сияж

      Квартира к удивлению и радости Чимина нашлась быстро. Он действительно обрадовался, что не пришлось ждать ещё несколько недель (это в лучшем случае!), дабы съехать из номера в отеле. Пятницу и субботу омега потратил на то, чтобы перевезти вещи, которые забрал с собой от Чонгука, съезжая, подписать договор и выдохнуть. Теперь настало самое неприятное из всего, что могло преследовать его переезд.       В издательстве он ещё кое-как был на ногах, прилюдно сдерживая эмоции и гнев от последней выходки альфы. Солжёт, если вдруг заявит, будто касания Чонгука в той самой подсобке не взбудоражили его тело целиком, не запустили волну токовых импульсов в крови, напоминая, как хороши его губы и руки, как они опьяняли прежде омегу, позволяя в крепкой хватке ощущать себя действительно хорошо. Но это было столь же сладко, сколь горько: Чимин почувствовал себя до ужаса оскорблённым и почти униженным от поведения Чонгука.       Тот как будто счёл его никчёмной игрушкой, которую стоит приманить — и та примчит на задних лапках. Это было ужасным — осознание, что альфа вообще его ни во что не ставит и думает, будто одно зажимание в подсобке вынудит Чимина снова проглотить обиду, являясь к нему довольным щеночком. Если Чонгук предполагал, что с омегой подобное пройдёт, то крупно ошибался.       Собственно, говоря о самом трудном испытании: придётся вернуться за оставшимися вещами в квартиру альфы. И от этого не сбежать. И как бы ни было тяжело видеть бывшего, от которого до сих пор подгибаются беспомощно ноги, стоит прикоснуться, Чимин себя слабаком выставлять не намерен. Он заявится в квартиру Чонгука с высоко поднятым подбородком, заберёт свои вещи и исчезнет с его глаз, в очередной раз напомнив о том, кто есть альфа такой.       Омега стискивает руль машины с нешуточной решимостью, прежде чем, не утрачивая её, выйти из салона и направиться в сторону подъезда, где прожил несколько лет. И теперь непонятно — были они для Чимина счастливыми или несчастными. Случалось и то, и другое, но омега ощущает себя действительно несчастным, понимая, что больше уже сюда вернуться не сможет. Однако, отогнав паскудные и давящие воспоминания, Чимин движется вперёд.       Чонгук открывает быстро. Домашний, растрёпанный Чонгук, который своими пронзительными карими радужками почти пронизывает омегу насквозь, а тот не обращает внимания, наглым образом протискивается в квартиру, силясь не задеть бывшего альфу даже кончиком пальца.       — Надеюсь, ты ещё не умудрился продать мои вещи на барахолке, а то будешь до конца жизни расплачиваться, — проговаривает омега, окидывая гостиную взглядом. С кухни пахнет чем-то приятным, и в животе Чимина тут же сворачивается в тугой узел желудок.       Готовить омега умеет из рук вон плохо, и за кухню в их тандеме всегда отвечал Чонгук. После переезда и разнеженности от чужой готовки Чимин вернулся снова к заказной еде или фастфуду, так что от пробуждающего аппетит аромата поджаренного чеснока тут же сосёт под рёбрами. Омега сглатывает, стараясь скрыть чувство голода от другого человека, и тут же устремляется в сторону спальни, чтобы оттуда забрать оставшееся.       — Не думал даже, вряд ли кому-то пригодится змеиная кожа и ведьминские шляпы.       Чимин состраивает Чонгуку рожицу вслед, когда альфа испаряется в стороне кухни, а сам борется с непослушным сердцем, которое болезненно содрогается от чужой резкости. Пак Чимин — кремень, но это не делает его сердце внезапно каменным.       Чужой мужчина. И нет, не в плане того, что Чонгук уже кого-то наверняка себе нашёл. Чужой, потому что Чимин больше не может его коснуться. Из-за факта расставания, из-за того, что сам себе не позволит подобной слабости. А хочется, потому что сердце — переменная не икс и не игрек, оно играет по собственным правилам, а уравнения, заданные им, часто не имеют решения. И Чимину отыскать ответы на сложную задачку «как забыть любимого мужчину» не удаётся.       Он, передёрнув плечами и сгоняя внезапно нахлынувшую печаль, закрывает тихо за собой дверь спальни. Тут всё пахнет древесными нотами Чонгука — его постель, которая раньше обладала званием «наша», полотенца в смежной ванной, гель для душа. Сам воздух им пропитан, и Чимин слабеет, на него наваливается удушливая сонливость. Хочется свернуться калачиком в кровати, среди пропахших смолой простыней, ощутить ту самую привычную безопасность в жилище альфы, замереть и застыть, засыпая. Сон у Чимина стал ни к чёрту.       Но, взяв себя в стальные клещи, Чимин лишь достаёт с верхушки шкафа спортивную вместительную сумку. Отберёт её в счёт морального ущерба. Он тратит не так много времени на сбор вещей, оставшихся в квартире альфы, и почему-то грустит, что собрался так поспешно. Запах Чонгука всё ещё считывается подло коконом защиты, какую может даровать лишь альфа своему омеге. И он должен бы горчить чуждостью, ведь они более друг другу не принадлежат, но запах словно бы твердит, оседая в лёгких, что Чонгук тоже ещё не отпустил. Он всё ещё неосознанно подходит Чимину каждым переливом своих уникальных нот.       Но нельзя обманываться. Чимин не позволит больше вытирать об себя ноги. Потому, насупившись и собравшись с духом, омега выносит последние свои пожитки. Решает забрать любимую кружку в форме сердца с кухни и застывает, ощутив превосходный аромат свежей еды.       Чонгук как раз ставит на стол вторую тарелку, вынуждая Чимина опасно прищуриться и показаться ледяной статуей.       — Ждёшь кого-то? — едко цедит омега, проходя к навесному шкафчику и выуживая оттуда излюбленную посуду. — Исчезаю, не смею вам мешать, — давит боль язвительностью Чимин, не глядя на опершегося бедром о стол альфу.       — Жду, ага, — тянет тот со вздохом, вынуждая Чимина впиться в него глазами. — Пока ты вещи дособираешь и сядешь поешь.       — Ты с чего вообще решил, будто я стану ужинать тут с тобой? — возмущается омега, стискивая керамические бока кружки. Чонгук переводит внимательный взгляд на его лицо.       — Я же знаю, как ты питаешься, когда за тобой не присматриваешь, Чимин, — тихо проговаривает альфа и кладёт палочки возле тарелок.       Чимин почти весь ощеривается, был бы кошкой — шерсть дыбом бы встала. Он собирается грубо отказать, но тут его желудок издаёт протяжный несчастный вопль голода, вынуждая опешить. Чонгук переводит внимание на омегу и устало улыбается. И Чимин приказывает сердцу прекратить трепетать от проклятых улыбок.       — Чимин, пожалуйста, поешь. — Омега вздёргивает недовольный, яростный взгляд на альфу, а тот лишь отодвигает для него стул напротив исходящей паром тарелки с его любимой сливочной пастой. — Ничего лишнего. Просто поешь и езжай по своим, несомненно, важным делам.       Чимин губы поджимает, а после анализирует ситуацию. Но, скорее, желудком, а не мозгом, потому что слюны вдруг во рту становится невыносимо много и сглотнуть даже не выходит. Чонгук приподнимает брови и многозначительно кивает на тарелку с пастой. И Чимин проигрывает чёртовому голоду.       — Это ничего не значит, — фыркает он, плюхаясь на стул и вооружаясь палочками против проклятой соблазнительной сливочной пасты. Чонгук понятливо кивает и присаживается рядом, отчего омега на него презрительно косится, уже набивая щёки спагетти, пропитанными соусом.       — Не сомневаюсь. На самом деле я хотел кое-что сказать, пока ты ешь, — прочищает Чонгук горло, а Чимин прищуривается, прожёвывая торопливо еду. Ему всё равно, что там скажет Чонгук. Не имеет значения. Сейчас начнёт заливать о том, как хорошо им было вместе, и что Чимину не стоит всё ломать, что они могут ещё отыскать общий язык.       Но Чонгук, поражая Чимина, выдаёт нечто иное:       — Я хотел попросить у тебя прощения.       Омега даже прекращает жевать и застывает, испачкав губы в соусе, оттого быстро их старается утереть салфеткой.       — С какого это перепугу? — тихо выговаривает он, теперь лишь ковыряясь в еде палочками.       — Вот с такого. Я хотел попросить прощения за тот случай в подсобке. Это было ужасно… — Чонгук опускает голову. Его тёмные длинноватые волосы убраны в полухвост на затылке, а короткие пряди обрамляют лицо и липнут волнами к шее. — Я поступил ужасно по отношению к тебе. Сам согласился расстаться, а потом… — Чонгук сморщивается, будто осуждает собственный поступок, а после переводит взгляд на Чимина. — Мне жаль, что я так обидел тебя.       И будто бы извиняется не только за подсобку, но и за многое другое, отчего душа Чимина сворачивается в бараний рог и скукоживается до состояния изюма. Больно. Больно, будто это и правда конец.       А Чимин рассчитывал на иное? Так яростно убеждал себя, что больше к Чонгуку не вернётся, а теперь, когда и альфа готов признать их расставание официальным и, вероятно, хочет оставить Чимина в покое, дать ему двигаться в будущее, в глотке встаёт противный комок, и его металлический вкус сводит спазмами челюсть. Чимин едва сдерживается от того, чтобы подбородок не начал дрожать.       Это конец. Для них. Для того, что всё ещё больно тлеет в сердце Чимина.       — Ты простишь меня?       — Для тебя вообще имеет значение моё прощение? — резко выдыхает Чимин, не глядя на бывшего. Еда больше не лезет в горло, и он откладывает приборы.       — Конечно, имеет. Я не должен был с тобой так поступать. — Чонгук смотрит внимательно этими чёртовыми родными для Чимина глазами, и вся стойкость грозит мороком слететь с облика, вынуждая омегу заплакать.       Лучше бы Чонгук просил его вернуться.       Лучше бы Чонгук болезненно обманывал омегу, что у них всё обязательно наладится.       Лучше бы Чонгук не готов был его отпускать.       Потому что, как бы Чимин ни храбрился, он всё ещё Чонгука любит, хочет, он всё ещё им болеет. Но сказать себе что-то подобное не позволит.       — Хорошо, так уж и быть, я подумаю над этим, — силится омега сделать свой голос абсолютно безразличным, даже если внутри настоящая буря. — Но это ничего не значит. Не значит, что я изменю своего отношения.       «Это не значит, что я перестану вдруг тебя так больно и сильно любить, но притворяться, будто ты последнее ничтожество, лишь бы самому не рассыпаться на осколки».       Чонгук вздыхает.       — Как скажешь. Но я не хочу воевать и ругаться с тобой на работе. Ты… был драгоценной частью моей жизни, как бы мы ни разошлись. — Лицо Чонгука мрачнеет от слов, и альфа отворачивается, стискивая кулаки, отчего Чимин с трудом сглатывает. Быть может, ему так же трудно и больно, оттого на лицо упала настолько мрачная тень?..       Быть может, альфа тоже внутри рассыпается на осколки после расставания, быть может, он жалеет от сказанном? Но Чимин обманываться и надеяться не собирается, оттого, отодвинув тарелку, скрещивает руки на груди.       — И что ты предлагаешь?       — Нейтралитет, — выдыхает, обернувшись, альфа. — Знаю, ты мне яйца выкрутишь, если я предложу остаться друзьями, помню, как ты эту чепуху ненавидишь, но давай соблюдать хотя бы мирный договор?       «Не хочу», — рвётся из горла.       Потому что, ненавидя Чонгука, легче забыть о том, насколько сильно омега всё ещё хочет быть с ним.       — И как ты это вообще представляешь? — цедит Чимин, воззряясь на бывшего. Тот нервно улыбается.       — Мы хотя бы попробуем. Быть может, так нам будет чуточку легче? И… — Чонгук заминается, прежде чем протянуть руку и притронуться к пальцам Чимина, стиснутым до такой степени, что ногти белеют. — Я бы хотел, чтобы ты, если нужна помощь, мог всегда ко мне прийти.       Чимин грозит осыпаться растаявшим стеклом прямо здесь. Он больше не выдержит.       — И не подумаю, — вспыхивает омега, поднимаясь. — Раз расстались, Чонгук, то расстались. Я до тебя с жизнью справлялся, после тебя тоже как-то справлюсь, — чеканит он, хватая кружку и намереваясь покинуть квартиру альфы, пока не погиб здесь морально от прорвавшихся слёз, но ему вслед доносится:       — Я помогу вещи до машины донести…       — Нет! — вскрикивает Чимин, обернувшись.       Однако Чонгук не слушает — хватает спортивную сумку, поджимает губы, будто ему тяжело от того, что последние чиминовы вещи окажутся вне его стен, поднимает коробку, и Чимину остаётся только проклятая кружка в ладонях, едва ли похожая на моральный якорь, способный помочь удержаться на плаву.       Насупившись, омега гневно топает следом за Чонгуком, костеря его на чём свет стоит, а альфа невозмутимо спускается по лестнице и замирает возле машины бывшего, ожидая, пока тот снимет сигнализацию. Чимин, стискивая пальцы в кулаки от досады, смотрит за тем, как альфа размещает вещи на задних сиденьях, а после, захлопнув дверцу, оборачивается к нему.       — Подумай над моими словами, — негромко просит он, а Чимин искривляет губы, едва держа себя на волоске: посмотрит на Чонгука — и сокрушительно проиграет своей же слабости. — Я не хочу враждовать.       Чимин на его просьбу молчит и едко хмыкает. Думать надо было Чонгуку, пока ещё что-то между ними можно было спасти.       Альфа протягивает ладонь, будто хочет дотронуться до него, и все внутренности Чимина дрожаще замирают в предвкушении, почти вопя: «Притронься, я так тосковал по твоим рукам, мне без них тошно», но Чимин лишь делает шаг назад, разграничивая. Чонгук, вздохнув, отворачивается и уходит, сгорбившись.       Чимин же влетает в салон и заводит двигатель, чтобы уехать, пока не ринулся обратно — в любимые крепкие руки, которые, раня, всё равно его защищали, к Чонгуку с надеждой, что тоже всё ещё. Но вцепляется в руль, задавливая этот порыв.       А глянув в зеркало заднего вида, на сумке замечает контейнер с чёртовой пастой. Знает ведь, как Чимин питается, и хоть что-то подкинул, будто бы взаправду беспокоится.       И проклятые спагетти в контейнере становятся последней каплей, и сильный Чимин заканчивается на несколько минут, заменяясь всё ещё страдающим из-за разрыва омегой, которому больно от того, что по-прежнему любит. Чимин позорно разрешает себе разрыдаться, стиснув руль, но лишь на жалкие минуты, пока не вытирает щёки и не сбрасывает это наваждение, отъезжая прочь от ставшего чужим для него дома.

