сияж

      В автобусе душно и пахнет чьими-то духами, когда Юнги протискивается между двумя рядами сидений в тесном проходе, неся ближе к коленям собранный рюкзак. Ему было трудно решиться поехать на МТ, потому что всё время в поездке он будет думать о Джиджи и о том, чтобы с мальчиком всё было хорошо. Юджон не появляется дома уже несколько дней, что омегу не удивляет, и Юнги надеется, что денег, скопленных им, хватит на рехаб для брата, дабы в очередной раз на краткий промежуток времени избавить его от пьянства. Мало верится на самом деле, но надежда — штука живучая. И некоторые, о ком надеятся, не стоят её света.       Юнги вздыхает, отыскивая отведённое ему место в секторе автобуса, предназначенного для головного офиса «Накао». Отыскав кресло, куда приземлится на ближайшие пару часов, встречается с тёмными глазами альфы, уже вовсю уставившегося на него снизу. Юнги покрывается горячими покусываниями мурашек, когда Тэхён глядит так. И кажется, что от его взгляда не скрыться нигде, а тем более на таком близком расстоянии.       Омега судорожно оглядывается, и даже в разуме проскальзывает мысль о том, чтобы с кем-то поменяться местами. Чимин, нацепив повязку на глаза, уже делает вид, что дремлет, Чонгук тихо беседует с Доджином, а Минджи не поднимает глаз от книги. Нет никакого спасения от этого альфы.       — Эй, ну что там? — раздаются позади возмущённые крики — Юнги загородил проход автобуса и создал затор для остальных работников «Накао», которые собрались для встречи и провождения времени вместе.       Юнги сглатывает и поспешно садится рядом с Тэхёном. Он надеялся, что сможет занять место у окна — его всегда завораживала плывучесть пейзажа, пролетающего мимо. Но Тэхён явился в автобус первым, так что успел сесть подальше от прохода. Юнги засовывает рюкзак себе в ноги, замешкавшись, так как не успел положить тот в багажное отделение, и сжимается.       — Подушку? — слышит он бархатистый голос рядом и поспешно оборачивается.       Тэхён и правда протягивает ему дорожную подушку под шею, но омега отрицательно мотает головой.       На большом экране в голове автобуса уже крутится какой-то сериал, и Юнги изображает активную увлечённость, хотя за гомоном голосов в отправляющемся транспорте даже не слышит реплик актёров. Обернувшись снова, замечает, что Чимин дремлет на плече Минджи в повязке, а Чонгук увлечён своим телефоном.       Тэхён рядом с ним тоже деловито смотрит в экран, пока автобус трогается с места.       — Бывал когда-то на подобных сабантуях? — негромко интересуется альфа, и кусачие мурашки возвращаются.       Есть что-то в нём такое… волнующее. И дело не просто в его внешней привлекательности, которую трудно не заметить. Есть в нём нечто неуловимое, оно пугает Юнги, настораживает, вызывает столпотворение мурашек по его предплечьям и бёдрам.       — Нет. — Вертит Юнги головой. — Там, где я работал раньше, не было ничего подобного.       — А ты много где работал? — старается развить Тэхён разговор, и Юнги не понимает, как ему вежливо выбраться из ловкого капкана беседы.       — В основном в сфере обслуживания, — выдыхает он, отвернувшись от Тэхёна и надеясь, что тому расхочется говорить. — И мелкие подработки типа курьера…       — Как ты, имея образование художника и настолько обширный талант, прозябал на подобной работе? Удивительно, что тебя никакое издательство раньше не загребло.       Юнги ощущает, как у него краснеют уши и шея. Жар стекает под футболку, концентрируется на изгибе поясницы, отчего Юнги поджимает губы. Он не привык делиться слезливой историей своей жизни, не привык, что его жалеют. Он всегда опасается людской доброты, особенно от незнакомцев, потому что добрые люди могут оказаться жестокими.       Тэхён снова смотрит так, словно хочет вывернуть омегу наизнанку. Юнги сильнее стискивает губы в одну линию.       — Бывают люди, господин Ким, которым не везёт.       — Я не верю в везение, — отрезает Тэхён. — Всё в наших руках.       Это больно бьёт Юнги под дых. Он не выбирал такую жизнь. Или всё же выбрал?.. Осознанно или нет, но сделал шаг в ту или иную сторону, который после привёл Юнги к определённой точке — к этому автобусу, к примеру.       — Это ваше мнение, — вяло отвечает Юнги, подёргивая плечами.       — Почему тебе пришлось много работать и не использовать свой настоящий талант? — склонившись к омеге, спрашивает Тэхён, и Юнги пытается спастись от захвативших тело мурашек, да только тщетно.       — Потому что у меня на плечах остался младший брат, — выпаливает он, нахмурившись. — И мне нужно было его поднимать на ноги.       — А родители?       — Они разбились, когда мне было семнадцать, — не хочется поднимать жуткую и всё ещё болящую тему — сколько бы лет ни прошло, Юнги всё ещё не хватает родителей. Их мудрости, их плеча.       — Мне жаль.       — Не нужно меня жалеть, господин Ким, — шепчет Юнги. — Не нужно.       — Как скажешь. — Взгляд Тэхёна темнеет чем-то невыразимым, и Юнги отворачивается от него, разглядывая проход и покрытие пола автобуса, пока пытается не расклеиться от того, что кто-то влез ему под кожу, когда Юнги этого не хотел. — Тебе так претит мысль о том, чтобы находиться рядом со мной даже в автобусе?       Юнги оборачивается на задавшего вопрос альфу и округляет глаза. Тэхён не выглядит обиженным или уязвлённым. Он спрашивает совершенно спокойно, и от этого Юнги, кажется, ощущает себя ещё более неловко.       — Это не так, — выпаливает Юнги поспешно, а после замолкает. — Вы мне не противны. Мне не противно сидеть с вами.       — Но тем не менее ты взглядом словно бы искал спасения от меня. — Усмехается Тэхён, закинув ногу на ногу.       Юнги пунцовеет, вздёргивая к нему взгляд. Сердце колотится где-то в глотке.       — Меня пугает ваша настойчивость, — отрезает Юнги, вспомнив вдруг слова, сказанные омегой в консультации.       О том, что Юнги должен хотя бы начать бороться, что после первого шага последующие окажутся лёгкими.       — Мне жаль, если я испугал тебя, — вкрадчиво произносит Тэхён, сперва опустив веки с длинными ресницами, а после снова взглянув на него. Сердце поднимается выше по горлу.       Ну почему рядом с этим мужчиной он неизбежно задыхается? Почему так дрожит в его присутствии? С самой первой встречи… Тэхён вызывает неясности внутри, как будто привычной пасмурности внутреннего мира омеги недостаточно.       — Но ты мне нравишься. И я не могу просто взять и отступить. Не смогу стать тем, кого ты выберешь — так хотя бы другом попытаюсь быть. Знаешь, о людях, дорогих сердцу, хочется заботиться. Мне хочется о тебе позаботиться, Юнги-я.       Юнги поджимает губы и, скрестив руки на груди, отворачивается, ничего не отвечая. Он попросту не понимает, что должен сказать в ответ на ещё одно признание. Он не привык, что может кому-то нравиться. И не знает, как должен себя вести.       Мерное покачивание автобуса его убаюкивает. Он не спал прошедшей ночью от волнения из-за предстоящей поездки, так что сон быстро смаривает сознание. Юнги просыпается лишь на кочке, когда автобус подскакивает, и сонно разлепляет веки, почти не понимая происходящего. Ощущает, как шею придерживает что-то мягкое, ощупывает подушку, прежде чем сильная ладонь давит на его затылок.       — Поспи ещё немного, — шепчут ему, и Юнги, ещё не проснувшийся, покорно опускает голову.       Висок сталкивается с чем-то крепким, но Юнги вдруг становится удивительно комфортно. Он сопит, сомкнув веки и откинувшись на кого-то, пока автобус продолжает покачиваться на дороге.       — Не всегда плохо, чтобы тебя кто-то пожалел и подставил плечо, — льётся шёпот в ухо, и Юнги хмыкает сквозь дремоту, устраиваясь поудобнее, пусть пока не догадывается, на чьём плече спит.       Быть может, думается Юнги, на несколько минут прикорнуть и отбросить мысли неплохо. Быть может, голос, похожий на бархат, прав. Лишь бы был человек, чьё плечо можно схватить как опору.

