягучими струями.       

[ДЕКОДИРОВАНИЕ В ПРОЦЕССЕ!]

             — Давай всё, что есть! — вслух выдохнул я.       Сдерживался изо всех сил, чтобы не оргазмировать следом. Трясся вагиной на члене, высасывал вульвой опутанный венами ствол и подгонял Вирома прокачать моё тело.       Джон принял этот всхлип на свой счёт.       — Милая? — улыбнулся он. — Ты что-то сказала?       — Ещё… хочу ещё! — тут же нашёлся я и заткнул ег опасть своим языком-пенисом.       Обхватил крепче, затряс бёдрами жарче, развратнее. Вёл себя, как лишённая разума нимфоманка, пытался всем своим видом сказать, что со мной можно делать вообще, что угодно, лишь бы только восхитительный член на покидал ненасытное лоно. Невесть откуда взявшаяся во мне гордость выползала из закоулков сознания, собирала себя из ошмётков и становилась судьёй мотивации. Жажда отмщения, стократного воздаяния за любую обиду, распирала тлетворной, но такой нужной энергией. Божественный жар удовольствия глубоко во влагалище и на кончиках пенисов ставил палки в колёса…       «Братец» нагнулся. Протяжным движением провёл языком у меня по лицу, слизывая сперму со щёк и целуя в губы.       — Ты не она, ты — подделка, — радостно скалился враг, — но какая же сладкая…       Я смотрел на него с обожанием, быть может даже с неподдельной любовью, но Джон напрасно принимал мой очарованный взгляд на свой счёт. В эту секунду я безвозвратно уверовал в то, что моё сердце — не бутафория, не мимикрия под орган. Оно настоящее, потому что только живое, жаркое сердце родителя может так безумно любил своё дитя! Бестелесный Виром выбрасывал в поле перед мысленным взором одно сообщение за другим, сигнализируя о запущенных процессах локальных органических метаморфоз.       

[Обнаружен аберрантный фрагмент ДНК: человек — минеральная плотность костей!]

[Обнаружен аберрантный фрагмент ДНК: человек — нервно-мышечная эффективность миокарда!]

[Обнаружен аберрантный фрагмент ДНК: человек — ускоренный гемостаз!]

             Прочность костей, плотность мышечной массы, скорейшее заживление ран — пусть всё это не много, по крохам, но я чуял, как тело начинало меняться! Сперма чернявого утолила мой голод, плеснула через вульву энрегии. Разбитый на фрагменты геном преподносил дорогие подарки. А я в это время попутно вбирал фрагментарные знания из спермы «любимого братика», мечтая выдрать его зенки ногтями и скормить ему же. Обрывки об холодном оружии, о «Дочерях», о каких-то грёбаных «овуляторах» и о госпоже Сильде, которая отправила Джона, чтобы тот поймал и осеменил свою же сестру, а затем привёл её в Орден — всё это лилось в разум, подвергаясь параллельно анализу от Вирома.       

[Матушка, ты овулируешь!]

             Всплески чужих воспоминаний промчались в сознании со скоростью молнии, калейдоскопом мгновений. Осели глубоко на полочках памяти, дожидаясь своего часа. Виромчик — моё же ты солнышко! — осознал нашу ошибку и «оцифровывал» сразу всю входящую информацию, не пропускал ничего. А чёртов «братишка» в это мгновение плавно качался, изливая в меня последние капли, наслаждаясь умеренной теснотой лона и покусывая мои губы. Пошевелился, словно собирался подняться… и тут же нахмурился — мои ноги держали крепче, чем прежде. Его сперма не только принесла мне глоток-другой знания, но действительно насытила тело, подарила немного энергии, чтобы использовать новые силы.       

[Зачатие!]

[+1 оплодотворённая яйцеклетка!]

