Там, где гаснут имена

Прошли два дня. Два цикла искусственного освещения, сменяющего «день» на «ночь» в бетонной утробе бункера. Кацуки действовал как робот. Он приносил еду, молча кормил своего пленника, обрабатывал рану на его боку и ссадины, оставленные им же. Он не говорил. Он наблюдал. И он заметил. Заметил, как Куро отводил взгляд, когда Кацуки касался шрама на его груди — не того, что оставил сам Бакуго, а старого, уродливого. Заметил, как он вздрагивал, когда Кацуки случайно задевал его волосы. И главное, он продолжал говорить о себе в третьем лице. «Этому телу нужна вода». «Мышцы атрофируются без движения». Словно он был всего лишь пилотом, сидящим в кабине чужого, поврежденного меха. На третий «день» Кацуки решил, что хватит. Запах пота, крови и секса въелся в кожу, в матрас, в сам воздух. Это был запах гниения. Он вошел в комнату с ключами от оков. Куро, который до этого безучастно смотрел в потолок, напрягся. В его глазах вспыхнул холодный огонь. — Что, Каччан? Решил сменить декорации для нашего развлечения? — в его голосе сквозил яд. Кацуки молча отстегнул ремень на его правой лодыжке, затем на левой. Куро не двигался, ожидая подвоха. Затем Кацуки взялся за запястья. — Вставай, — приказал он. — Чтобы что? Ты отведешь меня на прогулку? — Чтобы ты, блядь, помылся. От тебя воняет, как от дохлой псины. Он рывком поднял его на ноги. Тело Изуку было ослаблено, он пошатнулся, и Кацуки инстинктивно подхватил его, прижав к себе. На мгновение он замер. Чужое тело, такое хрупкое в его руках, но в то же время такое знакомое. Он чувствовал биение его сердца о свою грудь. Слишком быстрое. Куро прислонился головой к его плечу, и его дыхание обожгло кожу на шее Кацуки. — Осторожнее, герой, — прошептал он, и в шепоте была опасная, соблазнительная нотка. — Я могу привыкнуть. Кацуки грубо оттолкнул его. — Иди. Путь в ванную комнату — десять шагов по холодному бетонному полу. Кацуки шел сзади, его рука не отрывалась от шеи Куро, большой палец давил на сонную артерию, напоминая о том, кто здесь главный. Ванная была такой же стерильной и безликой, как и весь бункер. Белый кафель, стальная душевая кабина, никаких зеркал. Кацуки толкнул его внутрь и включил воду. Горячий пар почти мгновенно заполнил кабину. — Решил поиграть в доброго самаритянина, Каччан? — усмехнулся Куро, стоя под струями воды. Вода смывала грязь и засохшую кровь, обнажая карту шрамов во всей ее ужасающей красе. — Забота — это яд похуже твоего члена. Она размягчает. Делает слабым. — Тогда захлебнись этим ядом, — прорычал Кацуки, входя в кабину следом. Он вжал его в холодную стену. Кафель обжег разгоряченную кожу Изуку. Кацуки взял кусок мыла и начал грубо, почти с ненавистью, тереть его тело. Спину, плечи, грудь. Его пальцы скользили по шрамам, изучали каждый изгиб, каждую впадину. Он не просто мыл. Он присваивал. Он стирал чужие следы, чтобы оставить свои. Сознание снова предательски поплыло, утягивая в прошлое, в которое Куро плюнул два дня назад. Им по восемь. Они валяются в грязи у ручья, пытаясь поймать головастиков. Кацуки, конечно, поскальзывается и летит в воду, утягивая за собой Деку. Они вылезают, оба в тине и мокрые до нитки. Инко-сан, мама Изуку, сначала ахает, потом смеется и тащит их обоих в ванну. Она поливает их из душа, смывая грязь. Кацуки злится, фыркает, говорит, что он не маленький. А Деку… Деку стоит красный, как рак. Нет. Как самый спелый, сочный помидор. «Чего ты опять как