Der Morgen Danach/ Утро после

❝ Я сильно заболел тобой. Лекарств нет. Искать не буду. Я буду болеть. Всю жизнь. ❞ Сергей Руденко

***

Уилл не любил боль — да кто вообще ее может любить? Но как оказалось, теперь он — самый явный ее любитель. Он до влаги на глазах влюблён в боль и смерть в одном флаконе. Творец действительно большой шутник — создать кого-то настолько прекрасного, насколько и смертоносного. Уилл мечтал быть распят этим стервятником, мечтал разметаться по подушкам и выстанывать его имя снова и снова, стыдливо затыкая свой грязный рот руками. Он был без ума от самого умного человека среди ныне живущих, от лучшего альфы среди всех альф. Он был без ума от Ганнибала Лектера. И то, что он чертовски ему не подходил убивало его изнутри. Он затыкал свою внутреннюю воющую омегу, сажал ее в клетку глубоко внутри себя, хлестал кнутами блокаторов, надевал намордники социального приличия. Но она была сильной: гнула прутья своей клетки, смотрела дикими синими глазами на чужие трупы и радостно вопила — этой стороне его существа нравился Потрошитель. Профайлер запивал отдающей мелом водой безвкусную таблетку подавителя каждую пятницу. И все равно срывался на умоляющий скулеж за дверями своей тихой спальни. Он хотел, чтобы Лектер с тем же внимательным выражением лица не только слушал его на их сеансах, но и считал его позвонки, пока Уилл бы как бешеный, седлал его бедра. Или сидел между этих сильных бедер на полу с членом во рту. Или еще много разных или, от которых позорно поджималось все сладким предвкушением внутри. Тяжело давалось и то, что он до этого никогда не вступал в отношения с мужчинами — воспитание, вложенное ему его отцом-бетой было довольно ортодоксальным: ты — мужчина, а значит твоя судьба — женщина. Уилл до колледжа не понимал, почему его родитель был так против естественных союзов по типу альфа-омега, а затем прозрел. Отец видел в нем только парня, мужчину, который не должен занимать женскую позицию в отношениях. То, что Уилл в первую очередь все же омега — не имело значения. — Вы никогда не встречались с альфой? — Не довелось. Знаете, доктор Лектер, в Луизиане было чертовски мало омег второго типа, как прекрасен консерватизм. Уилл слукавил — он не вступал в отношения с альфой не только потому, что не привык к вниманию со стороны противоположного пола, но и потому что под Новым Орлеаном все еще сохраняется традиция охоты. Его просто никто никогда не догнал бы и не победил — он был слишком сильным и хитрым для этих простачков. То, как легко и картинно Чесапикский Потрошитель убивал и разделывал своих жертв пробуждало внутри него непроизвольное довольное урчание. Такое же он с трудом удерживал в своей груди, когда смотрел в бездонные коньячные глаза доктора Лектера. И борьба с самим собой изматывала почти так же сильно, как и качающийся перед глазами маятник на местах преступления Потрошителя. Мужчина пытался сначала просто отрицать, переболеть эту странную привязанность, которая как корень хрена — пропахивала его сердце со страшной скоростью, оплетая корнями все тело, заменяя нервы, колосясь огромными прохладными листьями чувства гораздо более сильного. Уилл не хотел признавать, что чувствует любовь — слишком опошлено и обесценено было это понятие за последние годы. Быть бетой хотелось все сильнее. У них нет течек, нет гона, они спокойно заводят семьи и детей без ориентира на запахи. Но у них не бывало соулов. Вот у Уилла он точно где-то есть. Грэм никогда еще не чувствовал в себе такое желание разделить свою душу с кем-то. С кем-то, кто бы был Ганнибалом Лектером. Казалось, что высеченный из мрамора профиль его психиатра запустил в нем вторую волну гормонального бума, хотя он уже лет десять в паузе — какие-то там поломки в гормональном фоне, он не уточнял что пошло не так, ведь пока это не мешало работе — все шло просто чудно. Правда, теперь он не представлял себе, как он должен работать, когда ему после этой истории с психушкой все еще не особо верят даже его лучшие друзья. Ганнибал не любил, когда он называл это чудесное заведение под руководством Чилтона психушкой, как, впрочем, этого не любил и сам Фредерик. Уилл делал это специально. Пока одни тихо косятся, мол, чего ожидать от омеги, другие считают что он окончательно поехал крышей. Впрочем, возможно, они были не так уж и неправы — он с завидным постоянством танцевал в своей голове танго с Чесапикским Потрошителем и вел в этом кровавом танце совершенно точно не он. Ганнибал словно игрался с ним, как котенок с клубком: то отпускал его подальше, то дергал за ниточки и впивался когтями. Никогда, чтобы ранить смертельно, но достаточно чтобы показать его место. И Уилл, измученный болезнью, тюрьмой, Джеком, Чилтоном и ко Уилл готов был занять любое место рядом, на которое тот ему бы указал. Шутка ли — стоять на одной ступени с таким человеком как Лектер как равный. Мужчина шлепает себя по краснеющим щекам. Возможно, стоит действительно завязать с практикой в ФБР? Слишком уж часто и сильно его мотает из Рая в Ад и обратно, никак не давая просто постоять на этой бренной земле.