♡♡♡

      Чимин с придирчивостью рассматривает эко-домик, доставшийся им с Юнги. Это маленькое конусообразное сооружение с красивым окном и двумя односпальными кроватями да тумбочками подле. Чисто, пахнет древесиной и свежим-свежим воздухом прилеска, куда они прибыли. И хочется зажмуриться на мгновение, улавливая его, пока то не исчезло бесследно.       Юнги спотыкается о собственный рюкзак и шипит, привлекая внимание Чимина, а тот улыбается, наблюдая за соседом. Омега мигает в ответ на смешки Чимина.       Чимин видел, как Юнги дремал, размякнув, на плече Тэхёна. А ещё видел, каким взглядом альфа упёрся в чужое расслабленное лицо. Никогда прежде Тэхён не выглядел таким… таким влюблённым. Но при этом что-то им обоим мешает. Чимин не хочет погружаться в тернии чужих отношений, когда в собственных разобраться не в состоянии, потому, весело говоря об отвлечённом, принимается раскладывать вещи в их временном пристанище.       Компания из сотрудников «Накао» к вечеру, преодолев препятствие с игрой в бадминтон и теннис, накрывает на столы возле бани, которую уже сотрудники комплекса отдыха для них растопили. Настоящие бани, истапливаемые дровами, где пар на камнях будет пахнуть можжевельником и хвоей, а ещё эвкалиптом, и можно пропотеть как следует. Чимин смеётся над шуткой альфы из эйчар-отдела, когда ловит на себе взгляд Чонгука. Тот отворачивается, как только омега обращает на него внимание, и от этого тоже хочется посмеяться.       Чимин немного зябнет, невзирая на то, что выпил уже немало сомэк, а когда ощущает наброшенный на плечи тонкий флисовый плед, вздёргивает голову. Тэхён раздаёт одеяла тем, кто мёрзнет, и, накинув покрывало на чиминовы плечи, укрывает Юнги, неловко поглядывающего на главреда и тут же устремляющего взгляд куда угодно в пространство. Странные они. Чимин хихикает в уголок пледа и прижимается к Юнги, сидящему рядом, поближе, отчего омега тут же вздыхает и плечом жмётся в ответ.       — Ты совсем не пьёшь, — тихо интересуется Чимин у него, привлекая карий взгляд.       — Не люблю алкоголь, — шёпотом отвечает Юнги, вздохнув.       Чимин понимающе кивает и подвигает к Юнги ближе пачку сока, чтобы не приходилось тянуться через других людей.       Шутки и истории сыплются со всех сторон, и Чимин не упускает шанса вставлять свои реплики, грызться с Тэхёном и ловить взгляды Чонгука на себе. Особенно в моменты, когда кладёт голову Юнги на плечо; Чонгук не подозревает, что ревновать к Юнги глупо и бесполезно, так как тот является омегой, но недовольство и ревность альфы льстят, как льстило бы любому другому омеге такое проявление внимания. Чонгук и правда сдерживается, о чём-то беседует с другими сотрудниками и рассуждает о бане.       После парилки алкоголь усугубляет ситуацию, и Чимин уже безостановочно хохочет, поддевает эйчаров и доводит Тэхёна до белого каления. Юнги пропал из поля зрения, и Чимин не может его найти до момента, пока Минджи не утаскивает его обратно в парилку.       Пот льётся градом, омеги трещат между собой, а у Чимина от выпитого начинает болеть голова. Подташнивает — не стоило перебарщивать с пивом и соджу, выпитыми вприкуску с барбекю. Чимин выходит из парилки пораньше. Кутается в два пледа сразу и бредёт по территории, украшенной небольшими фонариками, да силится разглядеть звёзды среди пасмурности осеннего неба. Получается чуть лучше, чем в большом насыщенном электричеством городе, но всё равно после выпитого двоится в глазах.       Чимин быстро замерзает, он впервые за долгий срок не думает ни о чём и ни о ком, и омегу это устраивает. Кутается в пледы, мёрзнет и прячет уши в тёплых ладонях, пожалев, что не взял из предбанника махровый халат с капюшоном.       — Продрог? — доносится до боли знакомый голос. Куртка Чонгука ложится на плечи прямо поверх пледов, капюшон прикрывает голову и влажные после бани волосы, и омега оборачивается к нему.       Разнеженный, слишком выпивший, он боится совершить что-то сродни происшествию в лифте и одновременно с тем хочет сделать глупость. А глупость стоит перед ним со своими круглыми сверкающими светом тускловатых звёзд глазами и обликом любимого мужчины больно колет в груди.       — Прогуляемся? — пьяненько просит Чимин, поджимая пальцы ног в шлёпках. Надо было надеть носки, почти ноябрь месяц всё-таки…       Чонгук молчаливо кивает и движется в сторону границы прилеска, окружающего комплекс для отдыха. Тут и там резные металлические фонарики освещают крыльцо эко-домиков, кое-где зажжён свет — некоторые отдыхающие здесь не относятся к их издательству, Чимин замечает Доджина и Минджи, о чём-то тихо беседующих с чашками горячего чая в руках. Улыбается. Ему так нравится это умиротворение, этот стелящийся туманом покой.       Минуют и домик, где они с Юнги заселились — свет там погашен, и это вынуждает Чимина насторожиться. Вдруг его непутёвый сосед потеряется в темноте? Но он замечает, как кто-то закрывает окно, прячась от холода, и тут же успокаивается.       — Мне нравится твой выбор места для МТ, — тихо произносит Чонгук, примагничивая его взгляд. — На свежем воздухе с кучей мяса даже дышится лучше.       Чимин приподнимает брови и усмехается.       — Ну я же выбирал!       — Сам оплот скромности, — тянет Чонгук, чуть склоняясь к нему, и Чимин, посмеявшись, вздыхает.       Как же рядом с ним комфортно. Давно забытое за скандалами время, когда существовали лишь одни они — вдвоём, без разлучника в виде непонимания и несговорчивости. Когда много часов разговоров обо всём и ни о чём, когда фильмы на минимальной громкости сквозь взгляды в лица друг друга. Когда покой, умиротворение и комфорт пребывания с другим человеком. Почему всё не могло остаться именно так?       Чимин прячет пальцы в длинных рукавах чужой куртки, и Чонгук за ним наблюдает.       — Спасибо, — выдыхает он, не глядя в ответ, — за картину. В этом году ты превзошёл сам себя.       Чонгук кивает, всё ещё пялясь и пробуждая колкие мурашки. Когда Чимин поднимает взгляд, только в этот миг альфа заговаривает:       — Мне показалось, что раз я не мог долго увидеть правды в твоих словах, надо начинать работать над этим. И сперва вспомнить. Обо всём, что было до этих ссор.       Чонгук почти озвучивает царящие внутри Чимина воспоминания о том, какими были их отношения. К сожалению, такими они уже не будут никогда. Потому что оба поняли свои цели и принципы, как и различия в характерах. Чимину становится печально, и он поджимает губы — всё же горячительные напитки делают своё дело и вынуждают его нутро, подобно устрице без раковины, размягчаться и оказываться беззащитным. Чимину беззащитным быть не нравится, потому он вздрагивает, когда, стоит им остановиться в темноте под деревом недалеко от эко-домиков, Чонгук дотрагивается до озябших омежьих ладоней.       — Я, Чонгук-щи, — начинает сорванно Чимин, когда альфа подносит его пальцы к губам и старается согреть дыханием, — не думаю, что у нас правда что-то получится.       — Я хочу изменить твоё мнение в этом отношении, — негромко парирует Чонгук, растирая его пальцы. — Чай будешь? Я схожу, заварю.       Чимин кивает — ему бы стоило протрезветь. Особенно в темноте и интимности обстановки, где они снова начали копаться в собственных ранах, особенно рядом с Чонгуком, который доводит до тахикардии его сердце.       Чонгук торопливо уходит, оставляя Чимина под деревом. Тот, вдыхая запахи хвои, опавшей листвы и холодной коры, зажмуривается, подставляя небу лицо. Быть может, там есть ответы, и они соизволят на Чимина снизойти.       Он бы очень хотел быть с Чонгуком. Снова считать его своим. Снова иметь право на место в его объятиях. Но не намерен возвращаться в прошлую колею, а словам Чонгука об изменениях пока не верит, так как надо увидеть их прогресс, а не только упоминания. И сердце дрожит от того, как Чимин волей-неволей представляет себе, как будет с ним рядом снова.       Через силу отогнав образы, обхватывает себя руками и трёт плечи. Холодно. Зима на носу. Ещё немного, и приблизится Рождество — ещё один любимый чиминов праздник.       Когда уже в ладонях оказываются зажаты горячие бока керамических чашек, взятых с общей кухни, альфа и омега греют руки. Озябший на октябрьской промозглости, Чимин поднимает глаза к Чонгуку, потому что тот задаёт ему вопрос:       — Помнишь, когда мы были на фестивале фонариков в Гонконге в прошлом году с семьёй Тэхёна, ты спросил, почему люди пускают эти фонарики?       Чимин изгибает бровь, скептично оглядывая в темноте заострившиеся чонгуковы черты.       — Они верят, что фонарики донесут их мечты прямиком к небу.       Чонгук какое-то время молчит, опустив взгляд в кружку с темнеющим в ней чаем.       — И было бы, бесспорно, романтично сказать, что я бы загадал именно тебя, отправив такой же фонарик в небо. Но я бы, наверное, написал другое желание.       Чимина то ли спросить, то ли всё-таки отфыркнуться от поднятой темы подстёгивает, от неё печёт основание шеи и волоски на руках дыбом поднимаются. Любопытство, заложенное в коде его создания, не выдерживает чонгукова молчания.       — И что бы ты в таком случае отправил с фонариком в полёт?       Чонгук улыбается лишь краем губ, прежде чем вернуть к омеге свой взгляд. Вздыхает, словно борется с самим собой. И нет более страшного врага — Чимин знает, — чем то, что находится внутри тебя. То, что побороть практически невозможно, но всё же не безнадёжно.       — Я бы загадал стать тем человеком, который достоин тебя и способен сделать тебя счастливым.       Чимину не хочется верить в искренность этих слов, да только Чонгук — его капкан. Даже если омега думал, что у него получилось вырваться, всё оказывается не так. Он застрял среди зубьев, барахтается, видя выход, но, видимо, не прилагает достаточно усилий, чтобы туда прорваться. Чимин смотрит на Чонгука чуть снизу, широко раскрытыми глазами, отражающими свет — тусклый, едва до них добирающийся со стороны освещения эко-домиков. Смотрит молча, обхватывая горячую кружку с чаем, и не понимает, как рядом с ним скрывать эмоции. Чимину хочется верить — так просит сердце. И хочется отринуть все соблазнительные слова, как советует разум.       Чонгук подходит ещё ближе, и Чимин раскрывает глаза ещё шире, совсем наивно, околдованно. Из влюблённого сердца можно вить верёвки, и как с этой уязвимостью побороться, Чимин не знает от слова совсем. Ведь его трепещущая мышца отчаянно вздрагивает, когда альфа протягивает руку, удерживая кружку в свободной, чтобы…       Чимин думал, что Чонгук прикоснётся, заставляя его утратить самообладание, но нет — альфа поправляет чуть сползший капюшон, легко-легко оставляя след своего касания, неизбежно вонзающийся в чиминову душу. И дышать трудно, и глаза распахиваются только шире. Чонгук глядит в ответ из-под ресниц, и омеге кажется, словно тот его вот-вот поцелует.       И не поймёт, как отреагирует в этот миг — ответит или оттолкнёт? Кто победит — разум или узел, в который Чонгук свернул его сердце? То дрожит неровными ударами в груди, Чимин тянет ладонь к шее, чтобы вцепиться в цепочку, нервно её перебирая, однако ощущает лишь пустоту между ключиц.       — Моя цепочка, — хрипловато вспыхивает омега, и Чонгук всё же делает шаг назад. — Кажется, я потерял её в парилке…       — Пойдём, поищем, — предлагает Чонгук, прекрасно зная, что это подарок папы Чимина, и он очень ценен.       Они оставляют чашки на крыльце кухни, торопясь к уже закрытой парилке — время для купания закончилось, территория погрузилась в бескрайнюю тёмно-синюю ночь, и они, пригнувшись, чтобы никто не заметил, стремятся к притворённой двери, которую Чимин испуганно дёргает и с облегчением выдыхает, обнаружив её не запертой. Опасаясь включить свет, чтобы охранник не застал их за проникновением, они светят себе фонариками телефонов.       — Чёрт… — ругается омега, смотря в корзине с использованными полотенцами. Папа подарил ему эту цепочку на двадцатилетие, и омега ни разу её с тех пор не снимал… расстегнулась и канула в небытие?       Мы ищем потерянные вещи не из-за их стоимости. А из-за памяти, которую в себя те впитали. Память, выжженная на этой цепочке, пахнет беззаботностью юности Чимина и родительским домом, он просто не имеет права её утратить.       — Чёрт, — почти хнычет он, рассердившись.       — Мы найдём её…       — Перестань. Я сам могу поискать! — срывается от взрыва эмоций после разговоров у дерева и факта потерянной драгоценности Чимин. — Иди спать.       — Я поищу вместе с тобой. — упрямствует Чонгук.       — Знаешь, ты стал таким внимательным с тех пор, как я всё же решил уйти, — омега и сам не понимает, что движет им, когда слова вырываются из горла.       Чонгук выпрямляется и нахмуривает тёмные брови.       — Намекаешь на то, что я гонюсь за тобой только из-за каких-то комплексов? — Чимин встаёт тоже и отряхивает брюки после поисков на полу предбанника.       — Заметь, это я не говорил. Это твои слова.       Чонгук стискивает губы, а ноздри его от эмоций трепещут яростью.       — Или, может, дело в том, что я начал осознавать свои ошибки и хочу их исправить?       — Или же в твоём нарциссизме и желании вернуть свою игрушку, — упрямо выпаливает Чимин, хотя понимает, что пора бы замолкнуть.       — То есть, в твоём понимании мои чувства и раскаяние, мои попытки вернуть тебя и признание ошибок — лишь игра? То, чем можно пренебречь? — понижается чонгуков голос.       — Когда это тебя стали волновать чувства? — усмехается Чимин, почти не ощущая, что дрожит. — О моих ты никогда не думал!..       — А ты о моих? — вдруг кажется глухим голос Чонгука. Чимин застывает с открытым ртом. — Я не отрицаю, что вёл и порой веду себя как мудак. Что я виноват в нашем разрыве, Чимин. Но хоть раз ты подумал о моих чувствах? Ты только хотел, чтобы я открыл тебе двери в своё хранилище секретов, чтобы я вдруг, как будто меня озарением по голове дёрнуло, понял, что хочу семью и детей.       Чимин вздрагивает.       — Но ты никогда не спрашивал об истинных причинах. А если и вскользь спрашивал, ты никогда не переставал на меня с этим давить. Я не просто безответственный мудак, понятно? — Дыхание Чонгука сбивается, он сощуривается. — Ты не интересовался, почему я так всё это отрицал. Ты не хотел слышать правдивый ответ, вцепившись в то, что можешь меня чудесным образом исправить любовью. Но нет! Это так не работает. Я не был готов. И я не готов сейчас открывать причины даже любимому человеку, и ты знаешь, как больно, когда я всегда перед тобой виноват, когда не имею права на собственные чувства, хотя не умею их выражать! Я бывший-козёл, который тебя обидел, — Чимин пятится, упираясь лопатками в стену, — я урод, расставшийся с тобой, а теперь не дающий тебе жить дальше. И я готов признавать всё это. Мало этого — я готов бороться со всем этим, я пытаюсь бороться с собой, чтобы стать лучше для тебя.       Они застывают, глядя друг другу в глаза и чувствуя, будто всё снова рушится.       — И этого для тебя всё ещё недостаточно. Ты всё ещё каждый мой шаг обесцениваешь.       Чонгук вздыхает, словно поняв, что взорвался, не выдержал, сорвался на Чимина, а тому становится больно в душе.       Они никогда не понимали друг друга.       Один слишком давил.       Второй — оборонялся.       Полярно разные влюблённые, никак не готовые ни отпустить друг друга, ни тем более приблизиться снова.       Чонгук, потерев переносицу, выдыхает тихое «Прости», и уже собирается уйти из бани прочь, даже шагает к двери, отвернувшись от омеги, но не успевает — Чимин хватает его за рукав тёплой серой рубашки, не давая сбежать.       — Прости меня, — шёпотом выдыхает омега, глядя в чонгуков затылок. — Я тоже порой веду себя как мудак. Прости, Чонгук.       Альфа осторожно разворачивается, кусает свою нижнюю губу, посматривая на Чимина, а после, не сдержавшись, прижимает его к себе. Кольцо его сильных рук смыкается вокруг Чимина, и тот задыхается домашним древесным запахом смолы, исходящим от кожи Чонгука, когда обнимает его за шею трясущимися руками, льнёт в ответ. Альфа вжимается в его щёку, ведёт носом, словно за неспособностью выражать чувства словами пытается объясниться хоть так. Простить. Попросить прощения. Показать, что всё ещё любит, и разодрать чиминово сердце на мелкие кусочки.       Омега судорожно втягивает воздух носом, понимая, что новый поцелуй всё же сегодняшней ночью грянет, и он не сумеет его остановить. Потому что, ощущая губы Чонгука на своих, дрожит всем тем, что они ещё прожить вместе не успели, но всё же оно им, кажется, суждено, просто оба пока не понимают, как сделать так, чтобы путь был удачным.       Чимин теряется в нём, как тогда в лифте потерялся, вплетает в чонгуковы волосы тонкие замёрзшие пальцы, притягивает ближе, позволяя стискивать свою талию и чуть приподнимать над полом. И как же тепло ощущается дом в его руках, а тоска кажется более терпкой, словно туда от души насыпали перца чили.       Чимин всхлипывает в поцелуй, когда Чонгук обхватывает его нижнюю губу и втягивает в рот, когда прижимает всё крепче, так, что некуда деться и нечем дышать. Его рот касается чиминовой шеи, и не выходит не запрокинуть голову, принимая порхающие касания. Чонгук целует шею жадно, оставляя следы своих зубов, отчего у Чимина подкашиваются колени.       Словно любит и будет любить только его. Или это омега так наивно надеется.       — Чонгук… — тянет он жалко и разнеженно, так же, как его подогнувшиеся колени.       — Скажешь остановиться, и я… — не заканчивает альфа, и Чимин прекрасно его понимает.       