Там, где гаснут имена

После той ночи что-то изменилось. Воздух в бункере оставался холодным, но лед между ними треснул. Куро больше не извергал ядовитые монологи. Он затих, свернулся в клубок, словно раненый зверь, зализывающий раны. Он смотрел на Кацуки с затаенной, глубокой ненавистью, но больше не пытался играть в психологические игры. Он проиграл раунд и знал это. Для Кацуки это молчание было страшнее криков. Он видел Изуку. Он говорил с ним. Но тот не отвечал. Он оставался узником в собственном разуме, лишь иногда просачиваясь наружу слезами или тихим, судорожным вздохом, когда Кацуки обрабатывал его синяки. Этого было недостаточно. Мир не поверит в «проблеск сознания». Чтобы спасти Изуку, Кацуки должен был предъявить его — живого, говорящего, себя. На седьмой «день» его защищенный коммуникатор завибрировал. Сообщение от Киришимы. Всего два слова: «Они копают». Кацуки почувствовал, как ледяная рука сжимает его внутренности. «Они» — это Геройская Комиссия Общественной Безопасности. Они заметили его отсутствие на публике, его отписки вместо отчетов. И если они начнут «копать», то рано или поздно докопаются до его бункера, до его ужасной тайны. Обратный отсчет начался. Паника, острая и холодная, пронзила его. У него больше не было времени на медленную осаду. Ему нужен был прорыв. Сейчас. Он вошел в комнату, где на койке, свернувшись лицом к стене, лежал его пленник. — Вставай. Тишина. — Изуку, я сказал, вставай. Я знаю, что ты меня слышишь. Фигура на койке не шелохнулась. Кацуки вздохнул, и этот вздох был полон яда и отчаяния. Он отстегнул оковы и рывком поставил его на ноги. — Ты будешь смотреть, — прорычал он, таща его к единственному предмету интерьера, который он принес час назад: огромному зеркалу в полный рост, прислоненному к стене. Он поставил Изуку перед ним. Тело, которое он видел каждый день, в отражении выглядело еще более чудовищно. Худое, покрытое шрамами, старыми и новыми. На бледной коже алели свежие синяки, оставленные пальцами Кацуки, и полузажившие следы от укусов на плечах. Глаза в отражении были пустыми. Куро снова взял контроль, выстроив стену безразличия. — Смотри, — приказал Кацуки, вставая сзади и обхватывая его руками. Он прижался всем телом, позволяя Изуку почувствовать его тепло, его силу, его эрекцию, уже твердую, упирающуюся в его ягодицы. — Смотри на нас. Он начал медленно целовать его шею, плечи, наблюдая за отражением. — Кто это, Изуку? Кто этот парень в зеркале? Он слабак? Монстр? Или просто потерянный мальчик, который хочет домой? Куро в отражении криво усмехнулся. — Он — моя собственность. — Неправильный ответ, — прошептал Кацуки и резко вошел в него. Он сделал это насухую. Боль была острой, разрывающей. Тело в его руках напряглось, как струна, из горла вырвался задушенный хрип. Кацуки смотрел в зеркало, как лицо Изуку искажается от боли. Но он не останавливался. Он начал двигаться, намеренно грубо, каждый толчок — наказание за молчание. — Я спрашиваю тебя, Изуку! — рычал он, его голос срывался. — Кто ты?! Отвечай мне! Это был безумный, отчаянный эксперимент. Наука на грани изнасилования. Он менял ритм, пытаясь нащупать триггеры. Вот он переходит на медленные, глубокие толчки, почти нежные. Его рука гладит живот, очерчивает ребра. — Это тебе нравится, Деку? Помнишь, как ты краснел, когда я просто задевал тебя в раздевалке? Ты же этого хотел, мой маленький Помидория… В отражении он увидел это — легкую дрожь ресниц, губы, приоткрывшиеся в тихом вздохе. Реакция Изуку. А затем он резко сжимал его бедра, вбиваясь с животной яростью. — Или тебе нужно вот так?! Жестче?! Как это делали другие, да?! Кто оставил этот шрам? И этот?! Говори! Глаза в зеркале темнели, в них появлялась ледяная ярость Куро. Он рычал, сыпал проклятиями, но его тело, тело Изуку, предательски отзывалось и на этот ритм, выгибаясь навстречу грубым толчкам. Кацуки был на грани безумия. Он был и мучителем, и ученым, и любовником. Он смотрел в зеркало на чудовищную картину, которую создал сам: Герой №1, покрытый потом, с безумным блеском в глазах, яростно трахает сломленное, плачущее тело своего друга детства. Он видел, как слезы катятся по щекам Изуку, но не мог понять, чьи это слезы — Изуку, Куро или их обоих. — Ответь мне… пожалуйста, Изуку… — прошептал он, его ярость сменилась отчаянной мольбой. Он замедлился, почти остановился, его движения стали нежными, убаюкивающими. Он обнял его крепче, уткнувшись лицом в его волосы, пахнущие мылом и страхом. — Просто скажи что-нибудь… скажи мне свое имя… Тело в его объятиях содрогнулось. Тихий, едва слышный шепот коснулся его уха. Голос был хриплым, сломанным. Не голос Куро и не голос Изуку. Что-то среднее. — Лу-лу… Кацуки замер. Что? Он ослышался? — Что ты сказал? — Лу-лу… — повторило тело, и в этом шепоте прозвучала незнакомая, призрачная нежность и такая же призрачная боль. Это имя. Оно было чужим. Оно не принадлежало ни Кацуки, ни Изуку. Оно было как баг в коде, как посторонний вирус в их общей системе безумия. Откуда оно? Это воспоминание не Изуку. Значит… оно принадлежит паразиту? Или еще хуже — оно из памяти самого Все-За-Одного, просочившееся через их связь? Неизвестность, эта новая, пугающая переменная, ударила по Кацуки сильнее боли. Он потерял контроль. Все его отчаяние, вся его паника, весь страх, что время уходит, сконцентрировались в одном последнем, животном порыве. Он взревел, вбиваясь в податливое тело снова и снова, в бешеном, рваном ритме, пытаясь вытрахать из него эту новую тайну, это чужое имя, пытаясь заполнить его собой настолько, чтобы ни для чего другого просто не осталось места. Он кончил с яростным криком, который был криком поражения. Он излился в него, но чувствовал себя опустошенным. Он отстранился, тяжело дыша. В зеркале на него смотрело его собственное лицо — лицо маньяка. И тело в его руках — пустое, обмякшее, с безразличными глазами, уставившимися в никуда. Куро вернулся, снова надев свою маску. Но под ней, Кацуки теперь знал, скрывается не только Изуку. Там есть что-то еще. Еще один призрак в их клетке на двоих. Часы на стене его разума тикали все громче, отсчитывая секунды до полного и окончательного провала.