      Потом, всё потом! Дальше медлить нельзя — у меня оставался всего миг замешательства прежде, чем клинок полоснёт по венам на глотке. Бицепс на здоровой руке вздулся бугром, а под кожей как будто вспучились канаты из стальной проволоки. Прежние и слабые связки отчётливо хрустнули под натиском улучшенных мышц, но и насрать! Обгоняя мой крик боли и ярости, пленённая кисть вырвалась из захвата «братишки» и, собираясь в кулак, со свистом впечатался ему в рожу, рассекая губу и вышибив зуб!       Копошение лезвия в ране пропало и смазливый урод отлетел навзничь, словно весил не сто с хвостиком упитанных килограмм, а был худосочным подростком. Рывком выдернул из меня член, отчего я чуть не завыл — нутро вспыхнуло ИСТИНОЙ болью, ужасая предчувствием, что залупа врага вывернет мою матку наружу, будто жуткий носок! Пизда, туго набитая двумя хуями, один толще другого, горела от мучительной боли на долю мгновения потянулась следом за членом «губами», выворачиваясь вагинальным проходом, заставляя меня верещать от мучения. Но спустя миг толстый ствол выскользнул окончательно, чавкая смазкой и брызгая в воздух дугой густой спермы. Мы разъединились.       Телепая голыми титьками и брызгая молоком, чернявый хлопнулся на камни, комично ударив себя же по лбу собственным хуем. Грохнулся на пол, а я вскинулся следом с безвольно повисшей правой рукой и надорванной левой, но с чувством прилива безудержной силы и желанием растоптать его рожу. Раздавить её пяткой в месиво из кости и крови? Сесть задницей и задушить. Заткнуть членом эту наглую пасть и перемешать хуем его потроха? Безумная жажда отмщения затмила собой всё остальное. Даже «бездна» по собственной проснулась и «зевнула» в животике. Я ринулся к «брату», очарованный мыслью о том, как же сладко будет содрать ногтями его холёное личико с черепа и превратить глазницы в кровавое месиво!       Шагнул… и споткнулся. Едва не упал. Под рёбрами шевельнулось что-то неправильное. Взгляд упал вниз и наткнулся на кинжал «брата», вбитый в живот по самую рукоять справа и сверху под рёбра. Остриё, я почуял, торчало со спины.       

[Задета печень! Массивная кровопотеря в процессе!]

      Мышцы брюшины непроизвольно дрогнули — Виром дела, что мог, — напрягаясь и кое-как перекрывая рану.

[Кровопотеря снижена до тяжёлой!]

[Мама, прости. Это всё, что я могу сейчас сделать]

      Мир пошатнулся, перед взглядом всё поплыло, навалилась ватная слабость, кровь брызнула на основвание члена, сбегая шустрой дорожкой по мошонке и ляжкам.       «Мимиком-сундуком умирать всё же проще…» — подумал я словно о ком-то другом.       Не обрушился на колени только из-за бурлившей на сердце злости. Она же гасила трепещущий в создании страх. Умирать было страшно, осознание безвозвратного небытия ужасом окутывало разум, но… это же только мгновение. После него придёт избавление. Пугает лишь мысль, а весь ужас — он здесь и сейчас. После — не будет уже ничего. Исчезнет само «ничего» и даже невероятно далёкая тепловая смерть всей Вселенной случится в ту же секунду, как только моя личность исчезнет. И если это мой злой рок, кануть в лету навечно в угасающем рое таких же безвестных сознаний, то я хотя б утащу эту самодовольную блядь вместе с собой. У меня нет ничего, кроме позорного страха, а ему есть что терять.       На губах всплыла дурная улыбка.       «Не хочу!.. Не сейчас!.. Осталось немного!.. Убить!.. РАЗОРВАТЬ!!!»       Я сделал ещё один шаг, мечтая сожрать «любимого братца», расплющить о камень его наглое миловидное рыло. Смять и размазать, даже если это будет стоить мне жизни. Ведь уже всё равно. Ведь уже проиграл и остаётся лишь…       Толчок в грудь сбил меня с ног — второй кинжал Джона впился в левую титьку, разрубая молочную железу и сосок, вонзаясь в верхушку левого лёгкого. Об этом оповестил старательно бесстрастный Виром, но я просто почуял толчок. Кашляя кровью, упал на колено — сила воли и улучшенный гемостаз ничего не могли против подобных ранений.       Джон поднялся, я проводил его взглядом, не оставляя попыток подняться. Он сплюнул полный рот крови и беззаботным движением поковырял у себя во рту. Выдернул второй зуб и щелчком пальцев швырнул белый кусочек эмали в меня.       — Вот это было уже очень даже неплохо, — рассмеялся чернявый.       Подошёл, как ни в чём не бывало, и плавным движением вытащил нож у меня из живота, отворяя путь крови. Я осел ещё ниже. От жгучей, бессильной обиды нетвёрдым движением ударил врага, но «братец» легко парировал взмах — лезвие нежно лизнуло кожу на сгибе локтя, рассекло ткани и невесомым касанием взрезало сухожилия. Правая провисла, как и левая до неё.       К шее прижался клинок.       — Ну, а теперь сдохни родная, — улыбался «брат». — Сдохни и возродись — мы должны ещё поиграть и снова потрахаться.       — Больной ублюдок… — выдохнул я.       Попытался и опять проиграл, что справедливо по-своему — никто ничего не обязан давать мне, в своей слабости повинен лишь сам, лошара никчёмный.       «Что, я больше не трус?» — губы тронула усмешка. — «Как же забавно…»       Единственный смысл имела лишь злость, она жрала меня изнутри…       

[Матушка, фиксирую внутрителесную аномалию!]

             «Да, мой малыш. Я понимаю… Прости, что твоя мамка такая беспомощная и бесполезная… Мне очень жаль…»       Молочная пелена слабости залила мысли и в мрачном подземье стало как будто светлее. Я улыбался: этот урод прирежет меня, но удовольствия не получит — ничего не почувствую…       «Прости, мой малыш…»

* * *

             Вспышка! Картинка перед глазами стремительно обретает резкость и краски, наполняется жизнью!       

