Металлический распад.

P.S. — для полноты картины включите себе трек: «Месяц — Palina». Ну или послушайте после прочтения. Лиф и Хэви вывалились из подъезда на морозный воздух Нейбохуда. Резкий порыв ветра ударил Лиф в лицо, словно пытаясь выбить из неё наркотический дурман. С каждой секундой мир вокруг терял свои кислотно-яркие краски, сжимаясь до серой, болезненной чёткости. Тошнота и тревога начинали пробиваться сквозь кайф, как первые трещины на льду. Она шла, почти не замечая, что ведёт за собой Хэви, а не наоборот. Хэви, поддатенький и разговорчивый, бубнил что-то без остановки, вываливая всё наружу: про то, что Ди «просто сломался, но он не плохой», про то, что Диана «розовая змея, но, может, тоже сломалась», про Паркера, который «клоун, но не злой», про Наоми, которая «похожа на привидение, но красивая, бля». Лиф кивала, почти не слыша, её мысли кружились, как палые листья на ветру. Всё сломалось. Всё пусто. — Ой, блять! — раздалось сзади, и наступила тишина. Лиф прошла ещё метров десять, продолжая мысленный диалог, прежде чем осознала, что ответа нет. Обернулась. Хэви барахтался на заледеневшей дорожке, пытаясь оттолкнуться от земли, как черепаха, застрявшая на спине. — Да ёб твою… да как так-то, а? Лёд, сука, предатель! Я же тебе доверял! Лиф закатила глаза, и её губы сами собой выдохнули: — Что, опять? Хэви, иди ровно, нахуй! Она вернулась, протянула руку и с силой дёрнула его на ноги. Он стоял, пошатываясь, с глупой улыбкой и снегом на куртке. В его пьяных глазах читалась искренняя, простая забота. И это бесило ещё сильнее, потому что было настоящим. Она довела его до знакомого чёрного забора. Подняла голову к тёмному окну на втором этаже — комнате Ди и Хэви. — Слушай сюда, балбес. Дождевая труба, справа от окна. Там три железных скобы. Не смотри вниз. Второе окно слева — оно не защёлкнуто, Ди его всегда придерживает. Просовываешь руку, отжимаешь раму, лезешь. Если услышишь шаги — прижмись к стене и не дыши. Понял? Хэви кивал с серьёзностью сапёра, затем неожиданно обнял её, пахнув пивом и дешёвым одеколоном. — Обязательно напиши, когда будешь дома. — буркнул он ей в плечо. — Ладно? — Ладно, ладно. — отстранилась Лиф, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Вали уже. Она смотрела, как он, неуклюжий и сосредоточенный, карабкается вверх, и ждала, пока из тёмного проёма не помашет рука. Потом развернулась и пошла прочь, в ледяную пустоту ночи. ___ Дом. Родители Дэниела, её родители, сам Дэниел — все спали. Тишина была оглушительной. Каждый скрип половицы под её ногами звучал как взрыв. План с чердачным люком и верёвкой из простыней провалился на втором действии — она с грохотом свалила стул в прихожей. Замолчав в леденящем ужасе, девушка простояла пять минут, прислушиваясь. Ничего. Только стук собственного сердца в висках. Она вползла в свою комнату, чёрную, как склеп. На полпути к кровати нога наткнулась на что-то тёплое и упругое. — А-ай! Лиф? Ты?.. — прошептал сонный голос Дэниела. — Спи. — бросила брюнетка в пустоту, не оборачиваясь, и рухнула на кровать лицом в подушку, в уличной одежде, в ботинках. Пахло дымом, чужими духами и страхом. Телефон в последний раз вибрировал: одно сообщение от Хэви. «Я дома, всё ок. Ты как?». Она выдохнула, набрала: «Тоже. Сплю.» — и вырубила интернет, отрезая себя от мира. Сознание отцепилось и укатило в какую-то чёрную, бездонную шахту, где не было ни мыслей, ни снов. ___ Лиф проснулась от скрипа двери. Шесть утра. Дэниел, уже в спортивных штанах, тихо собирался на пробежку. Он посмотрел на кузину — её растрёпанные чёрные волосы, смятая одежда, размазанная по щеке тушь. В его разноцветных глазах (один карий, другой