Там, где гаснут имена

Тишина, наступившая после душа, была тяжелее и гуще, чем любая до этого. Это больше не была тишина вражды. Она была пропитана знанием. Кацуки получил доказательство, а Куро — первое настоящее поражение. Когда Кацуки принес еду в следующий раз, он сделал то, что должен был сделать с самого начала. Он проигнорировал чудовище. Он поставил поднос на тумбу, посмотрел прямо в холодные, настороженные зеленые глаза и сказал: — Изуку. Пора есть. Эффект был подобен удару тока. Тело на койке дернулось. Маска безразличия слетела с лица Куро, сменившись выражением чистого, незамутненного гнева. — Меня здесь нет, — прошипел он. — Ты разговариваешь с трупом. — Нет, — спокойно ответил Кацуки, отпирая один из ремней на запястье, чтобы тот мог дотянуться до еды. — Я разговариваю с тем, кто спрятался за твоей спиной. С тем, кто заставил тебя спасать людей на мосту. С тем, кто вчера откликнулся на мое прикосновение. Он смотрел, как рука с едва заметной дрожью берет кусок хлеба. — Он не спасал их, — зло бросил Куро, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Появились нотки отчаяния. — Это был просчет. Отклонение от плана. — Ты никогда не допускаешь просчетов, — отрезал Кацуки. Он сел на пол, прислонившись спиной к стене напротив койки. Он наконец-то сложил все кусочки головоломки. — Твой стиль… он не твой. Это ублюдочный гибрид. Аналитический гений Деку, способный просчитать тысячу ходов вперед, и садизм Все-За-Одного, его любовь к психологическим играм. Ты не человек. Ты призрак. Ментальный паразит, которого он вживил в Изуку перед своей смертью. Последний, прощальный плевок в лицо миру. Куро рассмеялся, но смех был резким, истеричным. — Бред сумасшедшего! Ты пытаешься оправдать предательство своего дружка! Его не сломали, Каччан, он сам выбрал этот путь! Он увидел истину — герои и злодеи лишь две стороны одной фальшивой монеты! — Заткнись, — голос Кацуки был тихим, но весил тонну. — Я больше с тобой не разговариваю. Твоего мнения не существует. Ты — всего лишь программа. Сбой в системе. И я собираюсь тебя стереть. Это стало их новой рутиной. Кацуки говорил только с Изуку. Он рассказывал ему о новостях из мира героев, о том, как Урарака освоила новый прием, как Киришима снова пробил стену на тренировке. Он описывал вкус рамена в их любимой забегаловке. Он не спрашивал. Он просто говорил, заполняя стерильную тишину бункера эхом мира, который Изуку потерял. А Куро сходил с ума. Его существование питалось вниманием, страхом, реакцией Кацуки. Быть игнорируемым было для него равносильно смерти. Он кричал. Он сыпал оскорблениями, самыми грязными, самыми больными, какие только мог придумать. Он рассказывал в деталях, что другие злодеи сделали бы с телом Изуку, окажись оно в их руках. Кацуки не реагировал. Он просто смотрел сквозь него, на того, кто был заперт внутри, и продолжал говорить. На пятый «день» Куро дошел до точки кипения. — ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! — заорал он, дергаясь в оковах так, что металл заскрежетал. — Я ЗДЕСЬ! Я РЕАЛЕН! ОН МЕРТВ! МЕРТВ, СЛЫШИШЬ ТЫ, ТУПОЙ УБЛЮДОК?! Кацуки медленно поднялся. Он подошел к койке. В его глазах не было гнева. Только холодная, пугающая решимость. — Ты прав, — сказал он, и его голос был тихим, почти нежным. — Ты здесь. Это тело здесь. И оно принадлежит мне и Изуку. А не тебе. Он не стал его касаться. Он просто встал у изножья койки. И, глядя прямо в яростные, полные ненависти глаза Куро, расстегнул ширинку на своих штанах. Куро замер, не понимая. Кацуки вынул свой член. Твердый, напряженный. И начал медленно двигать