***

Ганнибал положил ему на колени свой альбом с набросками, каждый из которых можно было смело повесить в любую галерею мира — настолько они были идеальны. Уилл листал их, глупо всматриваясь в каждое изображение — сам ведь полез в бутылку и спросил что там рисует его друг. Самый желанный и опасный друг. Сам он почти ни черта не смыслил в написании картин, и не важно: углем, акварелью или же маслом. В его истрепанной жизни все картины были написаны густой темно-алой кровью. И он был невероятно близок к тому, чтобы однажды самому взяться за написание собственного полотна, используя нож. Чуть шершавые желтоватые страницы сменялись одна за другой, демонстрируя то полноценные пейзажи, то наброски людей. На очередном развороте он вдруг вдохнул и замер: на него с бумаги смотрели его собственные глаза — яркие, колкие, влажные, обрамленные густыми ресницами с застывшими на них слезами. Смотрели с вызовом, но с как будто чужого лица. Фигура человека, выполненная пастелью, держала под уздцы прекрасного белого коня, а рядом стояла еще одна — чуть повыше и с более широким разворотом жилистых плеч — утыкалась ему доверчиво в шею. — Тристан и Галахад, — Спокойно пояснил Лектер, присаживаясь на подлокотник изящного кресла по правую руку от профайлера, — Во многих книгах упоминаются, как одни из первых зафиксированных родственных партнеров среди исторических деятелей. Почти мифические, но имевшие место быть. — Длинные пальцы доктора почти любовно оглаживают изображенных им самим людей. — Ты веришь в то, что у тебя есть соулмейт? — Уилл смотрит на альфу снизу вверх, слишком закидывая голову, из расстегнутого ворота рубашки светит молочно-белая шея, плавно плывет вниз и возвращается обратно кадык. На часах мягко течет от черточки к черточке секундная стрелка. Солнечный мед в глазах напротив сгущается, расплываются вязкими черными дырами зрачки. Омега проваливается в космос, увязая в не принадлежащей ему жадности обладания и восхищении. — Дорогой Уильям, у всех он есть, — профайлер коротко вздрагивает, как от нечаянного удара током, отвыкший от обращения по полному имени — это казалось всегда слишком интимно. На мгновение Ганнибал отводит взгляд, грациозно, словно танцуя, поднимается с подлокотника, скрадывая альбом с Уилловых колен, — другое дело, что я слишком долго живу на этой земле, чтобы верить в то, что смогу когда-нибудь найти его. На краткий миг Ганнибал самодовольно ухмыляется, увидев как обнимает себя за плечи внезапно ссутулившийся молодой человек. Он не будет заставлять его вспоминать — все приходит само и в свое время. Ему остается только оберегать эту куколку и отгонять всех, кто попытается навредить целостности его замысла. Остается только надеяться, что его переродившийся Уилл будет действительно тем, кого он в нем так стремится разглядеть…

***

Он стоял в холодной речной воде, доходившей ему до середины бедра и в который раз закидывал удочку. Утро было солнечным и свежим, редкие порывы ветра с легкостью уносили вдаль еле видные облачка пара, вылетающие из его рта. Рыба, как назло, игнорировала сегодняшнюю приманку. Эбигейл, стоящая рядом, с улыбкой положила ему руку на плечо. — Не переживай, это просто неудачный день, — Уилл поднимает взгляд от блестящей речной ряби и смотрит на спокойную улыбку Хоббс, на прикрывающий уродливый шрам на её шее газовый шарфик, на грустные глаза, кажущиеся чуть матовыми даже под яркими лучами солнца. Солнца, которое почему-то стремительно меркнет. Утренняя легкость в его теле вдруг превращается в вязкое марево, ноги наливаются свинцом, а легкие отказываются наполняться воздухом. Посеревшая рука Эбигейл хватает его за рубашку на груди, притягивая поближе; дышит спертым сладковатым могильным воздухом, и сипит в самое ухо: — Проснись, Уилл. Ещё не время. Под надоедливым писком электрокардиографа омега успевает многое обдумать. Он то проваливается в цепкие объятия рогатых кошмаров, то беседует с погибшей на его глазах Эбигейл. Причем понимает это не сразу, к его величайшему сожалению. Красивый в своем уродливом начале шрам расчерчивает его живот почти улыбкой. Украдкой он вертится у зеркала и… любуется. Он болен, чужой разум сплелся с его собственной тьмой, которая теперь довольно щерила белые зубы и голодно облизывала мокрый нос. Он болен, но не будет лечиться из принципа. Ему — ему это не нужно. Ему нужно то принятие, которое он видел в блестящих мокрыми каштанами глазах своего всегда идеального психиатра.

Ты не с нами, мы не с тобою.

Взгляды становятся холоднее, студенты — тупее, а Джек — невыносимее. Уилл чувствует себя изгоем, еще немного — люди бы начали швыряться в него банками, отгоняя от магазинов и домов. Алана смотрит своими пустыми светлыми глазами как кукла: ни души в них, ни реального сочувствия. Грэм для нее — не более, чем забавная лягушка на столе для препарирования, которая все еще почему-то пытается выжить. Он буквально разваливается внутри себя на части, не в силах довериться хоть кому-то, ему не хватает сил держаться и сдерживаться, а потому природа берет верх над разумом. Довольная послаблением воли омега с хищным оскалом и задумчивым взглядом скачет по старой лодке, натягивая фалы и шкоты, поднимая парус и собирая одежду в путь. Нутро тянет его в Европу. Извилистая дорога из флажков сворачивает к финишной прямой. Он посмотрит чертовому Ганнибалу Лектеру в глаза и будь что будет.