зелёный, как её собственные, скрытые под линзами) мелькнуло понимание, но не осуждение. — Наступила на меня ночью, как на вражескую мину. — брюнет сказал тихо, без укора. — Объясниться не хочешь? — Не хочу, Дэн. Извини. Парень лишь покачал головой, шумно выдохнул, подошёл и крепко, по-братски обнял. — Ладно, Паучок. Но помни — я тут. Всегда. — Лиф, чуть не заплакала. «Дэн, ну почему ты всегда такой?». Она впилась взглядом в потолок, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Каждая мысль была ударом хлыста: «Ты думала, Ди будет вечно маяться? Ты сама всё сожгла. Сожгла, когда отказалась слушать, когда заперлась в своей гордыне. А теперь нюхаешь чужой меф и ревешь в углу. Паучок? Паучиха, запутавшаяся в собственной паутине». Она выпуталась из объятий Дэниела, как всегда, чуть ли не плача, её движения были резкими, злыми. Лиф выскочила в ванную. Душ смыл косметику, но не смыл ощущение грязи. В зеркале тускло утром смотрело бледное лицо с зелёными глазами — её настоящими, которые почти никто не видел. Почему зелёные? Только слабакам идёт зелёный. Нужно было красные линзы оставить. Телефон, включенный в девять, взорвался уведомлениями. Она просматривала их с холодным, почти клиническим презрением. Диана (8:15): Лиф. Нам надо поговорить. Насчёт вчерашнего. Ты меня просто бросила. Суслик копает. Если он узнает про Паркера… ты же знаешь, что у них давний конфликт из-за того, что Суслик под кайфом разбил тачку Паркершиного папки. Скажи, что мы были в кино. На позднем сеансе. Ты мне должна. Лиф (9:02): Это ты мне должна. Ты выкинула меня, как только увидела шанс с Ди. Сама разбирайся, раз сама додумалась позвонить своему кошельку ночью под трипом на Нейбохуде, чтобы твой «сластик» тебя забрал. Какая же ты идиотка, Диана. В голове ничего не было, да? Не думала, как будешь оправдываться, что ты забыла на Нейбохуде? Строй свои собственные системы вранья. Диана (9:03): ЧТО ЗА ХРЕНЬ? После всего? И всё? Ты такая же, как и он. Эгоистичная стерва. ___________________________________ Лиф не ответила. Эгоистичная стерва? Да. А она — трусливая крыса. Идеальная пара. Суслик (8:47): Где Диана была вчера? С тобой? Лиф (9:05): Я не её нянька. Спроси у неё и сотри нахрен мой номер. ___________________________________ Оливер (9:10): Лиф, я так, так виноват. Я был пьян и туп. Это больше не повторится. Обещаю. Само вырвалось. Все эти тайны… не для меня, ты знаешь. ___________________________________ На это она даже не взглянула. Обещания пустоголового слизня ничего не стоили. Только сообщения от Хэви висели отдельным, глупым, раздражающе тёплым островком: Эй. Ты жива? Голова не болит? Мама блинчиков напекла. О тебе сразу подумал. Серьезно, напиши что-нибудь. Точку. Что угодно. Это было невыносимо. Эта тупая, ничем не обоснованная забота. Она выдохнула, пытаясь выдавить из себя хоть каплю адекватности. Лиф (9:07): Жива. Не говори со мной, ладно? Я… не лучшая компания сейчас. Она швырнула телефон на кровать, но он завибрировал почти сразу. Хэви (9:08): Мне всё равно. Компания есть компания. Напишешь, когда сможешь. «Идиот». — подумала она, но уголок рта против её воли дрогнул. Эта мысль лишь добавила масла в огонь её самоненависти. Даже его, этого дурака, жалко. Жалко, что он связан с такой дрянью, как она. Лиф решила уйти в музыку. Вставила в уши чёрные проводные наушники. Запустила плейлист, где одна тоскливая, бьющая в набат мелодия сменяла другую. Звуки били по нервам, но тишина была страшнее. Она осмотрела свою комнату-пещеру: чёрные стены, постеры с оскалившимися лицами, холодный свет из окна, падающий на красный ковёр. В отражении в зеркальном шкафу-купе сидела бледная девочка с пустыми