♡♡♡

      — Когда он подпишет контракт на подарочное? — утомлённо доносится сверху над рабочим столом Чонгука, и он вяло поднимает глаза на Тэхёна. Тот стоит, постукивая пальцами по чонгуковой столешнице и выглядит крайне недовольным.       Мингю — капризный автор. Но он — автор бестселлера, с которым у них договорёности, его книги разлетаются будто горячие пирожки, и именно созданные им вселенные лягут в основу будущего иммерсивного ужина, на который «Накао» возлагает огромные надежды по части заключения новых сотруднических договоров.       — Сегодня вечером у нас встреча, — отвечает он, убирая руки с клавиатуры, где проверяет почту издательства, куда приходят электронные рукописи от авторов, новости от коллег, заметки типографии. Тэхён вздыхает почти с раздражением.       — Он тянет слишком долго. Как кисейная барышня — то его дизайнер-иллюстратор не устраивает, то условия контракта расплывчаты, — проговаривает главред, а Чонгук вздыхает ему в ответ.       А он что должен сделать в таком случае? Тэхён сам позволил Мингю сесть на шею «Накао», звёздная болезнь этого автора уже сродни легенде во всём предприятии. Из-за него типографии пришлось перепечатывать сотни экземпляров, так как Мингю не устроила бумага, выбранная, к слову, им же.       Тэхён смотрит на Чонгука пристально и недовольно, тёмные глаза главреда так и твердят, что его терпение на исходе. И словно бы мало в жизни проблем, но вся голова занята совершенно не Мингю и предстоящим подарочным изданием, не капризами, не недовольством директора издательства. Чимин рядом с ним сидит, нацепив квадратные очки на нос, откинувшись на спинку кресла, и задумчиво читает новую рукопись. Красная ручка в его изящных пальцах то и дело вспархивает, когда технический редактор, сведя брови к переносице, чиркает то там, то тут. И явно остаётся не удовлетворён работой писателя, приславшего текст на правки.       Он всегда крайне глубоко погружается в работу, увлекается ею с головой, и не вытащишь. Ответственный, серьёзный, придирчивый, но, тем не менее, умный до ужаса и старательный. Чонгук всегда восхищался тем, насколько Чимин отдаётся всему, что любит. Но кажется, когда Чимин отдался их отношениям целиком и полностью, альфа обнаглел и пренебрёг его чувствами.       Было невероятно больно отпускать его в тот вечер, Чонгук едва вообще сдержался от порыва броситься обратно к машине, вытянуть все омежьи вещи и затащить обратно в свою квартиру вместе с Чимином. Без него дом резко опустел и стал до ужаса холодным. Некомфортно находиться в буквальном смысле слова. Чонгук будто оказывается в пузыре, вечно безмолвно напоминающем о том, чего он лишился по своей же глупости.       Мировоззрение альфы тотчас не изменилось, но без Чимина паршиво. Больно, тускло, одиноко. Он раздражался на скандалы омеги, но уже через неделю после его ухода оказался готовым взвыть без его присутствия. И лучше бы кричал, лучше бы доводил до злости и несдержанности, Чонгук уже, правда, готов глотать всё, подчиняться, слушать, но слышать его в своих стенах.       И даже если на лице не отражаются подлинные эмоции, внутри всё сдавливается подобно тискам — отъявленно желая взорваться, когда Чонгука на работе окутывает сладким, любимым запахом жжённого сахара, а по возвращении домой — остаётся лишь пустота.       Пустая половина кровати. Отсутствие тонны баночек в ванной, никакого шлейфа парфюма омеги, ни его раскиданных повсюду вещей — нет следов пребывания Чимина, будто тот являлся миражом, исчезнувшим стремительно, так, что альфа не успел даже схватить за край одежды, растворившейся ещё до того, как смог бы дотронуться кончиками пальцев. Чимин оставил за собой сияж — эфемерный след присутствия, растворившийся и сдавивший горло Чонгука тонкой невидимой леской. Оставил впечатление любви, которую альфа сам потерял, сам оказался повинен в расставании, сам прогнал. И сияж присутствия его бывшего в доме душит Чонгука.       Душит до невозможности.       Чимин не хочет больше, чтобы Чонгук был рядом с ним. Чтобы касался. Чтобы говорил. Чтобы любил. Чимин устал от Чонгука и его упрямости, от его холодности, от ссор. И Чимин ушёл. И разве альфа имеет право его удерживать рядом? Но отпустить шлейф присутствия Чимина не может. Просто не может. Не в состоянии не поворачиваться к нему, украдкой наблюдая за работой, не получается не думать о нём вместо дел.       И даже споры, бесящие Чонгука, отходят на второй план, когда он понимает, что и спорить больше не с кем. Никто не слушает его, вокруг — вакуум давящей тишины.       Он хотел бы Чимина вернуть. Извиниться, попробовать ещё раз, но, по всей видимости, исчерпал лимит дарованных ему шансов. Он думал, что получится. Получится снова дотронуться до него, но Чимин шлёпнул альфу по рукам и был совершенно прав.       — Чонгук, пойдём-ка выпьем кофе, — раздражённо произносит Тэхён, и это не сулит ничего хорошего, но Чонгук лишь кивает и, вздохнув, поднимается.       — Это что, праведные пиздюли от господина главреда? — доносится чиминов насмешливый тон. А когда Чонгук оборачивается, сталкивается с ясными карими глазами, глядящими поверх оправы. Но Чимин быстро поджимает губы и отводит взгляд к Тэхёну.       — Будешь много разговаривать — и тебе всыплется, — ровно проговаривает Тэхён, не моргая, а после сразу же отворачивается. Взгляд альфы концентрируется на дизайнере, кропотливо вырисовывающем на бумаге эскизы и намётки.       — Со мной-то ты никогда пиздюлинный кофе не пьёшь, — фыркает Чимин. Чонгук от него взгляда оторвать не может.       От броской красной блузки, от ленты на шее в цвет ей, от идеальной укладки и фигурных красивых губ. От очаровательных пальцев, сильно сжатых на стопке редактируемых бумаг.       — Ага, а потом ты мне яда в кофе подольёшь. — Усмехается Тэхён, застывший над столом Юнги, который, оторвавшись от работы, косится на двоих замерших рядом альф.       Чонгук поигрывает желваками, снова не сумев поймать чиминов взгляд. Альфы словно бы не существует для него, Чимин действительно принял нейтралитет, но при этом стёр существование Чонгука из своей памяти. Он не отзывается, даже если к нему обратиться.       — Всё-то ты знаешь. — Сморщивает нос омега.       Работники прислушиваются краем уха, но от работы сильно не отвлекаются, и, пока Тэхён и Чимин перебрасываются колкостями, Чонгук склоняется над Юнги, заглядывая в его эскизы.       Дизайнер тут же каменеет, широкие плечи расправляются, а шея напрягается, пока Чонгук рассматривает лишь начальные чёрточки наброска одной из иллюстраций.       — Волшебно, — констатирует Чонгук на выдохе, и Юнги поднимает на него глаза, оглядывая почти… с дрожью? — Меньшего от тебя я не ожидал. — Чонгук улыбается, и Юнги зеркалит его улыбку, прежде чем отвернуться и уставиться в эскизы. — Успеешь один до вечера довести до ума? Я покажу Мингю, он ждёт от нового иллюстратора феерии.       — Я постараюсь, — тихо отвечает тот и вновь вздёргивает на Чонгука какой-то наивно-беспомощный взгляд, из-за чего Чонгук отстраняется и почёсывает шею.       — Спасибо. — Похлопывает его альфа по плечу и подталкивает главреда в сторону лифта, потому что если Чимин и Тэхён сцепились — это надолго. — Мы там вроде за кофе собрались? Долго будешь любезничать с моим… — Чонгук замолкает резко, но остальные успевают расслышать заминку и догадаться о том, что Чонгук собирался сказать.       Сам Чимин жёстко сжимает губы и смолкает, обращая на Чонгука столько же внимания, сколько бы обратил на окружающий воздух.       «С моим омегой», — вот, что собирался выпалить Чонгук, но вовремя сдержался. Потому что не уверен в том, какой была бы реакция Чимина: спокойной, или бы он получил по первое число.       Тэхён, прищурившись, смотрит на сотрудника, пока тот в лифте утопает в собственных мыслях. Не заводит разговор, пока они не оказываются в ресторанчике за столиком, а перед ними не ставят по чашке кофе.       — Ну и? — Скрещивает главред руки на груди.       — Что ну? — парирует он, помешивая сахар десертной ложечкой.       — Что у вас?       — Расстались, что ещё, — недовольно ворчит Чонгук, не глядя на Тэхёна. И с чего ему взбрендило полезть в их с Чимином конфронтации?..       — Это я давно понял, — устало выдыхает Тэхён, всё ещё буравя Чонгука пронзительным тёмным взглядом. — Что между вами сейчас? Всё издательство до этого на ушах стояло из-за того, что главный офис — минное поле. Теперь вы оба как давно не политые фикусы — полуумершие и молчаливые.       — А что я в данном случае могу тебе сказать? Ты и так знаешь, что мы расстались. Что ты хочешь от меня услышать? — не выдерживает, выливает холодную злость он на Тэхёна, не меняясь в лице.       Последнее, чего он хотел бы, — чтобы кто-то копошился в его внутренностях и выспрашивал о чувствах.       — Что вы собираетесь дальше делать?       — Ни я, ни он не собираемся увольняться, если ты об этом, — цедит Чонгук, всё ещё не прикасаясь к кофе. Тэхён свой отпивает и морщится от вкуса, а после сыплет три ложки сахарного песка, а, подумав, добавляет четвёртую.       Чонгука даже скорчивает от такого количества сахара.       — Но вы сможете работать в одном офисе или мне надо как-то решить эту проблему? — уже, видимо, находясь на волоске терпения, спрашивает главред.       — Я предложил ему перемирие. — Прочищает Чонгук горло, всё же делая глоток.       Тэхён несколько секунд молчит, прежде чем выдать:       — Не пойму: мы на поле боя или в детском саду.       Чонгук недовольно воззряется на начальника, а после чеканит каждое слово.       — Наш конфликт на личные мотивы оказался исчерпан. Мы больше не подрываем работу издательства, не взаимодействуем, не ругаемся. Что ты ещё хочешь, Тэхён, от меня услышать?       Тэхён вздыхает.       — И сколько вы оба выдержите до следующего взрыва?       — Это не имеет значения, если не мешает работе «Накао», — рявкает Чонгук и прикрывает после рукой лицо.       Зажмуривается. Чимин — его рана. Конфликт с ним — лезвие, которое теперь Тэхён проворачивает в чёртовом кровоточащем порезе. Он не готов отпускать омегу, не готов прощаться с ним, не хочет, чёрт возьми, молчать с Чимином, но кажется, что если попытается предпринять хоть что-то, то попросту сломает всё. И Чимин больше терпеть не будет, и проблемы на работе снова возникнут. Чонгук скучает по нему и не желает, чтобы молчание бывшего партнёра острыми иглами вонзалось под кожу.       А тут ещё и главред со своими вопросами. Сейчас Чонгук получит от него по голове и выслушает тонну того, как хреново себя ведёт со всеми. Альфа и без него это знает, просто терпения после расставания осталось со спичечный коробок, а в том — дырка, и уровень терпеливости снижается всё сильнее и сильнее.       Тэхён всё ещё молчит, смотрит на Чонгука пристально, испытывающе.       — Из-за чего хоть расстались?       — Мы на работе, — несдержанно выпаливает Чонгук. — Мне ещё к Мингю вечером ехать. Ты правда хочешь сейчас поднять тему о причинах нашего разрыва?       — Надо же, хладная стена Чон Чонгук, оказывается, имеет чувства и уязвимые места. — Приподнимает Тэхён брови.       — Издеваться нравится? — уже всколыхивается ярость альфы, но Тэхён лишь примирительно поднимает руки перед собой.       — Нисколько. Хочешь выпить после встречи с Мингю? Я не любопытствую, не стараюсь вызнать у тебя подробности, Чонгук, — ровно и спокойно проговаривает Тэхён, чем ещё больше бесит его. Так себя ведёт Чимин — нарочито спокойно, чтобы выбесить собеседника, — что лишний раз напоминает об омеге. Они там не потерянные братья, случаем?.. — Я хочу тебя выслушать. Я же вижу, что ты на взводе. Что тебе… трудно. Не меньше, чем Чимину.       Чонгук буравит сомнительным взглядом альфу напротив.       — Иногда надо выпустить пар, тем более, после пережитого разрыва. Выпить, понегодовать, поплакать, — давит он, Чонгук же звереет потихоньку.       — Катись ты…       — Мы всё ещё на работе. Я всё ещё твоё начальство, — между делом напоминает Тэхён.       Чонгук стискивает челюсти и сжимает бедную ручку чашки.       — Я предлагаю тебе дружеские посиделки, чтобы выпустить пар. — Они с Тэхёном давно знакомы. Давно коммуницируют. Но не были друзьями. Только коллегами, с чего вдруг такая щедрость? — Подставлю тебе, страдальцу, плечо.       — А я тебя о нём просил? Я вообще кого-то прошу лезть в мои проблемы и душу? Мы с Чимином не воюем, так с чего ты взял на себя роль жилетки для моих страданий? Я в порядке, понятно? — Чонгук ставит чашку на блюдце так, что часть кофе расплёскивается по кругу. Он поднимается и, нервно поправив манжеты рубашки, намеревается гневно протопать в сторону выхода, и пусть Тэхён сам расплачивается.       Он не в порядке.       Он не выдерживает.       Каждый шаг Чимина рядом с ним — поступь по минному полю выдержки альфы. Он хочет вернуть Чимина и в то же время пытается уважать его решение, и две грани этих, сталкиваясь, сводят Чонгука с ума. Он скучает по омеге, хочет взять его за руку, уткнуться в его шею носом и вымаливать прощение за чёртовы слова, ставшие точкой в их отношениях. Но всё тогда начнётся заново.       И, быть может, Чонгук готов терпеть их извечную кутерьму со ссорами и перетягиванием одеяла, состоящим из попыток одну сторону убедить в том, что важно другой, но Чимин больше не хочет этого. И не подпустит альфу к себе, как бы ни любил.       Если вообще ещё любит.       Чонгук, чуть не рыча от досады, разворачивается и направляется к столику, где Тэхён расслабленно допивает свой кофе. Главред вскидывает на злопыхающего подчинённого глаза и приподнимает брови.       — Где и во сколько? — рявкает Чонгук сдавленно, словно стыдится того, что действительно согласился на предложение Тэхёна выпустить пар и выпить.