[МАТУШКА, ОЧНИСЬ!]

             Виром почти верещит — в строчке из пары слов я чувствую его искренний страх. А сам гляжу с удивлением, как чей-то мосластый кулак с хрустом вбивает голову Джона в каменный пол!       Что, блядь, случилось, когда я моргнул?!        Кулачище, больше похожий на молот, или же на кастет с его острыми пиками каменно твёрдых костяшек, с размеренностью механизма опускается и опускается на лицо человека. Нос «братика» смят и сворочен набок, брови рассечены, губы выглядят как куча кровавых лахмотьев из мяса, а за кровью не видно глаз. Другая рука, от меня слева, держит мерзавца за горло и я замечаю, какие у этих конечностей длинные, даже женственно тонкие пальцы, но с большими когтями. Смотрю на них… и замираю — сука, да это же мои руки!       Кулак останавливается. Я останавливаюсь. Джонни, уродец, хрипит и булькает кровью — ещё жив, — и кулак мой тут же срывается с места, с треском тонкой кости вминает ему переносицу. Ещё и ещё, удар за ударом! Энергия плещет и бурлит через край, а в душе горит бесподобное чувство, словно я — всемогущее божество, способное разорвать напополам не только наглого человечка подо мной, н ои весь мир впридачу.       Что это? Глюки предсмертия? Самообман умирающих мыслей?       Но я во всей полноте чувствую тело, ощущаю мощь мышц, крепость связок в руках. Взгляд мой мельком замечает, насколько преобразилась фигура — от былой сахарной Джейн не осталось следа. Мои груди теперь просто огромные, каждая больше чем моя голова. Их поддерживает, словно бюстгальтер, часть сундука — крышка его откинута у меня над плечами и почти прижалась к затылку. Бёдра так широки, что мне даже наклоняться не нужно, чтобы увидеть их. Над каждой из ляжек плавно шевелится по длинному, голому щупальцу — они растут из боков над самым тазом и очень похожи на гибкие, подвижные пенисы длиною метра под два. Ещё два — шевелятся сзади. Я их не вижу, н очувствую — они толще, сильнее, растут со спины откуда-то из-под рёбер. На животе — вертикальный, багровый разрез, от титек и до лобка! Но это не рана — из неё не падают внутренности, внутри она выстлана слоизистой. В ней подрагивает голодный, толстый пенис-язык, а края этой полости густо усеяны острыми клыками! С нижнего краешка на лобок сочится «слюна».        С самозабвенным восторгом я ощущаю во всей полноте, как голова моя тихо и едва слышно чавкает и причмокивет, разделяясь по вертикали на две половины! Расходится от макушки и почти что до шеи на две вертикальные челюсти — у меня есть обычный, человеческий рот, есть нос, есть глаза, на голове моей копна шевелюры, что ниспадает до талии, но вдоль всего этого пролегает неровный «шрам» хищной пасти.       Эта жуть, зотнимает доли мгнвоения, но мне совершенно не страшно!..       Джон тянется за оружием, а в щёлочках его заплывших глаз я, кажется, замечаю испуг? Он сильно избит и переломан во многих местах, словно кукла. Кости смяты, раздроблены, местами — открытые переломы. И всё же у него до сих пор достаточно сил — выносливость его просто чудовищна.       Я легко выбиваю клинок из слабой руки — мои движения молниеносы! Встаю, осознаваяс вой внушительный рост — два метра с четвертью, а то и выше! И сила. Сила в руках просто безумная! Тело парня футанари, отягощённое мясистыми титьками и мощными ляжками, я держу на вытянутой руке, словно игрушку. Сжимаю кулак, чтобы пробить «братишке» грудину и выдрать его поганое сердце, а затем сожрать его без остатка…       

[Матушка, очнись! Ты же погибгнешь!]

             Сын бьётся мне в разум, словно запертый в клетке зверёк, рвущийся на свободу. Но я не понимаю, о чём он. Это же воздаяние за все мои муки! Это свобода и сила, ведь я никогда до сих пор не чувствовал себя так хорошо!       Кулак с хрустом сжимается в молот и я от души вонзаю его в рёбра врагу. Пролетают доли мгнвоения, взгляд мой успевает заметить, как удар на чудовищной скорости сжимает воздух перед собой до состояния пара. Медленно вжимается в тело, проминает хрупкие ребрышки, погружается в плоть…       Новая вспышка бьёт по сознанию. Импульс удара мгновенно слабеет. Тело чернявог опросто отбрасывает на десяток метров назад, швыряя о ками — грудь его не пробита. Я падаю ниц, не сопсобный пошевелить даже плаьцем. Каменный пол стремительно влетает в лицо, но боль не поспевает, запаздывает, где-то теряется. Всё меркнет…