Помидория?» — шипит на него Кацуки, пряча свое собственное смущение за злостью. Он помнит это ощущение — тепло воды, запах маминого шампуня и смущенное, но такое счастливое лицо Деку рядом. Безопасность. Тепло. — Прекрати, — голос Куро вырвал его из воспоминаний. Кацуки моргнул. Его рука замерла на груди Изуку, прямо над сердцем. — Что прекратить? — Трогать меня так, — прошипел Куро. — Будто я… будто тебе не все равно. Это было оно. Трещина. Он нашел ее. — А если мне не все равно? — Кацуки наклонился, их лбы почти соприкасались. Пар застилал глаза. — Если я хочу вернуть то, что мое? Он увидел, как зрачки Куро расширились, и в следующую секунду тот атаковал. Это было отчаянное, слабое движение — он попытался ударить Кацуки головой. Бакуго был готов. Он легко уклонился, схватил его за запястья и с силой впечатал в стену. Тела столкнулись с мокрым шлепком. — Плохая идея, — прорычал Кацуки, и его эрекция, уже давно пробудившаяся, твердо уперлась в ягодицу Изуку. Куро замер. Он почувствовал это. На его губах снова появилась мерзкая ухмылка. — Вот мы и вернулись к единственному языку, который ты понимаешь. — Да, — согласился Кацуки и впился в его губы. Поцелуй был мокрым, скользким, яростным. Кацуки кусал его губы, вторгаясь языком, затыкая ему рот, не давая говорить, не давая дышать. Он хотел его задушить, растворить в себе. Его рука скользнула вниз, между их телами, нашла уже полутвердый член Изуку. Вода, мыльная пена и жар кожи смешались в пьянящий коктейль. Он обхватил его пальцами. Куро застонал ему в рот, его тело выгнулось. Кацуки начал двигать рукой. Медленно, дразняще. Его большой палец нашел чувствительную уздечку и начал очерчивать ее. Другой рукой он продолжал удерживать запястья Изуку над головой. Полный контроль. Он чувствовал, как тело в его руках дрожит, как оно борется с собой. Разум Куро приказывал сопротивляться, но тело, тело Изуку, изголодавшееся по ласке, отвечало на каждое движение. — Чувствуешь? — шептал Кацуки, отрываясь от его губ и спускаясь поцелуями к шее. — Это тело помнит. Оно хочет этого. Оно хочет меня. Он ускорил темп, его рука двигалась быстро, уверенно. Он целовал его ключицы, плечи, вдыхал его запах. Он слышалчастое, сбивчивое дыхание, видел, как напряглись мышцы на его животе. Куро запрокинул голову, и его рот открылся в беззвучном крике. Он был на грани. Кацуки чувствовал это. Он надавил большим пальцем на уретру, одновременно сжимая основание члена, задерживая оргазм, растягивая муку. — Нет… — простонал Куро. Это была мольба. — Да, — ответил Кацуки и отпустил. Тело Изуку содрогнулось в мощной, беззвучной конвульсии. Белесая сперма смешалась с потоками воды и мыльной пеной, стекая по их ногам. И в самый пик, в момент абсолютной, беззащитной капитуляции тела, Кацуки услышал это. Это был не стон удовольствия Куро. Не рык или шипение. Это был тонкий, срывающийся, полный боли и облегчения звук. — Ка… Кач… Сломанный слог. Искаженное имя. Тихий, жалобный всхлип, который мог принадлежать только одному человеку во вселенной. Кацуки замер, держа обмякшее тело в своих руках. Вода продолжала шуметь, смывая все следы. Он победил. Снова. Но эта победа ощущалась как глоток яда. Чтобы спасти Изуку, он медленно, шаг за шагом, убивал в себе героя. И часть его начинала наслаждаться этим процессом. Он выключил воду и, подхватив своего пленника на руки, как будто тот ничего не весил, понес его обратно к койке. Битва не окончена. Она только начинается.