♡♡♡

      Юнги постукивает стилусом по краю стола, потому что тот в очередной раз отказывается работать. Ну ничего, сейчас получит первую зарплату и купит другой, если останутся деньги, нужно всего-то потерпеть. Эскизы на бумаге почти готовы, и Юнги начинает их переносить в электронный формат — ему всегда так проще было работать, сперва набросать на бумаге и лишь после доводить до ума на планшете. Тот у него крайне старенький и повидавший жизнь, купленный с рук, так как на что-то лучше денег попросту не было никогда. Прикусив кончик стилуса зубами, он мысленно просит беднягу продержаться ещё самую малость и не подводить его.       Чонгук должен сегодня показать один из набросков для иллюстрирования подарочного издания книги самому автору, и, если честно, Юнги весь объят тремором — прошлый дизайнер-иллюстратор вступил в конфликт с этим автором, да и с главным редактором тоже из-за резких слов о его работе. И Юнги побаивается, что капризный писатель забракует и его рисунки тоже, оттого кончики пальцев принимаются напряжённо дрожать, удерживая стилус.       Юнги вздыхает, смежив ненадолго веки, чтобы попытаться успокоиться. Уже рабочий день подходит к концу, и надо успеть сделать как можно больше, но шея и спина отваливаются. Прежде все подработки Юнги были активными, приходилось много времени проводить на ногах в постоянной суете, однако теперь… с непривычки тело ноет и требует движений. За окном постепенно накатывает закат, окрашивая небо в оражево-лиловый, и Юнги невольно заглядывается.       Пока его не отвлекает тихий стук по краю рабочего стола. Обернувшись, замечает застывшего рядом главного редактора, отчего непроизвольно сжимается — этот альфа его пугает, а сам Юнги не осознаёт, почему.       Уверенный в себе, моментами жёсткий, требовательный и серьёзный мужчина. Он должен быть таким, ведь управляет целым издательством уже много лет, и Юнги понимает, вот только страха это не умаляет. Ким Тэхён вызывает желание съёжиться у бедного Юнги. Потому что смотрит так пронзительно, так внимательно своим тёмными глазами, будто видит его под рентгеном — каждую клеточку насквозь, каждую косточку как под лупой, и скрытному Юнги это совсем не нравится. Будто от Тэхёна не скрыться.       Глянув на начальство, он сглатывает.       — Как успехи? — ровным бархатным баритоном интересуется Тэхён, всё ещё стоя над столом иллюстратора.       — Всё хорошо, господин Ким, — отвечает Юнги и молится, чтобы не выглядеть блеющим ягнёнком, потому что вкупе с его обликом это выглядит смехотворно.       — Я рад. — Тэхён окидывает пальцы Юнги, испачканные пастелью, которую он сперва использовал для набросков на бумаге, и тому хочется тут же начать оттирать руки под пронизывающим взглядом. Господи, когда Юнги научится говорить с людьми без желания замкнуться в ракушке?.. Ему уже тридцать три, а он ведёт себя как придурок… — Заметил, — снова обращает внимание на себя Тэхён словами, — что ваш планшет не годится для работы.       Альфа обходит его, вынуждая напрячься и выпрямиться, становится за спиной и склоняется так близко, что Юнги улавливает шлейф его запаха — то ли парфюма с фруктовыми нотами, то ли хорошо скрытые феромоны. Юнги правда старается не принюхиваться, но настойчивая малина так и лезет в нос.       — Программа устаревшая довольно…       — На него, к сожалению, нельзя установить новую версию, — старается быть твёрдым Юнги. Он разве рисует плохо? Какое значение имеет программа-то?.. Если рисунки выходят качественными и красивыми?       — Да, я уже понял. Модель слишком устаревшая для работы на нём, — голос Тэхёна вспыхивает чуть ли не у уха, когда главред тянется и щёлкает длинными узловатыми пальцами по экрану устройства, что-то ищет в настройках, хмурится — Юнги видит отражение его красивого жёсткого лица в экране, — прежде чем отстраняется. — Да и карандаш так себе, — заключает альфа, отходя от стола.       Юнги становится не по себе. Он глядит на Тэхёна исподлобья, словно намеревается обороняться.       У Юнги просто нет денег на более дорогую модель. Но он работает, чтобы получить нечто получше. Богачам никогда не понять таких, как Юнги, а, насколько известно, Ким Тэхён, пусть и поднимал «Накао» самостоятельно с нуля, выходец из семьи чеболей. И Юнги внезапно становится так обидно от его слов, что хочется то ли оправдываться, то ли отстаивать своё мнение.       Но он, как и всегда, как много раз до этого, когда стоило бы заступиться за себя и свои мысли, просто молчит. Всему виной его чёртова нерешительность, его медлительность и страх получить ещё больше. Заламывая пальцы, Юнги снова сглатывает обиду и задетость.       Но Тэхён вынуждает вынырнуть его из самобичевания, поставив что-то на стол. Белый пакет. С эмблемой известного бренда техники.       — Я говорил это не к тому, чтобы обидеть вас, Юнги-щи, — размеренно, как течёт река, произносит Тэхён, а Юнги, опешив, разглядывает пакет. — Я просто хотел убедиться точно в том, что ваш планшет не годится для работы здесь. Откройте.       Юнги медлит. Сначала тянет руки, но после одёргивает себя, закусив губу, косится на ожидающего Тэхёна, засунувшего руки в карманы стильных светло-серых брюк.       — Ну же, Юнги-щи. У меня много работы.       И Юнги всё же забирается в чёртов пакет. Его глаза тут же округляются, когда выуживает из недр коробочку с новеньким дорогим планшетом, предназначенным конкретно для дизайнеров и художников. Он даже не может проглотить слюну, когда следом выуживает оттуда и запечатанный карандаш. Он мечтать не мог о подобной технике, просто в руках не мыслил её подержать.       — Я не могу… принять.       — Это ваша рабочая техника, — давит непреклонно Тэхён, глядя прямо Юнги в глаза и вынуждая его задыхаться от смущения. — С вашим талантом и поцелованными богом руками просто кощунством станет смотреть, как это вас ограничивает.       Щёки Юнги пунцовеют. Его то ли оскорбили, то ли всё-таки похвалили, и Юнги теряется, не понимая, как же он должен отреагировать на то, что Тэхён купил для него технику.       — Так что работайте в удовольствие. «Накао» для меня важен и ваши результаты работы тут, соответственно, тоже. — Отворачивается альфа, пока Юнги без задних мыслей восторженно притискивает коробки к груди.       Он то ли хочет рассыпаться в смущении и стыде от всего этого, то ли верещать аки сирена пожарная, что он может прикоснуться к тому, о чём многие художники только мечтают.       — Господин Ким, — выпаливает он, стискивая коробки, — спасибо. Я вас…       Хочет было сказать, что не подведёт, но после вспоминает о капризном авторе и затыкается, прикусывая язык. Он ещё не знает, как на его работы отреагирует тот самый Мингю, от которого Чимин идёт гневной рябью, Чонгук закатывает глаза, а все остальные вздыхают с заметной усталостью.       Но Тэхён, словно прочитав его мысли и намерения, лишь окидывает Юнги взглядом и кивает.       — Эй, господин Ким, — доносится насмешливый голос Чимина, покачивающего ручкой в пальцах, — а мне не обновили компьютер!       — А ты со старым справишься, — бросает Тэхён, глядя на технического редактора.       — Это что такое? — Сощуривается омега, и Юнги не может оторвать от него взгляда.       Воздушный, красивый, изящный и соблазнительный. От него так и веет аурой уверенности, этот человек уж точно молчать и проглатывать обиды не станет, а выскажет всё в лицо. Юнги тоже… хотел бы быть таким. Таким, как красивый, привлекательный и уверенный в себе Чимин.       — Это ты себе любимчиков обозначил, да?! — шутливо (или нет?..) взвивается Чимин, грозя Тэхёну шариковой ручкой.       — Да у меня все любимчики, исключая тех персон, которые плюют мне в кофе и брызжут ядом по углам.       — Я мечу территорию, — фыркает Чимин, склочась снова с главредом и покачивая согнутой ладонью, — а вот ты…       — А что я? — Вздёргивает Тэхён бровь.       — Чонгука на кофе позвал, Юнги планшет подарил! — Вздыхает и прикладывает ладонь ко лбу омега, поглядывая на закатившего глаза Тэхёна. — Обделяешь меня, а ведь я тружусь в поте лица…       — Ага, вижу твой пот, аж тональник потёк.       — Это «Шанель», он не течёт, но-но! — деловито замечает Чимин, но прыскает, и напряжение немного отпускает Юнги, когда тот понимает, что эти двое просто опять шутливо грызутся.       — Ну так ты «Шанель» подправь и давай, заканчивай. Как любимчика по экзекуциям жду через полчаса на рассмотрение «Изальда», — напоминает о проекте Тэхён, и Чимин, состроив страдальческое выражение лица, ворчит и изображает активную деятельность.       Тэхён, бросив на Юнги ещё один взгляд, когда тот присаживается на место, уходит в свой кабинет. Сердце последнего же не в силах отыскать покоя, так тарабанит в груди. Альфа волновался о том, как Юнги будет работать, естественно ему как главному редактору и директору важны результаты, и дизайнеру не на что обижаться. Наоборот — Тэхёна нужно поблагодарить ещё раз за то, что он для него сделал.       Но всё равно скребёт смущением и ощущением неполноценности на задворках, какой бы искристой ни была благодарная радость художника, пока он распаковывает новую рабочую технику. И Юнги до боли прикусывает губу, косясь то на тоже прикусывающего полную сочную губу Чимина, то на кабинет, где скрылся Тэхён.       Ему никогда не стать таким, как эти люди. Никогда. От этого горечь поднимается из желудка и обжигает пищевод.       Это давит. Их различия бьют по больному, почему до прихода в «Накао» ему не было так паршиво? Наверное, потому, что он никогда не встречался и не сталкивался с людьми, на которых хотел стать похожим и которым завидовал, так близко и так часто.