***

Когда Красный Дракон пришел за ними, Уилл не боялся. Но вот удар ножом в лицо стал невероятной и крайне неприятной неожиданностью — он почему-то ожидал, что Долархайд пришел только за Ганнибалом. И выплеснувшаяся в ответном махе ножом ярость стала той самой спичкой над открытой крышкой бензовоза. Мир полыхнул красным, облизывая его душу, когда Ганнибал посмотрел ему прямо в глаза. Горячо. Дико. Это не было приказом. Это было освобождением. Принятием. Внутри визжали сирены, ломались стены и распускались цветы. Парень чуть ли не с рыком бросился вперед. Его глаза сияли зимней синевой, пока кровь Дракона черной волной лилась на его руки из-под короткого ножа, а омега внутри блестела мокрыми глазами, радостно вылезая из разбитой клетки, пела хвалебные оды альфе, что оросил порезанное лицо жаркой кровью из разорванного зубами чужого горла. Дикость и жажда страсти во плоти. Но… это было слишком. Слишком за один раз для человека, который так долго пытался смириться не столько с сущностью своего партнера, сколько с самим собой. Он был несчастен среди обычных людей и искал собственного спасения в бегстве от них: в глушь, в собачью стаю, в попытки быть нормальным. Несся оленьими скачками через лес, не разбирая дороги, следуя по дороге с красными флажками. Только вот он не был олененком — он был таким же, как Ганнибал — был хищным, хотя старался притупить свои клыки и спрятать в кудряшках остроконечную волчью морду. А ворвавшийся в его имитацию нормы психиатр спутал привычные карты, начертив новый путь. Но он по привычке так же убегал и от Лектера. Убегал, провоцируя Потрошителя на преследование, просто чтобы однажды все осознать и развернуться к нему лицом.

Вот как прямо сейчас.

Щека и плечо горели огнем, чужая кровь вязкими потеками застывала на лице, затекала в рот и струилась металлом в горло. Вот он — вкус победы. Уилл слабо улыбнулся сквозь боль — вышло криво. Ганнибал тяжело дышал, придерживая его на краю пропасти. Они снова ходили по краю, балансировали на грани жизни и смерти. Но зато были теперь свободны. В голове щелкает осознание. Режет до кости, как все ножи в арсенале Лектера — они никогда не будут свободны, пока живы. Для того, чтобы стать действительно свободными от ошейника Джека им надо… умереть. Только в этом случае их не будут искать, не будут дышать в затылок, не будет больше дорожки с красными флажками. Мечта о почти мирной жизни царапнула сердце. Сердце, что взахлеб стучалось в горячие ладони Ганнибала на его груди. Ганнибала, что смотрел на него, как звезды смотрят на Луну, как смотрят те, кто действительно любит. Любит так, что душа светится от прикосновения к этому человеку. Никто и никогда не смотрел так на Уилла. Но он точно знает, что раньше, давным-давно, он уже испытывал подобное чувство. Под прикрытыми веками вспыхивают миры, Грэм обнимает со свистом дышащего Лектера и прижимает его к себе так крепко, как только может. Вот что имеют ввиду, когда говорят о «только смерть разлучит вас». Но теперь он был уверен как никогда — даже такая мелочь как смерть будет не в силах это сделать. Ганнибал снова найдет его. И сделает так, что они снова встретятся. Он чувствует, как альфа доверительно кладет ему подбородок на макушку, а потом соскальзывает на изгиб шеи, словно принюхиваясь. Омега жадно тянет носом — от Ганнибала маняще пахнет сандалом, таитянской ванилью и лимоном. Уилл позволяет себе пропустить посеребренные Луной и временем пряди сквозь дрожащие пальцы, пачкая альфу кровью. Вот чего тот хотел для них. Камни угрожающе скрежещут под ногами. Пахнущий солью и свежестью бриз ерошит волосы. Он прикрывает глаза, прижимаясь к широкой груди лучшего из лучших и шагает с ним в неизвестность. Неизвестность, в которой они еще обязательно встретятся.