Но не останавливает, а тянет к себе ближе, кусая за нижнюю губу.       Боже, как он скучал по вкусу его губ на своих.       — Обожаю твои губы, — хрипло шепчет сквозь поцелуй альфа, вынуждая его дрожаще усмехнуться и зажмуриться в миг, когда Чонгук подхватывает его под бёдра и толкает дверь в абсолютно тёмную и почти остывшую парилку.       Телефон падает на скамейку, выпущенный из пальцев, альфа снимает с омеги свою же куртку, тянет пледы и толстовку, целует в обнажившуюся косточку ключицы, вырывая судорожные вздохи. У Чимина после расставания даже мыслей не было о другом альфе, и каждое касание ощущается особенно остро, особенно жаждуще. Чонгук осыпает его губами и руками, прижимает к себе, завалив на скамейку, и Чимин издаёт тихий возбуждённый звук.       Едва ли можно разглядеть черты альфьего лица, хотя Чонгук никогда не был скромником, и секс при выключенном свете — это не про него. Оттого особенно остро и непривычно ощущается контакт их тел сейчас.       Чимин чутко вздрагивает, когда его вытряхивают из треников, оставляя обнажённым. И он должен был остановиться ещё до парилки, должен был уйти, но сердце всё-таки на этот раз берёт над омегой верх на пару со сжигающим желанием притронуться к Чонгуку, за что потом будет обрушен шквал уничтожающих мыслей, когда всё закончится.       Но… Чимин лишь целуется с Чонгуком в тёмной парилке при свете фонарика с телефона, обнимает его за взмокшую в тепле шею и впивается пальцами в мокрые прилипшие прядки волос. Он вздрагивает от нежности и тоски, острой, перечной, затаенной в скольжении чонгуковых рук по его бёдрам, выгибается навстречу, стоит альфе прижаться к его телу грудью, забравшись на скамью. И тела обжигаются друг о друга, почти высекая искры.       Чимин едва дышит, он возбуждён, и Чонгук это чувствует по сгустившемуся и ставшему тяжелее запаху жжёного сахара, почти першащему в горле. Но кажется, будто ароматом феромонов упивается, собирая с изгиба шеи, прежде чем поцеловать в него.       Спускается лаской ниже, цепляя губами соски и дразня прогибающегося в спине Чимина, готового глупо отдаться эмоциям и этому мужчине, за что будет ненавидеть себя с утра. Чонгук шумно и мокро целует вздрагивающий живот, спускается ещё ниже, вынуждая Чимина запрокинуть голову, когда скользкий язык проходится по твердеющему члену. Колени немеют, пальцы на ногах поджимаются, а Чонгук приподнимает чиминовы бёдра, вынуждая лечь. Альфа и сам тяжело дышит, губы припухли от ласки, и Чимин коротко тихо стонет, когда его поцелуи волной возбуждения обрушиваются на мошонку и ягодицы.       Он хнычет, возводя глаза к чёрному потолку и едва заметным теням, возникшим из-за света фонарика. Кусает нижнюю губу и ёрзает, пока язык Чонгука не достигает мокрого от желания ануса — тело Чимина не забыло, как им прежде было хорошо.       Он всегда творил что-то невероятное, схватив Чимина вот так и спустившись ниже, что-то, после чего Чимин себя не человеком ощущал, а лужицей какой-то. И он делает это снова. По парилке разливается тихое постанывание на грани выдоха из последних сил, Чимин впивается пальцами в чонгуковы растрёпанные волосы и закатывает глаза, пока альфа, то вторгаясь в него языком, то мучая, когда погружает в рот твёрдый омежий член, испытывает бывшего на прочность.       Чимин срывается на ещё более громкий стон, стоит альфе проникнуть в него пальцами. Изгибается в пояснице до предела, почти судорожно отрывая бёдра от скамейки и сдерживая в них отчаянную дрожь. Рот Чонгука продолжает мучить его, истома сковывает конечности чрезмерным напряжением.       — Поцелуй меня, — то ли приказывает, то ли умоляет Чимин вполголоса, и Чонгук на локте поднимается, чтобы оказаться прямо над омегой.       Его пальцы всё ещё внутри Чимина — с влажным звуком проникают в омегу, потому что прекрасно знают, как именно он любит, как именно сильнее окажется оргазм. Чимин сорвано дышит, обхватывает Чонгука за шею и притягивает ближе, чтобы голодно поцеловаться. Так, как ему всё это время не хватало по утрам, как раньше, когда его будили с особенной горячностью в постели, показывая, что Чимин ему принадлежит всем: телом, сердцем, душой.       И ничего не поменялось.       Чимин всё ещё принадлежит, как бы ни боролся.       Принадлежит ли ему Чонгук?..       Альфа ловит его язык в момент, когда Чимина изгибает вершиной удовольствия, глушит тягучий омежий стон своим ртом и, издавая низкие звуки, посасывает самый кончик языка. Чимин медленно размякает в ладонях Чонгука, а тот вытаскивает влажные пальцы в естественной смазке, чтобы обнять омегу и покрыть поцелуями его плечи, ссутулившиеся в болезненной беззащитности перед ним.       — Это ничего не значит, — необдуманно выпаливает Чимин, хрипит после полученного удовольствия и отводит взгляд, лишь бы с чонгуковыми глазами не столкнуться.       Чонгук молча помогает ему одеться и подсвечивает фонариком. Неловко, всё ещё ощущая вкус друг друг во рту, а кожу — на своей коже, они покидают парилку. Свет чонгукова телефона чего-то касается на полу, и альфа склоняется. Чимин вздрагивает, заметив, как он поднимает блеснувшую цепочку.       — Пусть ты говоришь, что это ничего не значит… — тихо и твёрдо произносит он, отложив телефон и перекинув цепочку через чиминову шею.       Щёлкает застёжка, лёгкий холодок притрагивается к омежьей шее, привычно осев там родным и знакомым. Взгляд широко распахнутых чиминовых глаз снова упирается в чонгуково лицо.       — Для меня это значит всё.       И покидает омегу, вздрогнувшего от вымолвленных слов и от того, как болезненно раскрылся ему Чонгук сегодня.       Никто из них не идеален. Они оба натворили дел. Но сегодня становится понятно, что Чонгук хоть как-то пытается исправиться. Ради него.       Чимин выходит из бани, стискивая телефон в руке, и почему-то ветер без Чонгука рядом кажется слишком уж колючим.