♡♡♡

      Чимин чувствует, как у него ноет шея. То ли от того, что он всё время работает сидя, то ли от того, что из-за близости к Чонгуку, с которым теперь вынужден слишком тесно соседствовать, постоянно находится в периферийном напряжении. Чимину трудно сидеть рядом с ним. Ощущать, как то и дело альфа бросает на него взгляды, и держаться, чтобы не глянуть в ответ.       Конечно, предложение Чонгука обескуражило омегу. Перемирие. Нежелание враждовать с ним. Это всё слишком делает его уязвимым, это помешает Чимину быстрее остыть к Чонгуку (при всём нежелании остывать вовсе, когда тело к нему тянет стальными цепями). Он рассчитывал, что, будучи в контрах с бывшим, сумеет в действительности сперва возненавидеть его, а после скатиться до той стадии, когда станет плевать. И тогда Чимин правда сможет двинуться дальше, следовать уготовленному судьбой плану без Чонгука.       Но у того совершенно иные планы, в отличие от омеги. Он не хочет ссориться. А хочет ли быть с ним? Чимин мотает головой, откидывая куртку и заодно дурацкие мысли. Осень в этом году отвратительная, сплошь дожди, а ведь они собирались отправиться на МТ всем издательством, чтобы расслабиться и хорошо провести время на природе.       Чимин вздыхает, оглядывая новую, ещё не до конца обжитую квартирку, куда переехал, обводит светлые стены взглядом и совершенно не ощущает от них тепла.       Это лишь в голове. Так твердит себе омега, силясь успокоиться. Это место способно стать ему домом, просто надо приложить к тому усилий, сходить в торговый центр накупить уютных мелочей, привыкнуть в конце концов и устроить новоселье с близкими друзьями. У Чимина их не так много. В силу характера многие не задерживаются рядом с ним.       Но можно было бы позвать Минджи, правда? Он может сойти за чиминова друга. Чжихё не сможет приехать, он недавно родил сына и теперь вряд ли рискнёт куда-то ехать с совсем маленьким ребёнком. Чимин загорается идеей сходить в торговый центр, а после отгулять новоселье в квартире, расслабиться и выпить.       Может, засранца главреда позвать?..       Чимин тоскливо смотрит на лапшу быстрого приготовления и совершает выбор в пользу ресторана, откуда заказывает доставку. Хочется домашней еды. Но страшно сжечь кухню. Да и за продуктами идти лень, потому, приняв ванную и дождавшись доставку, омега ужинает в одиночестве и полной тишине. Он отвык от тишины, от отсутствия вообще следа человеческого голоса рядом. И даже скандалы с Чонгуком не кажутся больше чем-то надоевшим и удушающим. Они по крайней мере могли поговорить.       Может, сходить погулять? Развеяться, послушать звуки города? Одиночество давит на него со страшной силой, какое-то тёмное, возникшее внезапно после расставания, будто с Чонгуком омега оставил свою жизнь целиком. Он не должен зацикливаться, ему нужно налаживать новый виток быта, свою жизнь выстраивать, вычёркивая из неё лишнее.       Потому Чимин, уже лёжа на диване, покупает абонемент в спортивный зал, билет в кино на какую-то комедию и смотрит в пинтересте разные симпатичные штучки, которыми можно было бы разукрасить новое жилище. Он уже почти дремлет в тишине квартиры, как внезапно раздаётся писк пришедшего смс.