***

Что было до натопленного до духоты охотничьего домика, Уилл помнил слабо — он прикрыл собой Ганнибала при падении, приняв весь удар о кудрявые гребни волн на себя. Голова шумела, как разбуженный улей диких пчёл, мысли путались, сталкивались в дикой скачке, как обезумевшие от звука выстрела олени. Что он точно запомнил? Воду. Холодная, пенная вода соленым потоком льется из его рта. А потом его рвало с желчью до сухих спазмов. Сильная рука аккуратно вытирала омеге лицо чем-то мягким, придерживая за затылок. Глаза горели и не хотели открываться, мир плыл, качался и вспыхивал разноцветными кругами, руки не слушались и припадочно дергались в попытке подняться. Горячая ладонь ложится омеге на грудь, властно укладывая обратно. — Лежи. И он лежит. Прислушивается к оглушительному звону камней и шелковому шуршанию накатывающих волн, почти послушно терпит, пока рану на плече перевязывают уверенные в своих движениях руки. — Сейчас будет больно. — Уиллу очень не нравится эта перспектива, он снова предпринимает нелепую попытку встать и опирается на руки, допуская самую страшную ошибку — он натурально вскрикивает, падая обратно на пахнущие морем водоросли, стонет протяжно и мучительно, как раненое животное. Они на каменистом пляже, они живы. Ганнибал бережно баюкает чужую конечность в своих ладонях, мягко ощупывая и оглаживая. Забота и профессионализм в одном почти неосязаемом касании. — У тебя сильный вывих. — Голос сух, как страницы старых книг в бывшей библиотеке Лектера. Грэм сквозь призму непрошенных слез смотрит на волевое лицо этого невозможного человека. Он видит, что себя Ганнибал перевязал остатками рубашки и опускающаяся на дно моря Луна бликовала на рельефе его мышц. Вдруг альфа низко наклоняется к нему, опаляя ухо жарким шепотом, — Будет больно. Но я буду аккуратен, Уильям. Надо лишь постараться немного потерпеть. Черт, он опять назвал его так — Уильям. Вся его природа трепещет внутри и поет майским соловьем. Он готов вытерпеть все что угодно и даже больше, когда Ганнибал просит его об этом так. В глазах предательски темнеет и гаснут звезды, потому что боль ослепляет его своей интенсивностью. Он проваливается в глубинные кошмары, полные тёмных лесов, голодных воющих теней и морских чудовищ в покрытых туманами океанах. Только спустя полгода Уилл узнает, что до охотничьего домика и помощи Чийо эти неполные пять километров по редколесью Ганнибал нес его на себе. Нес его на руках. Шлепки по щекам ощущаются необходимо и хлестко. — С возвращением.

