Der Morgen Danach/ Утро после

❝ Если бы я знал, когда видел тебя в последний раз, что это последний раз, я бы постарался запомнить твое лицо, твою походку, все, связанное с тобой. И, если бы я знал, когда в последний раз тебя целовал, что это — последний раз, я бы никогда не остановился. ❞ Друзья (Friends)

***

Не было ни голубей в небо, ни громких поздравлений, ни пышного пира — они просто тихо обменялись клятвами, а Тристан с гордостью вплел в свои бесконечные косички каким-то чудом выкованное Галахадом небольшое кольцо — на руке носить его не представлялось возможным — мешало держать его изогнутый меч. Свое юный омега носил на шее на сплетенном ему следопытом шнурке. Почти неслышные обещания, древние как первые песни, да пара чарок вина — и они уже союз. Смахивая непослушные кудри со лба, омега робко шел за своим уже мужем, бесконечно поправляя полы обрядовой туники— осталось только закрепить их связь, чтобы никто и никогда в жизни не посмел посягнуть на кого-либо из них. А если бы это и произошло бы — рыцарь был уверен, что Тристан принесет ему их глотки на стыренном по дороге домой блюдечке. Он не боялся близости — жизнь с альфами под одной крышей и затяжные походы давали ему представление о том, как это бывает, но вот сам юноша не познал еще эту сторону плотских удовольствий. И хотя римляне не гнушались насилием, его товарищи считали иначе — он был безмерно благодарен Артуру за то, что он воспитал в них совершенно другие качества. Им всем насилие было противно. Тристан пропустил омегу вперед, не упустив возможность полюбоваться невероятно соблазнительным видом сзади. Его и без того темные глаза сравнялись цветом со спелыми плодами черешни. Галахад обожал черешню. Тяжелая деревянная дверь бесшумно закрылась за ними, а затем была надежно заперта небольшим засовом изнутри. И только после этого альфа действительно расслабился — здесь им никто не сможет помешать. Никто. Рука легко вплелась в крупные Галахадовы кудри, пропуская их сквозь пальцы. Как завороженный друидскими чарами, смотрел он, как мужчина перед ним снимает исподнюю рубашку, обнажая молочно-белую спину, местами покрытую еще более белыми шрамами. Самый сильный омега для всех — и самый слабый только для него. Загорелые руки художественным контрастом легли на светлые плечи, мягко разворачивая лицом их обладателя. — Ты столько времени проводишь с нами верхом в самое пекло. Как же ты остаешься таким белоснежным? — Глаза Тристана уперлись прямо в пасмурную синеву омежьих глаз напротив. Тот стыдливо покраснел, опуская ресницы. — Не знаю, оно само как-то. Это тебе повезло, ты — солнечный любимец. — Рассмеялся он, обнимая застывшую на его щеке смуглую руку альфы. — Видимо, солнце не хочет портить мою кожу и оставлять на мне свою метку. — Зато я хочу, — прошептал в греховно влажные розовые губы Тристан, скрадывая первый поцелуй у растаявшего в его объятиях юноши. Всю эту ночь они познавали друг друга, вычерчивая пальцами по коже обещания любви. Тристан с львиной яростью слизывал пот с выгибающейся сладкой дугой омеги, выбивая из него стоны удовольствия. Первого их общего удовольствия. Что ж, терпение действительно вознаграждается. Туманным утром, проснувшись раньше, Тристан с почти диким удовольствием трет ноющие болью укусы от своего омеги на плечах; неслыханная наглость — метить своего альфу. Но этому альфе нравится чувствовать, что принадлежат не только ему, но и он — чей-то. Расцветшая утром витиевато-колким древесным узором с соколом среди крупных цветов метка на спине Галахада и стала неопровержимым свидетельством единения их душ.