Чонгук:

Ты простил меня?

      Глаза омеги округляются, брови изламываются от изумления. С чего это бывший пишет ему так поздно?.. Зачем бередит болеющую душу? Чимин начинает злиться. Чонгук сам предложил перемирие, но Чимин не хочет и не будет оставаться с ним друзьями. Разве можно быть другом с тем, кто так ранил тебя? Разве можно думать о дружбе с альфой, которому стоит тебя коснуться — и тело вспыхивает в мгновение ока? Чимин просто хочет остыть к Чонгуку, но тот назойливо не позволяет омеге оторваться и откреститься от себя. Вы: За что конкретно я тебя должен был простить?

Чонгук:

Список не составил, в чём я перед тобой провинился, разве?

Вы: Чонгук-щи, вы написали мне, чтобы поругаться опять?..       Чимин хмурится, насупливается, злится. Зачем вообще отвечает на его смс-ки? Зачем вообще позволяет себя затянуть в грёбаное болото без выхода и возможности лишний раз вдохнуть? Он скучает по Чонгуку, хочет избавиться от этих чувств, но тот не отпускает, нарочно следует по пятам и драконит сознание.

Чонгук:

Я хочу твоего прощения.

Вы: Как захотел, так и перехочешь.

Чонгук:

Язва.

      Чимин закатывает глаза и запрещает себе отвечать на это. Альфа просто провоцирует его, вынуждая сломаться и вернуться к нему. Чёртов эгоистичный собственник.       Но телефон снова бряцает, выводя Чимина из себя.

Чонгук:

Прости меня, Чимин.

Прости.

Прошу, прости.

Я идиот.

Я всегда делал тебе больно.

Мне жаль.

      — Пил, что ли? — изумлённо шепчет омега и злится ещё сильнее, потому что на слова Чонгука, бездушно выведенные электронными буквами, сердце всё равно ёкает.       Чимин злится в первую очередь на себя, ведь он тоже не в силах отпустить Чонгука. Злится и наказывает не отвечать, не поддаваться его играм, не сжаливаться над ним. Они начнут пляски с бубном по новому кругу, ничего не изменится, никто не изменится. Чимин всё ещё будет биться в глухую стену, а Чонгук обнаглеет, избавившись от вины перед омегой, и продолжит жить как жил.       Но подбородок сморщивается от чувств. Наедине с собой врать всему миру сложно. Вы: Я тебя заблокирую.

Чонгук:

Нет. Нет, Чимин, как я тогда тебе писать буду?

      Чимин невольно и язвительно прыскает. Вспоминается период, когда они только ходили вокруг друг друга, переписывались и созванивались, ещё даже не встречаясь. Альфа часто смешил его своими ответами, вынуждая трепетать. Только вот сейчас Чимин трепещет от боли, которая бьёт его каждым чонгуковым сообщением. Вы: Если напился, не веди себя позорно и не написывай бывшим.

Чонгук:

Но ведь это классика пьянок после расставаний, нет?

Я правда хочу твоего прощения.

      — Бесишь, — шепчет Чимин телефону, сползая глубже в диван и сжимая губы. Сердце гулко бьётся в груди. Вы: Ну хоти.

Чонгук:

Ты простишь меня?..

Вы: Я сказал, хоти, а не прощаю, Чонгук-щи. Доброй ночи.       Чимин откладывает телефон, больше не намереваясь отвечать бывшему. Ему и так выпадает испытание быть собой прежним, несмотря на то, как больно его видеть. Несмотря на то, что Чимину паскудно хочется его простить. Хочется сдаться, потому что он знает, что, напившись, Чонгук будет метаться и искать его, спрашивать адрес. Но Чимин его не скажет. Пусть мучается сколько влезет.       И плевать, что омега, всё предсказывая, страдает наравне.       Значит, всё ещё небезразличен. Значит, Чонгук жалеет о расставании. Но именно сейчас нельзя дать слабину и поддаться его раскаянию.       Смартфон вибрирует входящим вызовом, и Чимин раздражается совсем серьёзно. Хочет Чонгуку нагрубить, хочет рявкнуть.       Но всё ещё не заблокировал его номер. Будто наслаждается мучениями, хоть каким-то контактом, своей злостью, запрещает себе реагировать, но упивается болью Чонгука, как своей собственной. Это нужно остановить.       — Чон Чонгук, прекрати меня доставать, я хочу спать, — берёт трубку омега.       — Я закончу с приставаниями, когда ты скажешь, что простил меня за тот случай в подсобке.       — Ох, неужто у тебя затесались крохи совести и, расплодившись, начали тебя подгрызать? — язвит Чимин, обхватывая диванную подушку и зажимая между коленями. Голос Чонгука и правда кажется нетрезвым, и Чимин должен закончить этот разговор. Но не может. Чёртова омежья слабость!       — Ты всегда был моей совестью.       — Но ты глух к подобным чувствам, Чонгук-щи, — шепчет Чимин. — Так не пытайся их воскресить и притвориться нормальным человеком.       — Чимин, — вздыхает Чонгук, едва проговаривающий его имя, — прости меня, пожалуйста, за то, что я поцеловал тебя против воли. Это было ужасно. Мне правда стыдно. Я дебил, приревновавший тебя и не имевший на то права. Я всё ещё люблю твои губы… не сдержался… — бессвязный бред пробуждает дрожь в душе, и Чимин возводит глаза, молясь всем известным богам о выдержке и стали в стержне его позвоночника.       — Если я тебя прощу, ты меня оставишь в покое?       — Наверное?       — Но это не значит ничего, Чонгук, — выдыхает тихо-тихо омега.       — Я понимаю. Ты меня простишь?..       «Я всё ещё люблю твои губы», — набатом крутится в черепе, заставляя те самые подлые губы кусать.       — Я подумаю над этим на досуге, а ты вали спать, чёртов алкоголик, — ворчит Чимин, перебирая тонкую золотую цепочку на шее. Он всегда был слаб перед Чонгуком, он всегда слишком его любил.       — Всего-то раз. Это не я, а проклятый главред зата…       — Дай трубку, ты идиот, названивать ему? — слышится тоже не сильно трезвый голос Тэхёна.       — Ты умудрился меня удивить, — цыкает Чимин тому в трубку.       — Прости, язва, я думал, что хорошо спрятал его телефон, — вздыхает Тэхён. Он явно не настолько пьян, как Чонгук.       — Отвези его домой, главред, — тихо, картонно от расстройства и горечи просит Чимин, — поставь ему тазик и заранее помолись, чтобы не пришлось оплачивать химчистку такси.       — Ты сама заботливость.       — Знаю, я вообще ангел во плоти.       Тэхён хмыкает, а на фоне не слышно Чонгука, кажется, тот даже мог вырубиться, у него ни к чёрту переносимость алкоголя, в отличие от самого Чимина.       — Тэхён. — Вот и кто Чимина за язык тянет?! Альфа мычит на том конце, обозначая, что слушает. — В верхнем ящике слева от раковины антипохмельные микстурки, — дёргает Чимин цепочку, — оставь ему на тумбе.       Тэхён почему-то усмехается, и Чимину кажется, что возводит глаза к небу, будто имеет дело с противными капризными детьми.       — Хорошо, язва. Оставлю. Но ты и правда заботливый.       — А я тебе что сказал? — отодвинув от уха телефон, выкрикивает Чимин, скрывая всё то, что наваливается на душу. — Да вы на мою несравненность молиться должны, олухи-альфы.       И сбрасывает звонок.       Чёртов Чонгук, чёртов Тэхён, чёртово чиминово сердце, обливающееся кровью и выжигающее слова альфы о любви к его губам на окровавленных мышцах внутри. Чимин сморщивается и топает гневно в спальню. Одинокая постель, где кругом свито всё ещё гнездо, где Чимин хоть немного может успокоиться. Омега, ворча себе под нос, забирается в него и умещается, ворочаясь. Он должен усмирить боль и любовь внутри.       И, повертевшись, вскакивает. Роется во всё ещё стоящей у стены спортивной сумке, выуживает украденную из чонгуковой квартиры футболку, бессовестно лежавшую на кровати в тот день, обнимает её, впитывая запах густой древесной смолы, и лишь тогда застывает, засыпая в своём тщетно-безопасном коконе гнезда.