***

Домик неподалеку от Пеони-Фарм в Канаде стал их первым нормальным пристанищем после падения. Причем Ганнибал выбрал чудесное место: домик в стиле кейп-код, выстроенный словно по линеечке, утопающий в клумбах с кучерявыми пионами, наивно-желтыми лилейниками и пушистыми кисточками мискантуса; выложенная красной плиткой под кирпич подъездная дорожка, тихий и достаточно большой задний дворик с нетипичным для этой местности уличным бассейном. Маленький клочок Эдема, где альфа окружил Уилла знаками внимания и ухаживаниями. Ухаживаниями, которые тот словно не замечал. Правда, сначала омега все же удивил Лектера, когда после окончательного заживления всех самых серьезных травм бросился на него с кулаками. Укусил, вцепившись острыми клыками в предплечье, когда мужчина попытался удержать разбушевавшегося Грэма за шею. А затем оседлал раскинувшего в примирительном жесте руки альфу и нанес несколько сокрушительных ударов по лицу и манящим его во снах скулам, смотря как Ганнибал улыбается ему разбитыми багряными губами. Улыбался, потому что чуял флер возбуждения от своего соулмейта, который — что забавно — даже не скрывал своего удовольствия от вида чужой крови на своих руках. — Тебя возбуждает быть сверху, видеть меня поверженным или видеть себя в моей крови? — Кровь тебе к лицу, Ганнибал. А после было молчание. Они молчали у камина вечерами, молчали за ужином, молчали в саду. Молчали, хотя следовало бы поговорить, ведь в их аптечке не было больше той отравы, которую Уилл с такой регулярностью раньше запихивал в свой организм. И внутри него уже не было ни поводков, ни намордников, ни клетки — был лишь лабиринт собственных мыслей и сомнений, через которые его крепнущая в своей вседозволенности и мощи омега неслась огромными скачками — скачками хищника. Он — хищник. Они вместе — хищники. Мясо на столе становилось с каждом разом все вкуснее и изысканнее. И все безразличнее Уиллу было откуда Ганнибал его взял. Иногда Уиллу попадались статьи, написанные для новостных колонок Аланой. Алана… Боже, если бы Уиллу предложили на выбор: распотрошить Алану и сесть в тюрьму на пожизненное или миллион долларов — он выбрал бы первое. Она сначала дразнила его своими непонятными чувствами, как тореадор раззадоривает быка тряпкой перед публикой, а затем красиво отвергла, выставив дураком. Потом эта бесстыжая женщина залезла в постель к Ганнибалу и носила на себе запах их случек с лицом победителя. Бета, обскакавшая омегу — о да, повод для гордости. Она считала, что победила его, показав нестабильному омеге его жалкое второе место. Грэм почти морщился, когда чуял эту отвратительную смесь благородства и дешевой косметики от ее распущенных волос. Доктор Блум никогда не сможет сравняться в аромате даже с самой продажной омегой в мире. Он смеялся, узнав что Лектер использовал ее всего лишь как прикрытие для разыгрывания своей особой партии. Она в спешке покидала его палату, сказав в очередной раз Джеку, что его хвалёный профайлер окончательно тронулся умом. После того, как Уилл с трудом принял решение расстаться с Ганнибалом по окончании их кровавой итальянской истории и попытался пожить ту самую нормальную жизнь в компании тихой и не пахнущей ничем Молли… Три года тишины, в которые он никому не был нужен — ни открытки, ни звонка. Она вслед за Джеком посмела снова влезть в его привычный ход дел. Посмела смотреть на него свысока, кривя свои ярко красные губы в лживой улыбке. Уилл чувствовал, как от нее пахло страхом, когда она говорила ему о Ганнибале. Блум помнила, что тот ее убил бы. Она фактически умерла у него на кухне тем злополучным вечером. Для Грэма же ее смерть стала лишь вопросом времени. Он решил, что хочет лично прикончить ее голыми руками. Сначала бы он подошел к ней — так близко, как только мог, но лишь для того, чтобы видеть как на её лице рождается понимание того, кем он теперь стал. Кем он в действительности всё это время был. Возможно, он бы даже не стал марать руки, а просто перегрыз ей горло. Это было бы достаточно интимно. Ганнибал точно оценил бы. Но все эти планы можно отложить на потом, потому что сейчас его тревожили мысли слегка иного толка. Одним тихим августовским вечером Грэм все же решил, что бегать — это для юнцов, играющих в дикое время, когда омегу принято было выслеживать и догонять, доказывая свое право на нее. А порой — приходилось даже драться с омегой. Он — не юнец, уже нет. Более того — он сам уже выбрал себе альфу, с которым хотел провести не только горячечный период течки, но и всю жизнь. По возможности — все его жизни. И отмалчиваться по углам или прятать глаза за бокалом вина — не то, что следует делать, когда ты взрослый человек. И когда Ганнибал сел в свое кресло напротив камина с бокалом в руке, Уилл грациозно скользнул на ковер — прямо ему в ноги. Альфа молча уставился своим потрясающим немигающим взглядом винно-желтых глаз прямо Уиллу в душу. И не видел там ни лжи, ни хитрости, ни страха. Только плеск пасмурных слегка пьяных волн, утягивающих все глубже: к жаркому непримиримому огню воинствующей души его прекрасного омеги. Рука сама скользнула с подлокотника вниз, сама нырнула ладонью под челюсть прямо смотрящему на него мужчине огромными лесными озерами вместо глаз. И кто в них водится — Ганнибалу только предстояло узнать. — Я могу поцеловать тебя, Уильям? — Человек у его ног вздрагивает, вскидывается охотничьим псом, проскальзывая змеем между утянутых в дорогие брюки острых коленей. Смотрит с винной поволокой, облизывается и только потом отвечает. — Одному Богу известно, как я этого желаю. И Лектер падает на него, пикирует с кресла как коршун на дикую утку. Уилл закрывает трепещущими ресницами свои бездонные глаза, вцепляется в широкие плечи самого невероятного альфы и наугад мажет влажными губами по чужой щеке. И не успевает сделать вдох, потому что теплые губы Ганнибала находят его собственные, сминая их в его первом поцелуе с альфой. Их первом поцелуе. Это похоже на бешенство: танец языков, подтекающие слюни и прикусывание губ. Мужчина запускает руку в шелковистые кудри Уилла, чуть тянет назад в немой просьбе открыть ему шею. И слышит невероятный звук, ласкающий его слух своей музыкальностью. Он слышит умоляющий тихий стон. Грэм разрывает поцелуй, затыкает рот руками и неуклюже отползает к камину. И вырастает испуганной собственной реакцией тенью напротив огня. — Прости. — Слетает в тишину гостиной и он убеждает себя, что он просто быстро уходит, а не совершает бегство. Потемневший от желания взгляд облизывает его спину. Омега только что от него убежал. Ганнибал его обязательно догонит — он лучший в преследовании. И как бы профайлер — а профайлер ли он после всего произошедшего — ни прятался внутри себя, неотвратимый момент все же приближался, разнося по дому аромат омеги на грани течки. Ганнибал прикрывал глаза от сладко томящего его предвкушения, словно он прямо сейчас сделает идеальный разрез, откроет лучшее вино или увидит редчайшую картину — настолько будоражащим был этот дымный, животно-сладкий запах, напоминающий удовые ноты, но разбавленный стойкой речной свежестью. Роскошь и простота, конфликтные и независимые, сплетенные умелыми руками творца в контрастирующего с самим собой, упрямого и гордого, сильного и слабого Уилла Грэма. Его прекрасного Уильяма Грэма, которого он хотел впитать в себя, прижать так близко, что и анакондам не снилась такая сила, поглотить всего без остатка. Он хотел раствориться в нем, как сахар растворяется в горячем кофе. Ганнибал с легким раздражением чувствовал, как его собственная суть сдирала галстук и человеческий костюм, жадно тянула воздух раздутыми ноздрями и облизывала острые зубы. Он сам был на грани того, чтобы выломать с одного удара эту хрупкую дверь в спальню партнера, прижать его к узорчатому хлопку постели и овладевать им всю ночь напролет, выпивая его стоны и крики прямо из глотки, раздирая чужую грудь до мятежного сердца, до самой души. Мысль о насилии над соулмейтом не нравится его внутреннему альфе, ведь это огорчит их омегу. Ганнибал не хочет видеть своего соулмейта сломанным. Он хочет, чтобы Уилл добровольно захотел быть связанным с ним. Чтобы сам упал в его объятия, разрешая себе быть рядом с ним слабее. Мотылек сам всегда подлетает к огню.