♡♡♡

      Сон не приходит, сколько бы он ни крутился. И то ли это душно в эко-домике, то ли мешают собственные ноги, то ли что-то всё-таки внутри Юнги не даёт ему успокоиться. Он ворочается с боку на бок; от запаха алкоголя в связи с произошедшим недавно дома захотелось уйти пораньше. Не может Юнги спокойно смотреть на то, как отдыхают его коллеги, опрокидывая стопку за стопкой, и не думать о несправедливости. Почему другие люди нормально переносят алкоголь, останавливаются, когда чувствуют, что хватит, не пьют по несколько дней подряд? Почему они — да, а Юджон — нет? С чем это связано, к чему прикреплено, от чего зависит? Юнги не понять. И один вид алкоголя делает ему плохо как морально, так и физически.       В очередной раз перевернувшись с боку на бок, Юнги вздрагивает — кто-то стучит в окно их с Чимином домика. Соседа по-прежнему нет, наверняка он отдыхает с остальными, ни о чём таком не размышляя. Юнги напрягается, нахмуривается и хватает телефон как самое тяжелое, что есть под рукой. Кому понадобилось стучать в его окно посреди ночи, когда гулянка уже потихоньку сходит на нет, а Юнги уже исчез из общей компании работников «Накао»?..       Настороженно приблизившись, он стискивает челюсти и распахивает створку. Та обо что-то с глухим звуком ударяется, раздаётся растерянное и знакомое «Ай!» и кто-то явно валится на тёмную влажную в ночи землю под эко-домиком. Лицо Юнги удивлённо вытягивается, он почти наполовину высовывается из окна, чтобы разглядеть позднего «гостя», и светит фонариком в лицо… главного редактора и директора издательства. Тэхён сидит на заднице, потирая ушибленную часть лица, щурится от света фонарика, так что Юнги, ойкнув, спешит убрать телефон.       — Я, конечно, всякое в жизни испытывал, но чтобы меня окном… — почему-то громким шёпотом выдыхает альфа, поднимаясь на ноги и отряхивая светлые спортивные и явно испачканные в районе ягодиц землёй и мокрой листвой брюки.       — Несолидно для главного редактора околачиваться под окнами чужих домиков, — выпаливает в шоке Юнги, широко раскрытыми глазами следя за тем, как Тэхён забирается на выступ, чтобы подняться к нему ближе. — Зачем вы пришли?       — Несолидно околачиваться, — шепчет альфа, и лицо Юнги начинает печь от смущения — Тэхён настолько близко поднялся к нему, высунувшемуся из окна, что их носы вот-вот столкнутся.       Потому омега отшатывается, схватившись за подоконник.       — Тогда удачи вам, — издаёт писк Юнги, пытаясь закрыть обратно окно, но Тэхён придерживает его рукой, не позволяя спрятаться.       — Хей, Юнги-я, ну некрасиво даже не извиниться за травму, нанесённую мне в процессе околачивания.       — Вы сами сюда пришли и встали прямо под окном, — шипит омега, снова склонившись к Тэхёну. А тот вдруг улыбается — даже шире, чем тогда в машине, когда подвозил его к дому.       Юнги моргает несколько раз, улавливая за тщательно прожёванной жвачкой запах соджу — у него нюх на такое.       — По технике безопасности не положено разгуливать и околачиваться под чужими окнами пьяным, господин Ким, — тихо-тихо проговаривает Юнги, снова отстраняясь, но окно всё же больше не пытаясь закрыть.       — А по технике вашей безопасности положено разбивать мне сердце, Юнги-я? — вкрадчиво интересуется альфа.       Юнги пунцовеет, как бывает, когда кто-то пытается задеть его тем, что он кому-то сделал больно, и сжимает губы.       — Я пришёл не для обмена колкостями, — произносит Тэхён. По нему и не скажешь, что выпил, лишь широкие сияющие в темноте ночи улыбки и запах алкоголя выдают его, однако это всё равно настораживает Юнги. — Ты так и не ответил на моё предложение дружбы.        — Нелегко придётся дружить с разбитым-то сердцем, — хрипит омега, вцепившись пальцами в подоконник.       — Не пойму, общество Чимина плодотворно на тебя влияет или всё же пагубно. — Тэхён забирается выше, чтобы снова оказаться к Юнги поближе — почти сталкиваясь носами.       — Зачем? — выпаливает Юнги. — Обычно люди, которым разбили сердце, не хотят дружить с этакими вредителями.       — Хочу дружить со своим вредителем. — Тэхён снова во все тридцать два улыбается. Когда Юнги думал о том, что альфе стоит делать почаще так, то не планировал отправлять запрос вселенной, чтобы он улыбался ему. У него живот тяжело скручивает от того, как в забавный квадрат изгибаются тэхёновы губы и сощуриваются глаза.       Он не выглядит таким сдержанным и строгим, как обычно, выпив, и от этого у Юнги почему-то вдруг пересыхает во рту. Попытавшись сглотнуть мизерное количество слюны под языком, Юнги прочищает горло, прежде чем выдать:       — Не вижу в этом смысла, — пищит почти он, не зная, как держать себя в руках в присутствии такой давящей ауры. Возможно, ему бы стоило поучиться всё же у Чимина, как вести себя и как отвечать.       Юнги из-под ресниц смотрит за вцепившимся в подоконник Тэхёном, а тот, склонив голову, наблюдает в ответ. И его пьяные глаза препарируют омегу не меньше, чем трезвые, быть может, даже больше обычного, потому что Тэхён не прячет жгучего интереса в зрачках.       — Не видишь смысла во мне? Или, может, не видишь смысла в совместных обедах, походах на прогулки и болтовне ни о чём? — с подковыркой спрашивает он ещё более вкрадчиво и по-интимному низко, отчего мурашки непроизвольно проскальзывают по задней стороне шеи омеги.       — Не вижу смысла в мучениях, на которые вы надеетесь, господин Ким, — вторит ему Юнги, не чувствуя собственного языка. Словно борется с желанием, вереща, убежать от альфы прочь и спрятаться в самой тёмной тени.       Тот странный омега сказал ему бороться и отстаивать себя. Но против ли этого альфы — тот ещё вопрос.       — Не мучения. Даже наблюдение за объектом симпатии со стороны принесёт этакое мазохистское удовольствие.       — Вы, директор, мазохист? — шепчет Юнги, будто бы вошёл во вкус их препирательств отчасти.       — А это, Юнги-я, ты узнал бы, будучи моим партнёром. С друзьями, знаешь ли, сексуальные предпочтения не обсуждают, — понижается голос альфы, пока тот смотрит на омегу, не мигая.       — Это вы, господин Ким, флиртуете или издеваетесь?       — Тонка грань. — Подаётся Тэхён вперёд, и Юнги всего прошибает токовыми импульсами, отчего омега отстраняется, не дав стать ещё ближе к себе. — Юнги…       — Господин Ким, — стоически выдерживает (пытается) он давление, хотя сердце испуганно бьётся где-то в горле. Юнги впервые замечает, как кровь в его венах от всего этого бурлит.       — Будь моим другом, не топчи осколки моего сердца.       