♡♡♡

      Дверь поскрипывает, когда Юнги её толкает бедром, неся в руках пакеты с продуктами, и устало вздыхает. Тишина прихожей его тут же настораживает — обычно дома не бывает тихо, отчего Юнги тут же нахмуривается. Торопливо скидывает обувь, чтобы, оставив пакеты на крохотной кухне, совмещенной с гостиной, пройти вглубь. Там — две крошечные комнаты, бывшие раньше одной, но разделённые самим Юнги при помощи перегородки. Всё темно, свет погашен.       Снова. Этот адский круг обострений начинается снова.       Юнги ощущает это по запаху, который достигает обоняния, струясь вонью через щель одной из комнат. Устал. Опускаются руки. Из года в год одно и то же, и Юнги ничего не может с собой поделать.       — Джиджи? — тихонько зовёт он, зная, что тот прячется, как и случается, когда грёбаные обострения застают Юджона. — Джиджи, детка, где ты?       Семилетка боязливо показывается из дверей его собственной комнаты, потому что знает — оплот защиты. Юнги всегда его оберегает. Он сам же подхватывает ребёнка, прижимает к груди и ощупывает. Юджон никогда прежде не поднимал руку на Джиджи, но что не стукнет в голову ему в горячке?       — Когда же это закончится?.. — на выдохе едва слышно вырывается между губ Юнги, пока он тащит Джияна — Джиджи — в сторону кухни. — Ты голоден? Давно он так? — спрашивает Юнги, убирая волосы с лица маленького омеги за уши. Стоит сводить его на стрижку, как начнёт хорошо зарабатывать.       — Как пришёл из бара с ночной.       То есть, с самого утра. И бедный ребёнок, вероятно, спрятался в его спальне на целый день. Юнги злится, но от злости становится лишь более бессильным. Последняя попытка вылечить Юджона обернулась новыми рецидивами, а Юнги вложил в это слишком много кровью заработанных денег. И всё напрасно.       — Ну и чёрт с этим, — вздыхает Юнги, стараясь улыбнуться, поглаживает Джиджи по лицу. — Хочешь курочку пожарю?       Джиджи уверенно и воодушевлённо кивает, глядя на Юнги огромными глазищами. Он до одури похож на Юджона, просто копия этого омеги, и Юнги почти больно на это смотреть.       — Папочка скоро проснётся, — тихо проговаривает мальчишка, когда Юнги сажает его на стол и принимается нервозно разбирать покупки, рассовывая по ящикам и холодильнику. Юнги поднимает на Джияна взгляд.       Тот не хочет видеть папу-омегу. И это режет без ножа.       — Поужинаем в моей комнате под ворчание телевизора. — Улыбается Юнги, и лицо Джиджи светлеет.       — Я могу поспать с тобой сегодня? — просит тот, стискивая пальцами край стола.       — Конечно, можешь, а кто меня спасать от ночных кошмаров будет? — Юнги не имеет права на личную жизнь, пока живёт тут, он знает.       И всё ещё живёт, хотя мог плюнуть и уйти восвояси. И тогда не надо было бы горбатиться, гробить судьбу, предавать мечту стать художником. Но Юнги положил на кон ради Юджона жизнь. Попрощался с мечтой. И всё ещё не уходит, потому что теперь — очередь жертвовать ради Джиджи.       Юнги не может влюбиться, потому что стыдится пьющего младшего брата. Юнги не может съехать с квартиры, купленной с трудом, потому что боится за жизнь Джиджи. Юнги ничего в чёртовой жизни не может, потому что это Юнги. Слабый, молчаливый Юнги, которому под силу только молчать и работать, положив хребет ради других людей.       — Юнги, я очень скучал, — тянет тонкие ручки Джиян, и злость сходит на нет, оставляя после себя лишь опустошение. Нижняя губа Юнги вздрагивает, и он тянется к Джиджи, чтобы позволить себя обнять, обхватить в ответ и втянуть запах детских тёмных волос.       — Я тоже, плюшка, скучал, не представляешь, как.       И как он должен был думать о себе? Как мог бросить Юджона одного, как посмел бы бросить Джиджи?.. Юнги прижимает племянника к груди, поднимает со стола и вынуждает сесть культурно на стул. Большеватая растянутая майка на тощем теле, улыбка, неполная, там ещё не вырос новый клык, выпавший недавно; Юнги улыбается в ответ и треплет Джияна за щёку, а сам принимается готовить.       Несмотря на то, что не чувствует спину, потому что вечерами всё ещё подрабатывает. Потому что фактически содержит Джиджи, ведь Юджон не приносит домой ни копейки, невзирая на то, что работает в баре. Несмотря на то, что в горле опять встаёт горький комок. В «Накао» кажется, что всё не так плохо, что жизнь налаживается, вот только стоит заявиться домой, учуять грёбаную вонь спиртного, схватить Джиджи и окунуться во всё это с головой, Юнги понимает — ничего не изменится. Ничего не изменится, пока он здесь.       А он здесь, пока здесь Джиян, которого бросить не может.       Юнги давит в себе очередную порцию возникающего, как всегда унизительно молчит, когда хочется кричать, вздыхает и кладёт первый кусок курицы на сковороду.       Там, в «Накао», по-другому. Там изящные интересные люди, там взглядом очерчиваешь колорит, и сквозит важность и уверенность в действиях каждого. Там Чонгук, который спрашивает, как прижился Юнги.       Почему-то вспоминается лицо Тэхёна, купившего ему графический планшет для работы, который Юнги запрятал как можно глубже в рюкзак, брошенный возле стола. Его прохладные тёмные глаза, его простота, будто чёртов планшет ничего не значит.       Но не для Юнги. Не для Юнги, который складывает каждую копейку, терпит Юджона с вечными запоями, воспитывает Джияна. И всё равно Юнги унижение проглатывает, улыбается, когда Джиджи обхватывает его руками за туловище сзади, не в силах тонкими ручонками обвить как следует, и тихо рассказывает, какую букву он умудрился сегодня найти на книжной полке Юнги.       Он справится. Он точно справится. Со всем. Несмотря ни на что.