***

Из гардеробной пропадает рубашка. Ганнибал какое-то время ее ищет, спускается в прачечную, смотрит в барабане сушилки, открывает шкафы в спальне. И ничего не находит. Затем исчезает еще одна. Следом испаряется не самый его любимый галстук, пара маек и шарф. Когда очередь доходит до так и не увидевших стирку наволочек с его кровати — Лектера осеняет. Гнездование. Милый сердцу Уилл таскал его вещи в своё гнездо. Он хотел, чтобы самое безопасное место в доме пропахло Ганнибалом. Если бы душа Лектера была кустами шиповника, то сейчас они бы были сплошь покрыты цветами. Огромными белыми цветами чистейшей в мире любви. За завтраком Грэм впервые огрызается на альфу, ворчит на еду, а когда доктор подходит, чтобы потрогать его лоб — почти щелкает зубами перед его лицом и сбегает в свою комнату, прихватив чашку с кофе с собой. За обедом он жалуется на духоту в столовой, все время утирает пот со лба и спрашивает Ганнибала, — не мог ли он заболеть? Тот в ответ качает головой, уверяя с легкой улыбкой, что поздним летом в такую прекрасную тёплую погоду почти невозможно заболеть. Вечером Уилл выглядел почти болезненно: дышал взахлёб, глаза блестели, руки едва заметно дрожали, ноги еле донесли его до стула за столом. Еда так и осталась нетронутой, но свежевыжатый ананасовый сок он выхлестал весь без зазрения совести. Внутри у Грэма пылал лесной пожар, огонь выл в небо, сжигая все сомнения и страхи. Только не страх, не теперь, когда он помнил, кем был когда-то давно. И помнил, кто держал его за руку, кто убивал для него… Кто умер за него. Лабиринт закончился. Омега внутри него была свободна и вопила дикие песни. В ушах гулким бубном заполошно стучало собственное сердце. Бесшумно двигалась стрелка настенных часов. Комната словно поплыла, оставляя четкой для зрения только медленно поднимающую голову фигуру Ганнибала. Ганнибала который, Уилл готов поклясться, пах как самый сладкий грех: благородным вином, жженым сандаловым деревом и металлической ноткой крови. Он пах драконьей мудростью и острием мечей, он пах смертью и болью, а еще… Он пах идеально для Уилла. Отложенная вилка тихо звякнула о неприлично дорогой фарфор тарелки. Зрачки в посветлевших от желания до солнечного золота глазах расползались огромными черными провалами. Ганнибал театрально вздыхает: — Что ж, боюсь, сегодняшний ужин нам придётся перенести. Уилл не может ему ответить. Не может, потому что боится, что из его рта снова вылетит тот унизительный умоляющий стон. И при этом легкая влажность между бедер намекает на то, что скоро он и без разговоров будет издавать и не такие звуки. — В душ, Уилл. Прямо сейчас, — мужчина почти выдирает из-за стола вялого Грэма, который путается в своих ногах, плавится в крепкой хватке, смотрит своими огромными глазами с поволокой с выражением тотального страдания. И закидывает на чужие окаменевшие плечи свои руки, приоткрывая влажные розовые губы. — Поцелуй меня. — Приближается к самому уху, добавляя еле слышно интимным шёпотом, — Пожалуйста. И его целуют. Ганнибал пьет из мягких губ самые сладкие вздохи на этом и том свете, вылизывает его рот как преданный пёс, держит за шею и плечи до синяков крепко. С трудом он отрывается от таких желанных губ. — Я хочу, чтобы ты провел эту охоту со мной, Уильям. Я хотел бы разделить с тобой всё отведённое мне время. Хотел бы стать твоей опорой и защитой. Я хочу быть твоим альфой, Уилл. Ты позволишь? Уилл позволил бы ему все на этой земле и без всяких вопросов. Но тот факт, что его все же спросили, грел душу как глоток глинтвейна морозным вечером. Это все походило на старомодные ухаживания из книг. Ему это чертовски нравится.

А еще больше ему понравится когда Ганнибал его сможет поймать.