Юнги вдруг смеётся. Тихо, не ожидая от себя самого, словно… словно кокетничая, прикрывает рот ладонью и прячет за ней улыбку, но глаза спрятать не в силах, и Тэхён придирчиво приподнимает тёмную густую бровь на его приступ смеха.       — Что и требовалось ожидать от главного редактора издательства книг и журналов — красноречие зашкаливает.       — Не представляешь, насколько, — бархатистые переливы голоса Тэхёна щекочут Юнги слух, и он ведёт плечами, словно хочет сбросить ночной озноб с них. — Омеги любят ушами и глазами.       — Я думал, ушами. — Улыбается Юнги, но улыбку прячет вновь за ладонью, за чем альфа пристально наблюдает. — Комплименты там. Но это не между друзьями.       — Так всё же друзья? — Сощуривается альфа, сев на подоконник и вынудив Юнги выпрямиться — на нём только футболка и короткие шорты, в которых он предпочитает не появляться на людях.       — Шантажом, угрозами и судом, у вас вышло, — вздыхает Юнги, пока Тэхён прожигает его тёмными, кажущимися буквально безднами в ночи глазами.       — Тогда оповещаю тебя о том, что после МТ отправимся на дружеский досуг, — ещё ниже становится тэхёнов голос, вынуждая Юнги окончательно напрячься.       — Соглашусь, если вы слезете с окна, и я смогу его бессовестно захлопнуть перед вашим носом, — шепчет Юнги, хватаясь за одну из оконных створок.       — Главное, не по моему лицу опять. — Подмигивает альфа. Такой непривычный, такой раскрепощённый, такой… всё ещё настораживающий Юнги до подрагивающих поджилок.       Тэхён спрыгивает с окна и встряхивает ступнями по очереди от столкновения с землёй.       — Но это не из-за твоего шантажа. Ты в нём профан.       Юнги улыбается, держась за створки, Тэхён же замирает, залипнув на нём взглядом, прежде чем окно снова закрывается.       И омега, прижимая костяшки к губам, сползает по стенке под окном, обхватывает колени и тихо посмеивается, пока сам себя не одёргивает от этого. Тэхён ведь ещё недавно его пугал? Это всё атмосфера ночи и выпитого? Но Чимин ведь говорил, что Тэхён почти не меняется, выпив, почему так кажется Юнги? Или это альфа начинает раскрываться для Юнги в иной обстановке?       Он заставляет себя отбросить мысли о Тэхёне. Он не собирался вообще думать о нём, дружить с ним, вообще ничего с ним. Но выходит… как выходит. Юнги, встряхнув головой, поспешно поднимается с пола, но больно бьётся макушкой о подоконник и раздосадованно стонет, ковыляя к кровати. Почему-то сердце всё ещё быстро бьётся, а выкинуть ночное и непривычное приключение из головы не выходит. Это чуднó для Юнги. Чувствовать себя так.       Чимин приходит вскоре и приносит с собой прохладу ночи. Но шкодливо вспыхнувшие искры внутри Юнги гаснут, стоит различить за запахом влажности и прохлады то, что вынуждает улыбку померкнуть. Чимин пропитан запахом тёплой древесной смолы, шлейф смешался с его собственным феромоном, и Юнги поникает, почти впитываясь в кровать.       Он не имеет права ревновать. Не имеет права завидовать. Они друг для друга слишком много значат, и не исключена возможность, что сойдутся опять, Минджи и Доджин даже ставки сделали, насколько быстро вернутся к отношениям. Юнги знает, что с Чонгуком ему не светит ничего и не светило, но всё равно больно колет под рёбрами. От несчастной влюблённости, от того, насколько паршиво Юнги себя чувствует, ведь Чимин к нему так хорошо относится, а он сам мало того, что не доверяет ему, отгораживается, завидует, так и ещё влюблён в его бывшего.       Юнги знает, что не виноват, но в груди становится прогоркло-горько.       В эту ночь он так и не смыкает глаз.

♡♡♡

      Чимин уже опаздывает на работу минут на двадцать, когда наконец отыскивает свой ежедневник. Из груды документов выпадает лиловый календарь, который вынуждает омегу нахмуриться и застыть на месте.       На этом календаре Чимин всегда отмечает свой цикл.       Но он забыл.       Сперва было расставание с Чонгуком, депрессия, переезд, новая жизнь. Плюс загруженность на работе и отвлечение на организацию поездки для коллег. Чимин забыл отметить. Не заметил, что омечать-то в принципе нечего.       Он деревянными пальцами поднимает небольшой картонный календарик с узорами, уставляется в него и вдруг судорожно принимается считать дни и недели. А после бледнеет.       Не может быть. Этого не может быть!       Проклятый календарь всё ещё лежит на столе, когда омега возвращается домой, промокнув под ливнем до нитки, и пытается напечатать Тэхёну сообщение, что засел в туалете и опоздает. И стоит коснуться календаря взглядом, как почти становится дурно. Или это мнительность и восприимчивость? Почему так резко затошнило?..       Больше месяца назад у него должен был начаться эструс. Больше месяца. И задержка не в неделю, даже не в три.       Пять недель.       Чимин белеет, как стена в его подъезде, сглатывает комок в горле и прижимает к груди пакет из аптеки, набитый товаром, за которым, собственно, он и ринулся, забив на работу. Омеге просто терпения не хватит высидеть целый день в офисе, он сможет думать только об этом. Только о чёртовой задержке.       Потому, сбрасывая промокшую толстовку, стремительно направляется прямиком в ванную, едва дышит, высыпая коробки и пакетики на раковину, отодвинув всю косметику в сторону. С ужасом смотрит на тесты, холодея ещё больше.       Он хотел ребёнка. Он хочет ребёнка. В будущем. Не тогда, когда они с Чонгуком расстались, не тогда, когда вся жизнь вверх тормашками, не тогда, когда Чонгук этого не желает. Они ведь предохранялись… они ведь… не могли натворить дел до расставания? Потому что счёт на дни доказывает обратное — это могло случиться ещё до рокового дня, если знания Чимина относительно организма омег не ошибочны.       Но он должен удостовериться, должен взять себя в руки, потому, расслабив лицо, омега разрывает первую упаковку.       Спустя тридцать пять минут он ошалело стоит над семью тестами на беременность и хмурится так, словно не верит.       Он и не верит. Шесть положительных тестов. Один отрицательный. И что это может значить? Нет, Чимин прекрасно осознаёт, что такое тесты на беременность, но что это значит для него? Для них?       Он хватается за голову и оседает на крышку унитаза, шумно выдыхая сквозь стиснутые зубы. Пишет Тэхёну вторую смс-ку о том, что на работу он всё-таки не выйдет. Не готов. Не готов проживать рабочий день, когда все его мысли истерично вопят в черепе, и Чимин от их криков почти глохнет. Не готов сталкиваться с Чонгуком после того, что узнал. И это всё ещё может не быть достоверным — Чимину нужно в больницу, так что омега, подавив дрожь в голосе, набирает номер регистратуры консультации для омег.