***

Они были всегда вместе: на застольях Тристан незримой тенью просачивался за плечи к смеющемуся юноше, на конных выездах они пускали своих коней рядом, в сражениях Галахад не раз прикрывал спину своему избраннику. Галахад долго оставался великим слепым, до последнего не замечая сначала аккуратных, а затем и уже всем заметных ухаживаний от хитро щурящегося Тристана. Метко брошенный следом нож, вложенный в руки мимоходом спелый виноград, уложенные с собой чистые одежды, отбитый подлый удар в спину — все это альфа делал сам, молча заедая хрустким яблоком очередное «спасибо» от краснеющего омеги. Омеги, что смог оседлать не только самого строптивого коня, но потом и его самого. — Как ты понял, что я — тот самый человек, с которым ты хочешь пройти эту жизнь? — спросил однажды Галахад, пристраивая своего скакуна полевым шагом рядом, оставаясь вместе с альфой замыкающим. — Просто сразу понял, что ты мой. Один твой взгляд — и я решил, что никто и никогда не будет достоин того, чтобы прикоснуться к тебе, если не я, — хитрый прищур медово-карих глаз пускал по спине омеги толпы приятных мурашек. — Я пожертвую всеми на этом и том свете, сражусь со всеми богами, чтобы быть рядом. В этой и во всех последующих жизнях, поверь — я найду тебя. — На какое-то время Тристан замолчал, всматриваясь в зеленое море лугов перед ними и задумчиво погладил ручного сокола по голове суховатыми пальцами. А затем встряхнул рукой вверх, выпуская птицу в свободный полет. — Понимаешь, найти кого-то, кто смог бы стать сутью твоей сути, твоей душой — это гораздо глубже, чем просто физическая близость. Это невероятно глубокая эмоциональная связь, неподвластная времени — связь между альфой и омегой. — Или мужчиной и женщиной. — Весело улыбается Галахад, тряся кудрявой головой. Среди сверкающих шелком на солнце каштановых локонов Тристан видит одну короткую косичку — у омеги прямо за ухом. Сердце Тристана наполнилось гордостью. Эти вплавленные в кривое кольцо крошечные бусины были не просто украшением — это было заявлением о том, что улыбающийся цветущий Галахад принадлежит ему. И что омега признает его в ответ. Самый молодой среди них воин просто еще не знает, что на Тристановой спине, сплетаясь узором грив по тонким ногам, скачет пара коней. Дальше они едут аллюром, то молча, то разговаривая о ерунде. Артур посматривал косо на их парочку с самого начала — омега-воин был редкостью, а уж образование связи с тем, кто рискует каждый раз не вернуться живым — он не одобрял такое. Как альфа, он не мог понять этих двоих, а в особенности Тристана: как можно отпускать своего омегу в кровавые бойни почти каждый день? Пусть он и сармат, но все же остается более уязвимым, Галахад не раз при нем спорил со своим спутником о том, что не любит убивать и не чует в этом свое призвание, на что получал шутливый совет попробовать. Тристан смеялся и обнимал закатывающего свои синие глаза кучерявого юношу за укрытые броней плечи.

«Никто не обнимет крепче»