глазами. Чужая. Не выдержав, она распахнула окно. Морозный воздух обжёг влажную после душа кожу. Лиф закурила тонкую сигарету «Kiss», глядя на заброшенное кладбище за забором и редкие снежинки. Музыка в ушах превратилась в назойливый гул. Брюнетка выдрала наушники. — Наоми… — прошептала она в пространство, выпуская дым. — Кто ты такая? И он… Он смотрит на неё, как тогда на меня смотрел? Или… иначе? Голос звучал хрипло и одиноко. Она докурила, нервно швырнула бычок в холодное утро и захлопнула окно. Спасение было только одно — белый шум ритма. Она запустила osu!, била по клавишам, пытаясь загнать сознание в узкий туннель экрана, где есть только ноты и время. Где не надо чувствовать. Дверь скрипнула. — Паучок? Ты уже на ногах? — в комнату вошла мама, Нэнси, с подносом. На нём дымился чай в любимой кружке Лиф с черепом и две золотистые, только что из тостера, вафли — её слабость с детства. — Удивила, думала, до обеда не поднимешься. Совсем не спала? Образ матери был тёплым и неизменным: мягкие карие глаза, домашний халат, на лице — лёгкая тревога, скрываемая привычной заботой. — Выспалась. — солгала Лиф, приглушая звук игры. — Все на работу уходят. — Нэнси поставила поднос на прикроватный столик, поправила подушку. — Дэниел, наверное, тоже куда-то соберётся. Покушай, ладно? Выглядишь… бледненько. — Спасибо, мам. — Лиф потянулась, чтобы обнять её за талию, коротко прижалась щекой к халату. Пахло домашним уютом, который казался сейчас чем-то из другого измерения. — Не за что, дочка. Будь умницей. — мать почти пересекла комнату, как вдруг, добавила. — И больше не кури. Брюнетка усмехнулась такому комментарию. «Знает же, что с тринадцати лет курю и вряд ли уже, когда брошу». — закатив глаза, подумала Лиф. Когда дверь закрылась, Лиф взяла вафлю. Сладкий запах, обычно вызывавший радость, ударил в нос тошнотворной волной. Горло сжалось спазмом. Она отложила её, чувствуя, как по спине бежит холодный пот. Тревога, беспричинная и всепоглощающая, снова накатила, сжимая грудную клетку. Руки слегка дрожали. Она схватила телефон. Пальцы сами набрали в поиске: «отхода от мефедрона симптомы». На экране всплыли форумы, сухие медицинские статьи. Она впилась взглядом в текст: «Пост-эффекты («отходняк»): глубокая апатия, ангедония (неспособность чувствовать удовольствие), тревожность, паранойя, тремор, тошнота, полное отсутствие аппетита, ощущение опустошённости и бессмысленности. Может длиться от нескольких часов до нескольких дней. Мозг, истощивший запасы дофамина, не может выдавать положительные эмоции. Мир кажется серым, плоским, враждебным.» Каждое слово било точно в яблочко. Ангедония. Опустошённость. Серый, плоский мир. Она смотрела на яркую гирлянду на мониторе, на любимые постеры, на пушистый ковёр. Ничто не отзывалось внутри. Ни единой искры. Только тяжёлая, давящая пустота и страх, что это — не просто «отходняк». Что это она сама. Настоящая. Та, что осталась, когда трип ушёл. Пустая трава на выжженном поле. «Надеюсь, что приступов апофении не будет, как и последние пару месяцев, иначе… Боюсь, что я могу увидеть». — по коже зеленоглазой пробежали мурашки, Лиф встряхнула головой, пытаясь отогнать подобные мысли. Она выключила монитор. В комнате, освещённой лишь тусклым утренним светом, стало ещё темнее. Лиф свернулась калачиком на кровати, прижав колени к груди, и уставилась в точку на чёрной стене, слушая, как в тишине гулко стучит её собственное, одинокое, опустошённое сердце. Снаружи тихо падал снег, заметая следы на тротуарах, но следы внутри заметать было нечем. ___ День тянулся, как густая смола. Лиф пыталась играть, но пальцы не слушались. Пыталась смотреть сериал, но слова пролетали