♡♡♡

      Юнги смотрит в потолок лифта и понимает, что сами лифты кажутся ему странными и немного пугающе напряжёнными. И дело совсем не в фильме «Пятьдесят оттенков серого», который он смотрел ночью по телевизору, нет. И не в том, как вкупе с воспоминаниями о фильме Тэхён вдруг зовёт его по имени.       — Юнги-я. — Омега вздрагивает, втягивает голову в плечи и давится воздухом от ужасных мыслей, вереницей пролетающих в голове. Не надо было смотреть этот фильм. Психика Юнги едва его выдержала. — Я тебя не съем. Это просто обед.       Юнги осторожно переводит взгляд на альфу, выглядящего привычно превосходно, покачивается с пятки на носок своих кроссовок и почему-то отчёливо чувствует себя невзрачным в сравнении с любым другим человеком.       — Юнги-я, — вдруг снова зовёт Тэхён, и его тёмная прядь ниспадает на лоб. Кто, извините, таких идеальных рожает? Можно Юнги на приём?.. — Тебе хорошо с отросшими волосами.       Юнги поднимает руку и чуть подцепляет тёмную прядку, отросшую уже по середину ушной раковины.       — С короткими было плохо? — интересуется он, хотя хотел поблагодарить. У омеги явно сбой по программе от присутствия Тэхёна в лифте и чёртового ночного фильма.       — Нет. Прекрасно так же, как и с отросшими, — невозмутимо, даже не замявшись, отвечает альфа. — Просто захотелось сказать об этом.       — Мгм, — многозначительно тянет Юнги, отведя взгляд.       — «Мгм» — мудак, который считает, что мне не идёт короткая стрижка, — тянет Тэхён, загибая пальцы, — или «мгм» — мудак-сексист?       — Я этого не говорил, — тихо отвечает Юнги, смотря себе под ноги. — Просто мгм.       — Людям проще тебя понять, если говорить о своих мыслях, — многозначительно произносит альфа. Лифт вздрагивает, остановившись.       — Или использовать их против тебя, — хрипит Юнги.       Они смотрят друг на друга ровно до той секунды, когда створки лифта разъезжаются и приходится выйти.       — А ты всегда воюешь с миром?       — Скорее, прячусь от него.       — Но твои прятки похожи на войну. Ты не принимаешь мир, — звучит над ухом тэхёнов голос, когда они покидают небоскрёб, где находится издательство, и выходят на промозглость осенней улицы. — Думаешь, что тот не принимает тебя, и выставляешь в оборону свою замкнутость.       Юнги останавливается, приподнимает плечи и уставляется на Тэхёна большими глазами.       — Понял! — Приподнимает руки Тэхён, словно признаёт поражение. — Сеанс психотерапии отменяется. И что это за взгляд? Чимин научил?       — Господин Ким, я мог бы пообедать в кафетерии здания, — тихо произносит омега, не понимая, откуда в нём смелость на это внезапное противостояние.       — Вот оно, — догоняет его, ушедшего вперёд, Тэхён, приподнимая воротник того самого пальто, которое крал ради Юнги Чимин, а потом его со смущением пришлось возвращать, — война против мира. Никакой открытости, даже калиточку не приоткрыл. Глухая стена.       — А вас так волнует мой бункер? Мне нормально в нём, — тихо отбивается Юнги, ссутуливаясь.       — Я чувствую запах лжи, — заговорщицки произносит альфа, приблизившись к нему.       — Нисколько, — проговаривает он в ответ, отвернувшись и раскрасневшись. Юнги и правда не нравится в этой изоляции, но это — единственный способ избежать лишнего позора и травматизма.       Ведь Юнги любит попадать в ужасные и стыдные ситуации (вспомнить хотя бы случай в туалете), вот только его бедное сердце не выдерживает последствий, и тени становятся гуще, взгляды — насмешливее, а люди — чудовищами без сердца.       — Единственный, с кем я хочу повоевать, — это с обедом, и чтобы он проиграл.       — О господи, это ирония? — изумляется притворно Тэхён, на что Юнги одаривает его ещё одним скованно-смущённым взглядом, как бы намекая, что его на этот обед затащили шантажом, и он может пуститься наутёк в любое мгновение, оправдывая все тэхёновы слова. — Молчу. Молчу, правда. Но мне интересно...       Юнги прикрывает рукой глаза, гадая, как скоро Ким Тэхён доведёт его своими вопросами, аурой и присутствием до сердечного приступа. Он мало того, что вынуждает каменеть омежьи мышцы от опасения, так ещё и… допытлив до ужаса.       Что же, обед выйдет весёлым. Для Тэхёна, по крайней мере.

♡♡♡

      — Чимин написал, почему не пришёл сегодня на работу? — спрашивает Чонгук, клацая пультом телевизора и закидывая орешки в рот.       Тэхён, сидящий рядом с ним, сморщивается, когда Чонгук переключает канал за каналом, а пиво греется в их руках.       — У нас кроме Чимина на повестке дня что-нибудь другое будет? — ворчит он.       — Не надейся.       Чонгук останавливает выбор на каком-то шоу, к которому они оба не присматриваются.       — Жаль, я думал, ты хороший собеседник.       — Увы, не разбираешься ты в людях, — фыркает Чонгук, отпивая значительный глоток из бутылки.       — Мне кажется, Чимин тебя покусал. Ты язва.       — Тебя тогда тоже.       — Не исключено. — Кивает нагло Тэхён, вызывая у альфы смешки. Они чокаются стеклянными бутылками, словно произнесли тост, но им же Тэхён и дополняет: — За самого сексуального омегу из тех, кто покусал.       — Я тебе рожу набью. — Нахмуривается Чонгук, отдёргивая свою бутылку.       — За самого сексуального омегу, который покусал и за которого мне били рожу. — Салютует Тэхён бутылкой, намеренно выбешивая Чонгука и зная, что тот воспринимает особенно остро всё, связанное с Чимином.       Чонгук кидает в Тэхёна солёным арахисом, попадает в нос и вынуждает низко захохотать.       — Всё, понял! Понял я! Мне просто нравится тебя злить! — Смеётся Тэхён.       Они правда сблизились. И Чонгуку это по душе.       — Как я не догадался, — язвит всё же он, глядя на то, как начальник пытается сквозь смех проглотить пиво, уже потеплевшее от их рук.       — Так и запишем: покусал с особой жестокостью, — хмыкает Тэхён, утирая губы.       Выходной, конечно, выдаётся не одиноким, спасибо Тэхёну за то, что приехал скрасить его тухлое пребывание, и спасибо Сокджину, который милосердно спустил старшего брата с поводка.       — Как насчёт бейсбольного матча в следующую субботу? Мне подарили билеты… — Чонгук отвлекается от голоса новоиспечённого приятеля, потому что видит сообщение, пришедшее пару минут назад и благополучно пропущенное им.       Глаза округляются, когда альфа открывает переписку с молниеносной скоростью, потому что сообщение пришло неожиданно от того, кто его всё время то притягивает, то отталкивает. И тут же давится пивом, отпитым в этот миг. Всё содержимое рта выплёскивается на вскрикнувшего Тэхёна, бутылка падает из рук, а Чонгук закостеневает в шоке.       — Блядь! — ругается главред, оттягивая мокрую футболку от крепкой груди, но замолкает, видя охреневшее лицо Чонгука.       Тот стискивает корпус телефона сильнее, почти до треска, губы ошарашенно поджаты.       — Что там? — Тэхён нахально заглядывает за плечо Чонгука в экран его страдающего от крепкой хватки телефона и присвистывает.       Он выжидающе глядит в чонгуково лицо, а тот пытается сдавить виски и заглушить неестественный писк в ушах. Но не может. Он не знает, как должен реагировать на фотографию от Чимина с положительным тестом на беременность.       Ни объяснений. Ни возмущений. Ни слов. Просто констатация факта от бывшего омеги, вмиг вынудившая мозг Чонгука опустеть.