Но, как оказалось, кое-что может. Оказалось, земля обхватывает крепче всех. Увидев еще теплое тело Тристана, Галахад словно потерял все краски со своего всегда румяного лица, которое он поспешил спрятать в своих ладонях; плечи его осунулись и затряслись, словно он заливисто смеялся. А потом его горестный вой пронесся над полем боя, леденя душу всем выжившим. Он упал на холодную кольчугу на груди словно спящего альфы, руками обнимая его запачканное кровью и пылью лицо. Оглаживая дрожащими пальцами скулы и щеки, Галахад поднялся выше, аккуратно поправляя растрепавшиеся волосы возлюбленного, словно боялся разбудить его. В его груди раздавался глухой стук — это было нечто большее, чем просто физическая боль; это была утрата целого мира, который они так и не построили вместе. Он обнял Тристана до скрежета и боли в руках, зная, что никогда больше не сможет услышать его голос или увидеть его улыбку. В этом объятии омега нашёл единственное утешение — даже в смерти они останутся вместе. Но это утешение было горьким, как стекающий по языку яд. Каждый миг без него казался вечностью. Вечностью в агонии. Даже Гвиневра постеснялась оплакивать пусть и красивого, но все же малознакомого ей Ланцелота. Ее мимолетная симпатия и рядом не стояла с только что разорвавшимся от горя сердцем любящего омеги-воина. Рыцарь, что укутал в панцирь свое тело, но не душу. Утром Тристана сожгли на погребальном костре — Галахад сам настоял на этом, боясь что не сможет жить с мыслью, что в тело его прекрасного молчаливого спутника будут вгрызаться могильные черви. И Гавейн никому не расскажет, как нашел его, зарёванного и измождённого рыданиями, с грязным от пепла покойного лицом. Темные полосы слез засохли на прекрасном, но внезапно постаревшем лице. Самый достойный счастья и самый несчастный. И как с трудом оттащил потерявшего голос омегу от костровища — тоже не расскажет. Спрячет это внутри себя и будет заливать элем это знание до беспамятства. А затем Галахад ушел. Собрав свои вещи и всё напоминающее ему Тристана, он медленно прошёлся по знакомым коридорам. Взгляд его скользил по стенам с вытканными годы назад гобеленами, изображающими славные битвы и победы. Но вместо гордости он чувствовал лишь пожирающую его изнутри пустоту. В каждом углу словно звучал смех его мужа, в каждом зале — шёпот их совместных мечтаний. Он понимал, что не сможет остаться здесь ни минуты дольше. Каждый проведенный в этих стенах день напоминал ему о том, что он потерял, и эта боль уже становилась невыносимой. Собравшись с духом, Галахад вышел во двор. Лошади уже ждали его, готовые к путешествию. Он сел на своего верного скакуна и потянул за повод притихшего коня Тристана. Украдкой он взглянул на ворота замка — на то место, которое когда-то было для него домом. Сердце сжималось от тоски, но он знал, что должен уйти. Артур пытался остановить его, уговорить остаться с ними в замке, а потом сдуру ляпнул, что Галахад еще молод и сможет встретить ещё кого-то достойного на своем пути. Полные каленой ненависти глаза вперились новоиспеченному королю прямо в душу. Он молча слез с коня, бесшумно коснувшись брусчатки, словно кошка. А затем стянул с себя льняную рубаху и повернулся к альфе спиной, буквально тыкая его лицом в факт принадлежности одному и навсегда. Ощерившаяся оголенными шипами акация баюкала на голых ветвях уронившего голову сокола. О. А на плече чернел бордовой неизбежностью первый укус его павшего в бою альфы. Первый и последний. Артур отступил, пряча глаза. Он знал, что такая крепкая, пусть и короткая связь не удержит молодого омегу на этой земле надолго — тот уйдет за своим альфой. И кто он такой, чтобы не дать по-кошачьи свободолюбивому Галахаду самому решать, где провести это горестное время в ожидании неминуемого конца.

***

Солнце медленно и ленно поднималось над горизонтом, окрашивая редкие перистые облака в блеклые оттенки розового. Сквозь туманное утро, когда еще по-ночному холодный ветер шептал о былом, два коня медленно вышли из трепещущей рощи к стенам замка. Без седел — только звенящие сбруи, да в аккуратно расчесанных и заплетенных гривах коней блестели серебром два кольца. Гвиневра тихо плакала каждый раз, когда перезаплетала их. Время шло, а замок оставался безмолвным свидетелем их печали. Коням было известно: их рыцари никогда не вернутся. Но они продолжали стоять у ворот, как хранители памяти о том, что было, и о том, что навсегда ушло в бездну истории, оставив потомкам красивую историю о любви.