мимо. В голове громко, на повтор, крутилась одна пластинка: «Твоя вина. Твоя вина. Ты всё разрушила. Он нашёл того, кто тоже сломан. А ты? Ты просто сломалась окончательно». Ярость горела внутри, но наружу вырывалась только апатия — пепелище после пожара. К вечеру, когда серые сумерки начали заглядывать в окно, в прихожей послышались голоса. Женский, лёгкий и смеющийся, и знакомый, сдержанный — Дэниела. Через пару минут в дверь её комнаты постучали. — Войдите. — буркнула Лиф, не отрываясь от экрана, где бессмысленно двигались персонажи. Дверь открылась. Первой в комнату шагнула девушка. Бордовые волосы до плеч, идеальная чёлка, изящные черты лица на бледной коже. Карие глаза, искусно подведённые, и наполненные губы. На ней были кожаные штаны, коричневая водолазка и такая же кожаная куртка, которую она пока не сняла. Она улыбалась, и улыбка была не дежурной, а искренней, живой. — Привет, ты, наверное, Лиф. — сказала девушка, и её голос звучал тепло. — Я Мишель. Мишель Престон. Прости, что врываюсь. Дэн сто раз собирался нас познакомить, но я не выдержала. За её спиной тут же возник Дэниел Флетчер, его разноцветные глаза выражали лёгкую панику. — Миш, я же говорил, дай ей отдохнуть. — начал он, но Мишель лишь отмахнулась, небрежно закусив нижнюю губу. — Дэн, мы девочки. Мы сами во всём разберёмся. Иди, приготовь чай, раз уж такой заботливый. Дэниел вздохнул, бросил Лиф взгляд «прости» и удалился. Мишель, наконец сняв куртку, присела на край чёрной кровати, её серебряные кольца мягко блеснули при свете гирлянды. — У тебя офигенная комната. — сказала она без тени лести, оглядывая постеры. — О, Black Veil Brides! Я на их концерте в пятнадцать лет чуть не оглохла. И эта фигурка… «Токийский гуль»? У меня такая же дома стоит. Разговор не то чтобы пошёл — он случился. Лиф, которая весь день не могла выдавить из себя ни слова, вдруг обнаружила, что коротко отвечает, потом задаёт вопросы. Мишель оказалась ровесницей Дэниела, ей тоже девятнадцать. Она приехала в Глинвью к родне и, конечно, к Дэну. У неё была лёгкая, чуть ироничная манера речи, и она действительно знала каждую группу на стенах, каждый сериал, который Лиф ставила в пример хорошего вкуса. — Ты смотрела «Эйфорию»? — спросила Мишель, и Лиф кивнула. — Я до сих пор иногда пересматриваю. Там же вся наша подростковая боль, только с красивой картинкой и наркотиками покруче. Этот неосторожный комментарий повис в воздухе. Лиф встретилась с ней взглядом, и в карих глазах Мишель не было ни осуждения, ни любопытства — только понимание. «Она знает». — мелькнуло у Лиф. — «Не про вчера, но про… всё остальное». Ярость внутри Лиф понемногу начала оседать, оставляя после себя лишь усталое опустошение, но уже не такое острое. Появилась тонкая, едва уловимая нить — связь с кем-то, кто не был частью того кошмара. Через час Мишель и Дэниел собрались уходить — «проветриться», как сказал Дэн. На прощание Мишель обняла Лиф быстро, но крепко. — Была рада, Паучок. — улыбнулась она, используя домашнее прозвище, которое, видимо, подхватила от Дэниела. — Держись. Мы ещё поболтаем. Когда они ушли, в комнате снова воцарилась тишина, но теперь она не казалась такой давящей. Лиф сидела на кровати, в голове медленно переваривая этот странный визит. Её прервала очередная вибрация телефона. Она взглянула. Диана (19:48): Можно я приду? Просто поговорить. Без драм, обещаю. Пожалуйста. Лиф посмотрела на сообщение, потом в окно, где окончательно стемнело. Весь день её разрывала внутренняя буря, а теперь на пороге стояло её прошлое — лживое, ядовитое, но знакомое до боли. Она выдохнула, и пальцы сами вывели ответ: Лиф (19:50): Ладно. Приходи, но в последний раз.