Вдруг мощный удар прямо в грудь отбросил его к стене. Лектер с неверием помотал головой, проясняя слегка поплывшее от столкновения зрение. Затылок тупо запульсировал. В проеме мелькнули голые пятки — Уилл побежал. Игра, что стара как мир, как самый первый на свете танец. Омега убегает — альфа догоняет. И пусть один из них сейчас играет роль добычи, удовольствие от охоты получат все. И Ганнибал, чертыхаясь сквозь зубы, выскочил следом за стылоглазым мужчиной из гостиной, пытаясь понять, куда тот мог побежать. Инстинкты всегда говорили омегам бежать и прятаться. Грэм мог бы залечь в высокой траве, как маленькие оленята лежат и ждут, пока станет безопасно. Но пока он не в их постели — он не будет в безопасности. Мужчина с низким почти рыком бесшумно поспешил в кухню, безошибочно беря след своего личного профайлера. Юркая тень метнулась из кухни в сторону одной из дверей на улицу. Ганнибалу пришлось перемахнуть через небольшой металлический кухонный стол, чтобы не сбавлять темпа погони. Он нагнал его на выходе в задний дворик, почти снес его собой — они упали на нестриженный газон, распахивая плечом Грэма землю. В воздухе щелкнули зубы — омега успел увернуться. В духоте сумерек запахло свежескошенной травой. Грозное рычание вырвалось рокотом и тут же захлебнулось в шипящем выдохе — Уилл его укусил и затряс головой на собачий манер, крепче сжимая челюсти, издавая неприлично довольный скулеж. Только теперь клыки были длиннее и казалось, словно его резанули скальпелем. Здоровая рука сдавила чужое судорожно сжавшееся горло. Тонкие острые клыки Лектера скользнули по натянутой коже, оставляя аккуратные розовые полосы аккурат на переходе шеи в плечо. — Я догнал тебя, — Уилл под ним протестующе рычит, опускаясь до умоляющего скулежа, когда мокрый язык проходится широким мазком по кадыку. Солнце прячется за холмами, отдавая свой последний свет вспыхнувшим желтым огнем глазам. Глазам, что теперь сияли в сгущающейся мгле вечера, гипнотизируя уже находящегося на грани безумия от переполняющего его первобытного желания Уилла. Уилл шокированно осознает себя стоящим на коленях в душевой, он опирается одной рукой на чуть шершавый камень стены, а другой — на плитку пола. Руки Ганнибала трут его твердым гелем для душа с ароматом нероли, а он мечтает о том, чтобы эти руки сомкнулись на его горле плотным ошейником. Но одно он знает точно — так сразу он не дастся, это было бы слишком просто. И совсем не входило в его замысел. Стоило попробовать снова. Как только его поставили на ноги и развернули к себе, он ощутил внутри чужой груди булькающее довольное урчание. Страшный и жуткий Чесапикский Потрошитель довольно урчал, вытирая его волосы огромным мягким полотенцем. Темные кудри тугими кольцами змеились перед глазами. Уилл старался не дышать, потому что — будь проклята таитянская ваниль — он терял самообладание. Вязкая влага предательски медленно мазала бедро. Пока не поздно. Сейчас. Ганнибал ворковал от переполняющего его удовольствия — мятежный Уилл, расслабленный и мягкий, стоял напротив него, позволяя ухаживать за ним. Он принимал его ухаживания. Он собирался надеть на Уилла для приличия тунику — купил ее по наитию в Италии, даже не надеясь, что когда-либо она пригодится. Тонкий лен мягко окутал чужие плечи, укрыв горящее от желание тело до середины бедра в белое одеяние. Уилл сиял, подобно эльфийским королям, чистый и непорочный в сгущающейся мягкой тьме коридора. Волшебство момента было нарушено очередной попыткой бегства: на этот раз Грэм делает невероятно красивую подсечку, роняя расслабившегося альфу на колени перед собой. Но ошибается поворотом и вместо выхода на лестницу оказывается загнанным в ловушку просторной ганнибаловой спальни.

Мотылек сам влетел в пламя лампы.