рукой. Взгляд Куро метнулся от лица Кацуки к его руке и обратно. На его лице отразилась смесь отвращения, шока и… чего-то еще. — Что… что ты делаешь, психопат?.. — Я напоминаю ему, — выдохнул Кацуки, не отрывая взгляда. — Напоминаю Изуку, каково это. Чувствовать. Хотеть. Я делаю это для него. Только для него. Это был акт абсолютного унижения для Куро. И абсолютной близости для той части сознания, что была Изуку. Кацуки смотрел, как лицо его пленника начинает меняться. Ярость сменилась паникой. Он кричал, чтобы Кацуки прекратил, называл его извращенцем, некрофилом. Но его тело… Его тело не слушалось. Кацуки видел, как по шее и груди Изуку расползается красный румянец. Видел, как напряглись мышцы на его ногах. Видел, как под тонкой тканью боксеров медленно, предательски, набухает плоть. Лицо Изуку стало пунцовым от стыда, ярости и неумолимо нарастающего возбуждения. — Снова Помидория… — прошептал Кацуки, и эта фраза, этот их старый, интимный код, ударил по Куро сильнее любого кулака. — Я знаю, что ты там. Куро закричал, но это был уже не крик гнева. Это был крик ужаса от потери контроля. Он чувствовал все. Он был заперт в теле, которое его предавало, которое откликалось на врага, которое хотело. Кацуки ускорил движения, его дыхание стало прерывистым. Он был на грани. Глядя в глаза, полные слез — слез ярости Куро и унижения Изуку, — он кончил. Он шагнул вперед, и его горячая сперма залила плоский живот и грудь прикованного тела. Это было клеймо. Декларация о собственности. Но он не закончил. Пока Куро был в шоке, оглушенный, Кацуки вытер руку, выдавил на нее щедрую порцию смазки и быстро, почти безжалостно, подготовил его. А затем вошел. На этот раз все было иначе. Не было ярости. Не было наказания. Это был акт присвоения. Ритм был мощным, глубоким, неумолимым. С каждым толчком Кацуки чувствовал, как он буквально вбивает свою волю в это тело, выжигая паразита изнутри. Он наклонился и зашептал ему на ухо, перемежая слова с глубокими, собственническими поцелуями шеи, плеч, виска. — Ты мой, Изуку… — толчок. — Ты всегда был моим… — толчок. — Я вытащу тебя… — глубокий, медленный толчок, заставляющий тело под ним выгнуться. — Ты слышишь меня? Ты сильнее его. Он перевернул его на спину, входя снова, не разрывая контакта. Задрал его ноги себе на плечи, получая максимальный доступ. Теперь он мог видеть его лицо. И то, что он увидел, заставило его замереть. Маска Куро треснула. Она буквально осыпалась. Из глаз, больше не ледяных, а полных бездонной, нечеловеческой боли, текли слезы. Губы были приоткрыты, но с них срывались не проклятия. Тихие, задавленные всхлипы. Это было лицо Изуку. Настоящего Изуку. Сломанного, измученного, но живого. Он плакал. Кацуки смотрел на него, и мир сузился до этого заплаканного лица. Он снова начал двигаться, но теперь в его движениях появилась отчаянная, почти болезненная нежность. Он больше не пытался ничего доказать. Он утешал. Единственным доступным ему способом. Он целовал его мокрые от слез щеки, лоб, веки. — Я здесь, Изуку, — шептал он, — Я здесь. Я с тобой. Он кончил с его именем на губах. Не криком. Шепотом, полным обещания. Обессиленный, он лег рядом, насколько позволяли оковы, и притянул плачущую фигуру к себе, заключая в объятия, которые были одновременно и клеткой, и убежищем. Он гладил его по волосам, баюкал, слушая, как горе и страх, копившиеся годами, наконец-то находят выход в тихих, душераздирающих рыданиях. Он прорвался. Но глядя на это сломленное, дрожащее в его руках существо, Кацуки впервые испугался. А что, если, вытащив его на свет, он обнаружит, что спасать уже нечего?