Они схлестнулись как пара тигров на мягком ковре прямо возле огромной кровати. Только вот если Уиллом двигает желание игры, то вот Ганнибалом двигает чистое желание. Жажда обладать, присвоить и охранять, сопоставимая разве что с драконьей жаждой золота. Задохнувшийся от толчка в плечо вкупе с подсечкой Грэм и был его золотом. И он навис над ним хищной тенью, с восхищением смотря в светлеющие до зимней синевы глаза. Он снова поймал этого строптивого, как мустанг, мужчину. Ганнибал изучал его тело с тем теплом и ревностью, с какой археологи изучают ценные карты. Длинные пальцы с нежностью проследили улыбку шрама на поджавшемся животе, россыпь родинок на груди, игриво поддели дерзко торчащий розовый сосок, огладили белесый шрам от выстрела Чийо и бордовый на плече — от ножа Долархайда. Шрамов много — Уилл был усыпан ими, как небесный свод звёздами в ясную ночь. И по ним так же, как моряки по созвездиям, Ганнибал прокладывал себе путь. Путь учителя, путь врача, путь спасителя и путь убийцы. Путь творца. Задранная туника более не прятала столь прекрасное тело его соулмейта — теперь он имел желание называть его только так, когда жар первых соитий пройдёт. Из-под собственной туники показалась блестящая головка вставшего члена. Что ж, прятать свое почти первобытное желание дальше — бессмысленно и уже ненужный предмет одежды летит на пол. Ганнибал расправляет плечи и смотрит сверху вниз на сводящего ноги от возбуждения Грэма. Он красуется перед ним широкими плечами, гладит себя по покрытой седо-русыми волосами груди и с довольным воркованием ухмыляется, когда видит, что за ним пристально следят. Его оценивают. И, судя по взрезавшему тишину комнаты стону и усилившеемуся запаху жженого дерева и речного камня, оценка — более чем наивысшая. Из-под еще слегка мокрой чёлки Грэм смотрит с поволокой, тянется руками к своему уже влажному от смазки, пульсирующему неудовлетворённостью члену, что тут же пресекается быстрым выбросом жилистой руки. — Нет. — Лектер непреклонен в своем решении, даже мокрые глаза его нежного Уильяма не в силах отменить это решение. — Сегодня тебя трогать буду только я. И он выдирает безбожно промокшую по низу тунику из-под сдавшегося на его милость мужчины, скидывая комок льна на пол. Пожирает взглядом каждую линию мышц, каждый изгиб ребер, тянется руками к редким и мягким волоскам на груди, снова вычерчивая круги на широкой груди. Он мягко опускается между полусогнутых стройных ног, с благоговением первооткрывателя проводит раскрытой ладонью по чуть пушистой внутренней стороне белоснежного бедра. И Грэм, увидев к чему всё идёт, пытается не то встать, не то зажать голову Лектера между ног. Мощные руки придавили мятежные конечности к скользкому шелку простыни, а жаркий рот накрывает текущую сладковатой смазкой головку омежьего члена. И Уилла подкидывает на постели, выгибает луком Одиссея от первичного удовольствия, что дарит ему слюнявый пыл чужого рта. Он закатывает глаза и распахивает рот в почти крике, когда литовский граф широко лижет его от края приоткрывшейся щели до самого кончика члена. И снова. И снова, пока не слышит умоляющий скулёж, а в его волосы не вплетаются уилловы пальцы, что тянут его вверх. Кто он такой, чтобы противиться воле своего истинного? Лизнув поджавшийся вход в чужое тело в крайний раз, он поднимается выше — к лицу Уилла — и целует его так, словно завтра для них никогда не наступит. Поцелуи смещаются ниже — под широкую челюсть мужчины, на шею, задерживаются на дрожащем от урчания и стонов адамовом яблоке, чтобы остановиться на манящем своей чистотой переходе от шеи к плечу. Место, где его метка будет идеально ощущаться, чтобы все могли учуять аромат их связи, их любви, единения их душ. Ганнибал аккуратно направляет себя рукой, чувствуя как чужая узость плотно обхватывает его, но не сопротивляется вторжению. И вонзается клыками в плоть воскликнувшего от экстаза Уилла. Чужая кожа виноградной шкуркой лопнула под натиском самой природой заточенных под убийство зубов, брызгая соленой кровью на язык. Он бы мог сожрать его, обглодать каждую кость и потом с благоговением отбелить каждую, собрав какой-нибудь вычурный декор на стол. Но тогда он лишится потрясающей компании на гон, вечер и всю свою жизнь. Зализывая ровный глубокий укус, что ощущается как лучшее решение на всем свете, он делает плавное движение: сначала максимально вглубь упруго-мягкого Уилла, а затем из него, выходя почти полностью, но лишь для того чтобы снова оказаться в его жаре. И снова. Одно колено Грэма оказывается на его плече, открывая омегу еще шире, делая их еще ближе друг к другу. Плавные покачивания бедрами переходят в яростные толчки, что через раз выбивали искры из прикрытых кудрями глаз. Лектер почти опускается на локти, смотря в блестящие безумием океанические глаза под собой и мечтает, чтобы этот день никогда не заканчивался. Но у всего есть начало и есть конец. Захлебывающийся стонами и ритмично сжимающийся на крепнущем узле омега точно был близок к финалу. Ганнибал обхватывает подрагивающий от перевозбуждения член Уилла и всего за пару движений доводит того до оглушительного оргазма — парень натурально кричит от переполняющего его удовольствия, неги и любви. Альфа отстает всего на несколько толчков, с глухим стоном заходя целиком в растянутое отверстие, опаляя его нутро горячим потоком своего экстаза, оставляя внутри глубоко задышавшего Грэма растущий и давящий на его простату узел. Ганнибал целует своего соулмейта и тяжело падает на него, переворачивая их — теперь Уилл был сверху. Ему кажется это забавным, что он на своем альфе, как на коне. Улыбка украшает его припухшие от поцелуев губы. — Я люблю тебя. — шепчет он, потираясь щекой о выступающую скулу Ганнибала. Опускается чуть ниже и коварно кусает альфу прямо в шею. — Маленький ревнивец, — смеется Потрошитель и убаюкивает мгновенно уснувшего Грэма в своих объятиях. Горячка первой охоты Уилла держит их в постели еще четыре дня, в течение которых вся молочно-белая кожа омеги покрывается сине-лиловыми отметинами их яростной любви. Мужчина потом ощутимо, но почти беззлобно бьет Ганнибала в плечо, когда видит в панорамном зеркале душевой местами уже зеленеющие синяки на спине и боках. И прячет довольный хитрый взгляд под отросшей челкой.

***

Они переезжают в Италию в ноябре, потому что Ганнибал не хочет чистить снег вокруг их дома, ведь он создан для «чего-то большего, чем размахивание лопатой». Шрам, оставшийся на лице Уилла, невероятно помогает им в сокрытии их личностей, потому что кривоватая ухмылка и впалая звезда багрового шрама на правой щеке Грэма и его повзрослевший стылый взгляд делает его совершенно не похожим на ориентировки ФБР, где он смотрит щенячьими глазами сквозь линзы огромных очков. Ганнибал не особо стремится прятаться, хотя слегка нервничает, каждый раз сжимая руку помеченного им человека. И успокоился он только когда их самолет приземлился в международном аэропорту Палермо.